Жанр: Любовные романы
Вызов врача
...бушку, убить. Подкараулить в подъезде и шандарахнуть по
голове гаечным ключом. Пришла, спряталась за трубой мусоропровода. Дождалась. Она
из лифта выходит... Я б ее убила. Но кто-то по лестнице стал спускаться, она здоровается,
а ты уже дверь открываешь. И тут я вас увидела... Ты к ней на шею бросилась, радуешься:
"Бабулечка моя любимая пришла..." И такие вы... Такие счастливые, любящие...
- Если ты собираешься оправдать свой поступок коварством бабушки, это напрасная
трата времени.
- Не собираюсь.
- Кроме того, ты быстро утешилась в новой страстной любви и опять вышла замуж.
- Я снова вышла замуж, когда тебе исполнилось восемь лет. Странно! Сама я такая
баба-пулемет, а мужья мои, что первый, твой отец, что второй, Володя, были тихими,
интеллигентными, очень спокойными и сдержанными. Откуда ты знаешь про мое
замужество?
- От бабушки. Думаю, она следила за тобой. И периодически сообщала нам
подробности твоей жизни, развратной и беспутной.
- Да уж, развратнее не придумаешь.
- Не строй из себя невинность! Я... я своими глазами... один раз подсмотрела за тобой.
- Ты? - подалась вперед Мария Петровна. - Ты приходила ко мне, доченька?
- Не смей меня так называть!.. Я подслушала бабушкин разговор по телефону и узнала,
где ты живешь... сидела во дворе и ждала. Долго ждала... уже все разошлись, стемнело, а я
никак не могла уйти, пока тебя не увижу. Потом ты пришла. С мужчиной. И вы
целовались. Вы целовались через каждый шаг. Вы целовались на детской площадке, на
качелях. Ты смеялась, дурачилась, он тебя обнимал, кружил, и вы все время целовались.
- Я целовалась с мужем!
- Не имеет значения! Для меня сейчас, а тогда... Все, проехали, прожили, забыли... И
разговор наш бессмыслен. Не хочу ничего знать о твоей жизни. Единственное, о чем тебя
прошу, - напиши заявление, перейди на другой участок, к другому врачу.
- Значит, ты не можешь меня простить?
- Простить? - невесело рассмеялась Ира. - Прощения, примирения - это из области
отношения людей. А ты для меня не существуешь. Тебя нет, и прощать или не прощать
тебя невозможно. Больная Степанова из семьдесят третьей квартиры, вздорная и
капризная. Первая в моей практике больная, с которой я решительно отказываюсь иметь
дело. Не перейдешь на другой участок, с работы уволюсь, но лечить тебя не буду.
- Ты меня ненавидишь. Это тоже чувство.
- Ошибаешься. Затаенная любовь, тоска, слезы, мечты, обида, ненависть - все
перегорело, все в прошлом. В Африке живут племена, которые едят человечину. Разве я их
ненавижу, собираюсь перевоспитывать? Я о них не думаю, мне дела до них мет.
- Сравниваешь меня с людоедами?
- Сравнение не в твою пользу. Вряд ли они своих младенцев едят. А живи ты в том
племени, мной бы пообедала.
- Глубоко ошибаешься!
- Нет, не ошибаюсь! Мне уже не восемь лет, и прекрасно знакомо чувство, которое
испытываешь к своему ребенку. Меня можно убить, но забрать у меня, живой, сына
невозможно. Буду драться, царапаться, ползти, зубами рвать чужие глотки, но не отдам
свою кровиночку. Свекровь, муж - да хоть весь свет пусть против меня ополчится, я
никого не боюсь, и никто меня не победит. Это не только эмоции, это и биология -
совершенно иррациональное, чрезвычайно дорогое и приятное чувство - материнство. Рефлек-сы!
- по слогам произнесла Ира. - А те, кто их лишены, - выродки.
- Вроде меня.
- Вроде тебя.
- Значит, у меня... у тебя есть сын? Сколько ему?
- Пять лет.
- Как его зовут?
- Колей.
- Как деда. А на кого он похож?
- Перестань! Воссоединения семейства не будет! И поддерживать с тобой отношения
не собираюсь!
На кого похож Коля, Ирина тоже часто себя спрашивала, и секунду назад получила
ответ. Коля, электрический мальчик, три тысячи вольт, похож на свою бабушку! И внешне
- те же кукольные карие глаза, круглые и блестящие, тот же подбородок с ямочкой,
которая появляется при смехе; и темперамент один в один - вчера в детском саду Коля
побил товарища, а потом отдал ему свой полдник, два дня назад наоборот - принес
девочке конфеты, а потом вылил ей на голову баночку с водой для акварели.
- А чем твой муж занимается? - спросила Мария Петровна.
- Он юрист.
- Живете все в той же квартире, в которую из коммуналки переехали? Николай, дед, с
вами? Ирина кивнула и невольно тяжело вздохнула.
- В двух маленьких комнатах, - поняла ее вздох Мария Петровна. - Кошкин дом,
теснота. Коленька ходит в детский сад?
- Да.
- В тот же, что и ты, сразу за булочной?
- Да. Слушай...
- А Коля уже хорошо разговаривает?
- Коля уже читает. С ним дедушка занимается.
- Наверное, без ума от внука.
- Не то слово.
- А я вот... Кроме тебя, после тебя... не получилось. Очень мы с Володей мечтали. Не
дал Бог. Забеременела, в Узбекистане, в глуши, пускали хлопкопрядильную фабрику.
Оказалась внематочная... Прямо во время совещания свалилась, кровища из меня хлынула,
как из резаного барана. А у нас и больницы еще не было, медпункт... До города не довезли
бы... оперировали... врачи сопливые, только после института, наркоз толком дать не
могли, но я от болевого шока сознание потеряла... Хоть жизнь, спасибо, спасли... на детях
- крест...
- И с тех пор, - предположила Ирина, - ты панически боишься любых хирургических
операций?
- Мне проще сразу в гроб лечь, чем еще раз увидеть эту круглую лампу над собой.
- Ясно.
- Ничего тебе не ясно!
- Ошибаешься! Но проблемы твоего здоровья я буду обсуждать только в том случае,
если ты сама о них заговоришь. Готова?
- Да плевать мне сейчас на здоровье, когда такой случай... когда ты пришла... мы
увиделись...
- Напоминаю: я пришла не по доброй воле.
- Плевать!
- Похоже, это было основным в твоей жизни.
- Что?
- Плевать. На людей, обстоятельства, пусть - на начальство, пусть - на...
- Ирочка...
- Да, да! И на меня тоже! Тридцать лет тебе было на дочь плевать с высокой горки. Как
же, пусковица! Звучит как "ослица".
- Ира! Но ты можешь хотя бы выслушать меня? Лысый попугай! Неужели тебе не
интересно, почему я поступила, как последняя шлюха подзаборная? Твоя сказочка про
отсутствие у меня материнских инстинктов - чушь собачья!
- Нет, не чушь!
- Чушь!
- Правда!
- Неправда!
- Не ори!
- Сама не ори!
- Ты говорила, что никогда не жалуешься? - напомнила Ирина.
- Говорила, - покорно вздохнула Мария Петровна.
- А чем сейчас занимаешься? По-моему, пытаешься меня разжалобить.
- Да я готова люстру съесть, только бы до тебя достучаться!
- Стучать можно в дверь или в окно, ломиться в скалу бесполезно.
- Значит, ты - скала? Ира, ты ведь понимаешь, что после нашей встречи не может все
остаться по-прежнему.
- Почему? Станешь досаждать мне?
- Дело не только во мне, но и в тебе. Мне кажется, нет, я уверена, что ты добрая,
отзывчивая... ты не сможешь как я... ты не сможешь меня бросить.
Несколько секунд Ирина смотрела на мать в изумлении, потом развела руками:
- Ну ты даешь! Молодец! Я не смогу ее бросить! Мамочку свою родную! Пошла ты
знаешь куда? Напряги свое сквернословие и договори фразу. Легко! Слышишь? Я тебя
могу бросить легко! Тысячу раз представляла: ты гибнешь, протягиваешь ко мне руки, а я
отталкиваю их. И мне нравились такие фантазии! Я убивала тебя сотнями способов.
- Не надо. Я тебе не верю. Не плачь!
- Она мне не верит! - Ирина вытерла ладошкой мокрые щеки. - Да мне плевать, веришь
ты мне или нет. Ты! Из-за тебя! Из-за тебя на мне проклятие! От первого моего крика -
проклятие. Ты думаешь, как относятся к ребенку, которого бросила мать? Его жалеют?
Да, жалеют, а еще ищут в нем изъян, гнильцу, порок. Раз его бросила мать, значит, с ним
не все в порядке, значит, он плохой, на нем проклятие. У меня подружка была в школе.
Дружили взахлеб, я ей тайну свою рассказала, что ты не умерла, как все думали, а бросила
меня. Потом размолвка у нас вышла, и она разболтала всем. Как они на меня смотрели!
Как шушукались! И все выглядывали - где же на мне метка дьявола. С тех пор у меня руки
дрожат, стоит чуть понервничать. Учительница на беседу вызвала, до нее слух дошел.
Утешить, поддержать меня хотела. А я вспоминаю тот разговор... О! Как стыдно было!
Меня стыд кислотой разъедал. Казалось, уже не осталось ни кожи, ни мышц, ни костей.
Один стыд. Она говорила, что дети за родителей не отвечают, я буду хорошей, если буду
себя хорошо вести, и мне надо постараться и не стать такой, как моя мама. Отвечают!
Отвечают дети за родителей! Я после того случая и бросилась к тебе. А ты целовалась!
Взасос! У каждого дерева!
Мария Петровна сползла с кресла и встала на колени, молитвенно сложила руки на
груди:
- Ирочка, доченька, прости меня! Прости! Думала, я одна страдаю. И что мой грех, мои
страдания как-то должны благом для тебя обернуться. Я думала, ты счастлива. Я боялась
разрушить твое счастье. Тебя боялась. К тебе как к божеству относилась и боялась
божества коснуться, осквернить его. А потом думать о тебе запретила. Да, как ты
говорила, нет ее, не было, умерла.
- Встань. Ты опираешься на обожженное колено. Произошло то, чего я меньше всего
хотела. Мы устроили душераздирающую сцену.
Мария Петровна качалась, билась головой о пол и причитала:
- Господи, виновата! Грех неискупаемый. Прости меня! Прости! Почему я тогда не
умерла? Зачем жила?
- Немедленно прекрати истерику! Или вкачу тебе снотворное! Уйду, и больше никогда
меня не увидишь! Хватит рыдать! Где у тебя платок? На, возьми мой!
Мария Петровна вернулась в кресло. Носовой платок, который дала ей дочь, был слегка
мокрым.
Ирочка вытирала им свои слезы! Мария Петровна прижала платок к губам. Невнятно
пробормотала:
- Девочка моя! Ненаглядная! Солнышко!
- Что ты там шепчешь? Лицо вытри! Нет, лучше отправляйся в ванную и приведи себя в
порядок. На чучело похожа.
- А ты не уйдешь? - робко спросила Мария Петровна.
- Я жду звонок, - нашла оправдание Ирина.
- Позвонить можно откуда угодно. Дай мне залог, - настойчиво пробормотала Мария
Петровна.
- Какой залог? Зачем?
- Можно я пойду в ванную с твоей сумкой? Без сумки ты ведь не убежишь?
- Привыкла у врачей вещи воровать.
- Без залога не сдвинусь с места! - жалобно, но твердо заявила Мария Петровна. - Хоть
паспорт дай, а?
- Не сходи с ума!
- С ума сойду, а с места - нет! Дай, пожалуйста, паспорт!
- Ересь какая-то! - чертыхнулась Ирина. Достала из сумки паспорт, протянула матери. -
На! Довольна?
- Спасибо, доченька! - Мария Петровна поднялась с колен.
- Не смей меня так называть! Сколько раз повторять? Марш в ванную!
Ирина отодвинула кресло от двери. Мария Петровна пошла по коридору налево, а
Ирина - направо, в кухню.
Если мать сказала правду и с утра она ничего не ела, сейчас лучше всех лекарств ей
поможет обед. Пища - отличное средство при невротических состояниях. Когда работает
желудок, психика отдыхает. У Ирины была одна больная с тяжелыми головными болями,
круглосуточно сидела на таблетках. Ирина рассказала ей, что хроники, мучающиеся
мигренеподобными болями, обычно сами подбирают средство облегчения. Одним
помогает горячий душ на затылок, другим массаж лица кусочком льда, третьим
горчичник, четвертым сытный обед. Та женщина оказалась из четвертых - у нее приступ
не начинался, если желудок полон. Бедняжка поправилась на двадцать килограммов,
постоянно носила в сумке печенье, шоколад, бутерброды, жевала круглосуточно. Но
испортившуюся фигуру она воспринимала как малую плату за избавление от страданий.
Ирина напомнила себе о том случае, чтобы мысленно утвердиться: помогаю
Степановой как врач, а не как заботливая родственница.
На кухне Ирина поставила чайник на огонь, сделала несколько бутербродов. На столе
лежала стопка купюр - плата за угощение. После секундного колебания Ирина затолкала
деньги в карман брюк.
6
Мария Петровна умылась и причесала волосы. Ирин носовой платочек спрятала за
пазуху, в лифчик.
"Будет спрашивать, скажу, не знаю, куда делся. Все равно воровкой прослыла. Одной
кражей больше, одной меньше", - думала Мария Петровна.
Ирина о платке не вспомнила, но про документ не забыла.
- Паспорт!
Мария Петровна отдала.
- Садись и ешь! - приказала Ирина, наливая чай в чашку.
- Не голодна.
- Честно: завтракала, обедала?
- Просто не хочу сейчас...
- Через не хочу! Или я уйду! Две чашки чая, четыре бутерброда - пока их не съешь,
никаких разговоров!
Мария Петровна покорно взяла бутерброд и откусила. Ирина пресекала все попытки к
общению, пока мать не закончила с трапезой. И только тогда спросила:
- Когда к тебе придет домработница?
- Какая к лешему домработница? Откуда у меня на нее деньги? Последние пять лет
живу на то, что продаю монеты из коллекции мужа, пенсия только в следующем году.
- Но ты же приняла меня за домработницу с лицом без высшего образования.
- Это... так. От стеснения. Ты совершенно не похожа на того лопоухого завхоза.
- Самое главное, что я на тебя не похожа.
- Ты похожа на бабушку. Ты очень красивая. Я родила бабушке ее двойника. То-то
счастлива была.
- У вас с бабушкой много общего. Конкретно - умение принимать тяжелые решения. Ты
в магазине хамоватой продавщице в глаз можешь дать, а бабушка разбирательствами
могла сна лишить. Ты головы рубишь сплеча, а она медленно отрезала. И все - по
справедливости, по вашей справедливости, по собственной морали. Вы, конечно,
личности. Раскольниковы в юбке или наполеоны. Все остальные - букашки, твари
дрожащие.
- Ты не любила бабушку? - встрепенулась Мария Петровна.
- Очень любила, не надейся. Но я всегда отдаю себе отчет и вижу, что тот или иной
человек собой представляет.
- Но тогда... тогда ее... ее ты можешь простить за то, что она сделала со мной, с моей
семьей, с моей жизнью, с тобой, в конце концов? Едрена вошь!
- Простить? И не подумаю. Переоценки ценностей хочешь? Не получится. Переоценка
- то же предательство. Не смей меня на него подбивать! Меня бабушка любила
самозабвенно. И ее любовь была как море для рыбы - без нее я бы погибла, выброшенная
на берег.
- А отец?
- Папа? Он чудный, абсолютно порядочный и достойный человек. Сие означает, что он
органически не способен на подлость, не может сознательно и в добром здравии нанести
кому-то удар. Поэтому твоим рассказам я не верю. Бабушка - другое дело. А папа подло
поступить с тобой не мог. Ты или врешь, или придумала оправдания, потом сама им
поверила. Эту тему мы уже обсуждали.
- Не вру. Он ведь тоже страдал. И свои страдания воспринимал как искупление и
оправдание. Логика у таких людей проста: мне плохо, значит, я не могу быть неправым.
Лью слезы - значит, я хороший. Слабые личности безошибочно определяют, где им будет
лучше. Сильный человек мечется, ошибается, зубы в крошку, а эти нюхом чуют, где
перинки подстелены. Твоему отцу лучше было с мамой, чем со мной. Я этого понять не
могла и бесилась. Он нежный, мягкий, нерешительный, ему уютнее с мамой, которая
брала на себя ответственность за каждый его шаг и чих. Я же требовала от него - хватит
болтать, давай дело делать. И он выбор сделал, не в мою пользу. Он себе не признавался,
это в подкорке сидело, в подсознании. Себя мучил, меня истерзал, утопал в словах -
правильных, высоких и... ничего не значащих. Пойми, я не хочу опорочить отца перед
тобой...
- И не выйдет! Ты хочешь, чтобы я что-то поняла, узнала, переосмыслила. А я не хочу.
Нет у меня мотива разбираться в перипетиях твоей жизни - она мне неинтересна. Твои
переживания не вызывают у меня сочувствия и сострадания. Возможно, это звучит
жестоко, но это правда. Еще раз повторяю: я не собиралась с тобой знакомиться,
оказалась в твоей квартире только потому, что никого из врачей уже не могла уговорить
заменить меня. Если бы я не пришла, ты устроила бы скандал, у меня возникли бы
неприятности на работе. Но в какой-то момент, наблюдая твое бахвальство и
паясничанье, я вдруг поняла, что таиться, скрывать от тебя правду унизительно. Не хочу
держать фигу в кармане, лучше ее...
- Ткнуть мне в нос.
- Верно.
- Это не фига! Сегодня произошло... Сегодня, может быть, самый счастливый день в
моей жизни.
- Пожалуйста, без патетики.
- Сама ее ненавижу. Но в такую минуту без патетики не получится. Ирочка! А разве то,
что мы встретились, не мотив?
- Отнюдь.
Зазвонил телефон, Мария Петровна ответила:
- Здравствуйте! Да, можно. Это тебя.
- Саша? - взяла трубку Ирина. - Ну что? Отек? Печально. Спасибо, я твоя должница.
Передам. Ты тоже своим кланяйся. Обязательно. Пока!
Мария Петровна взяла из рук дочери трубку, положила на рычаг. Снова повернувшись к
Ирине, увидела, что та сияет.
- Ура! Знай наших! - потирала руки Ира. - Пневмония! Двусторонняя! Я была права!
- Видишь, девочка, какая ты умница! - широко улыбнулась Мария Петровна. - Человека
спасла!
- Вот это вряд ли, - покачала головой Ира. - Он умирает. Тяжелый отек, вряд ли до утра
протянет.
Улыбка сползла с лица Марии Петровны.
- Чему тогда радуешься? Своему диагнозу радуешься?
Мать уже не походила на растрепанную и раздавленную старушку. Благодаря уколу,
питанию или силе воли постепенно обретала прежний вид. По-собачьи преданный и
просящий взгляд оставался, но теперь обозначились тревожные морщинки вокруг глаз.
Спросила, нахмурившись:
- Неужели для тебя, Ирина, профессиональное честолюбие важнее человеческой
жизни?
Внешние изменения, отметила Ирина, носят характер положительной терапевтической
динамики. И говорят они о крепкой психике и телесном здоровье. Как врач Ирина не
могла им не радоваться. Как брошенная дочь желала бы продлить мучения подлой матери,
которая, ко всему прочему, еще и упрекать осмеливается.
- Только не вздумай меня воспитывать! - огрызнулась Ирина. - Кто-кто, но не ты!
Оставь в покое мое профессиональное честолюбие! Я сделала все, что могла. Верно
установила диагноз, затолкнула старичка в больницу. Молодых умирающих не берут, а
стариков и подавно. Он им статистику испортит. Кстати, я оказалась у этого больного,
потому что задолжала визит, который тебе нанесла Стромынская. Родные могут подать на
нее в суд. Но до этого вряд ли дело дойдет. Скорее всего, они рады избавиться от обузы. И
чего ты хочешь от меня? Чтобы я слезы лила? Вот это будет действительно
непрофессионально. Да, горько, но смерть - атрибут моей профессии. Если я буду
рассматривать каждого больного как неповторимый венец мироздания, я так раскачаю
свою психику, что никого не смогу лечить. Для меня больной - это комплекс
физиологических процессов, в котором произошел сбой. Мне этот сбой необходимо
обнаружить и устранить. Причем работать приходится без инструкции производителя.
- Комплекс физиологических процессов, - повторила слова дочери Мария Петровна. -
Ты не любишь свою работу? Не вкладываешь в нее душу?
- А какого размера нужно иметь душу, чтобы хоть кусочек вкладывать в каждого
больного?
- Душа не буханка хлеба, от нее не отщипывают.
- Но она, как и хлеб, черствеет.
- Ты обо мне?
- У тебя вместо души булыжник, нечему засыхать. А я... После института и ординатуры
работала в отделении реанимации. У нас бригада была... С того света тяжелейших
больных возвращали... Другие уже давно бы аппараты отключили и на перекур ушли, а мы
бились как сумасшедшие. Пять раз за дежурство одежду меняли - промокала насквозь.
Второй такой бригады в Москве не было. Но реаниматологи - врачи без больших
гонораров. Переведут пациента в общую палату, там родные врачей одарят.
Реаниматологов никто в глаза не видит. У всех ребят были жены молодые и дети
маленькие. Двое парней ушли в челночный бизнес. Думали - временно, получилось - до
сих пор. Торгуют шубами в Лужниках. Один в коммерческой клинике бородавки удаляет.
Я перешла в другую больницу, тоже в реанимацию. А там... там как везде. Однажды...
жара была страшная. Спрашиваю коллегу: "Есть что-нибудь попить?" А он мне морс
клюквенный предлагает. "Сидорову из третьего бокса, - говорит, - родные присылают, а
ему уже не до морса, так что пей". Это... этот морс я никогда не забуду...
Ирина замолчала. Вспомнила, как пила морс, взятый у умирающего. Потому что
мучила жажда, и на сантименты времени не было - уже ввозили на каталке нового
инфарктника. Кисло-сладкий клюквенный морс подействовал на Ирину как мертвая вода
- все опротивело. Все - это работа вполсилы, когда не хватает лекарств, ломается
оборудование и гибнут люди, которых теоретически могли бы спасти.
- После того морса, - спросила Мария Петровна, - ты в участковые терапевты подалась?
Мать угадала верно. Но Ирина не собиралась подтверждать ее догадки. Да и вообще
напрасно разоткровенничалась. Нашла перед кем!
- Все-таки я верю, что ты очень хороший специалист! - убежденно произнесла Мария
Петровна. - Ира, ты знаешь, у меня... у меня...
- Ну, говори! - подтолкнула Ирина. Мария Петровна явно боролась с собой: открывала
рот и молчала, разводила руки и соединяла их в замок. Борьба не увенчалась успехом.
- Чепуха! Не обращай внимания! - уныло проговорила Мария Петровна.
- Трусишь? Но я до ночи здесь сидеть не намерена, пока ты созреешь. Да, я знаю, что у
тебя нашли рак щитовидной железы.
- Знаешь? Откуда? - изумилась Мария Петровна.
- Не во сне же твои диагнозы увидела! Разговаривала с врачами из ведомственной
поликлиники, где ты раньше наблюдалась. Зачем вырвала из медицинской книжки
заключение онколога? Ты его уничтожила?
- Нет, спрятала.
- Я все поняла еще час назад. Ты устраиваешь чехарду с врачами, потому что ищешь
того, кто мог бы тебя вылечить. Конкурсный отбор на владение секретом врачевания
проводишь? Операции смертельно боишься и надеешься на чудо.
- Не к экстрасенсам же мне обращаться. Я в них не верю.
- Веришь. Шиворот-навыворот, но веришь. Ищешь исцелителей среди фельдшеров
"Скорой помощи" и участковых терапевтов. Разумная образованная женщина, а ведешь
себя как невежественная баба! Отдаешь себе отчет, скольким людям своим мракобесием
нервы испортила? Думаешь, твои комплексы у тебя на лбу написаны? Врач видит, что ты
блажишь и издеваешься над ним. За что?
- Ладно, не снежные, не растаяли. Конверты с деньгами никому силой не пришлось
заталкивать, из рук выхватывали. Та, что в туалете сидела, еще и прибавку за вредность
просила. У меня больше не было, так она продуктами взяла.
- Нечего насмехаться над нищетой врачей!
- Не над нищетой их кошельков я насмехаюсь, а над нищетой мозгов.
- У самой от страха смерти мозги набекрень!
- Не боюсь я смерти! Непереносима мысль о беспомощности моего тела, гниющего
заживо.
- Нам дела нет, чего ты боишься!
- Нет дела? Ира, скажи, когда ты узнала, что у меня болезнь смертельная, тебе не
хотелось... ты не думала ко мне прийти?
- Зачем?
- Действительно, зачем? Я ведь в тайне все держала, словно не опухоль у меня, а
срамная болезнь или проказа. Не хотела, чтобы люди относились ко мне с брезгливой
жалостью.
- Потому что сама людей презираешь.
- Неправда!
- Правда! Человек больше всего не любит в других собственные недостатки. И меня
никогда ты по-настоящему любить не сможешь, потому что я всегда буду напоминать о
страшном грехе.
- Это ты у какого-нибудь Фрейда с арктикой вычитала?
- При чем здесь Арктика?
- Арктикой в народе лысину называют. Видишь, как много ты еще не знаешь. И Фрейд
тебя всему не научит.
- Твой случай и без Фрейда ясен. На краю жизни хочется обрести покой и прощение.
- Хочется, - кивнула Мария Петровна.
- Вернись к параграфу первому своего устава, - посоветовала Ирина.
- Какого устава?
- По которому ты жила. Параграф первый - у меня нет ребенка. Параграф второй - если
ребенок все-таки есть, смотри параграф первый.
- Думаешь, старые анекдоты перефразировать остроумно? Ира, ты сказала про край
жизни... Понять чувства человека, который одной ногой в могиле...
- Они мне неинтересны, твои переживания. Но как врач, я должна сказать...
- Не боишься на себя грех взять?
- Какой грех?
- Руку матери умирающей оттолкнуть. Мария Петровна протянула через обеденный
столик руки ладонями вверх, надеясь, что Ирина вложит в них свои ладошки. Ирина
демонстративно убрала руки за спину.
- Двадцатый раз тебе повторяю: нет у меня матери! И в моей мелкой, как ты считаешь,
душонке для тебя не найдется ни любви, ни сострадания, ни уважения - ничего!
Мария Петровна оперлась локтями на стол, сцепила пальцы, прижалась к ним
подбородком.
- И за гробом моим не пойдешь?
- С того света подсматривать собираешься? Не выйдет. За бананами тоже ко мне не
присылай.
- Это жестоко. Может, справедливо, но очень жестоко и больно. Ирина, у меня ведь
квартира, большая, министерская. А вы теснитесь, друг у друга на головах сидите. Я ее,
квартиру, вам, а вы, а ты... внук...
- Теперь ты пытаешься меня подкупить.
- Пытаюсь.
- Напрасно. Что касается квартиры, она все равно мне отойдет. Я - единственная
наследница, других детей и родственников нет, материнства тебя не лишали, и сама ты от
него не отказывалась, так что по закону после твоей смерти квартира - моя.
- И ты это давно знала?
Мария Петровна откинулась на спинку стула, зажала голову руками, словно хотела
удержать рвущиеся наружу горькие и страшные мысли.
- Естественно, - пожала плечами Ирина.
- Заранее все спланировала?
- Если в нашу суматошную жизнь не вносить элементы планирования и организации,
она приобретет характер хаоса.
- Твои отец и муж тоже на чемоданах сидят?
- Оставь в покое мою семью!
Мария Петровна резко встала, подошла к раковине, набрала из крана воды, жадно
выпила. Потом с размаху грохнула чашкой об пол, та разлетелась на мелкие кусочки.
- Ах, сволочи! Пирожок с пиявками вам в глотку! Я как Анна Каренина придурочная
бегаю перед поездом! Мечусь из угла в угол, стены грызть от ужаса готова. А они!
Родственнички! Дружная семейка потирает руки, ждет, когда я преставлюсь, чтобы
улучшить свои жилищные условия. Кукиш! Дулю! - Мария Петровна подскочила к Ирине
и ткнула ей в нос дулю. - Завещание напишу. Детскому дому! Церкви! Хрену собачьему!
- Делай как хочешь. У нас по конституции свободная страна. - Ирина отвела ее руку от
своего лица.
- По конституции? - продолжала кипятиться Мария Пет
...Закладка в соц.сетях
