Жанр: Любовные романы
Вызов врача
Наталья НЕСТЕРОВА
Каких неожиданностей можно ждать от рутинного визита участкового врача к
немолодой скандальной пациентке? Им ведь нечего делить? Во всяком случае, так
видится со стороны. Однако жизнь расставляет удивительные ловушки, в которые рано
или поздно угодит каждый заложник собственного прошлого...
Благодарность автора
Искренне признательна за консультации, советы, подсказки, особо - за радость
общения замечательным врачам:
Еловской Светлане Николаевне,
Солдатовой Татьяне Васильевне,
Солдатову Игорю Владимировичу.
Девочка пряталась за кустами. Дом построен и заселен недавно, молоденькие деревца
вокруг детской площадки никого не могли скрыть. Кусты тоже невысокие, но густые,
благодаря дружным весенним листочкам. Если стоять в полный рост, то голова торчит
над верхушками веток. Да и не выстоишь долго, а ждать девочка решила до победного
конца.
Почему так говорят: "победный конец"? Ведь победа должна обозначать новую
счастливую жизнь?
Девочка нашла деревянный ящик, поставила его в угол, который образовывали кусты,
уселась. Теперь ее не видно ни с одной стороны, разве только из окон верхних этажей
дома. Более всего боялась: спустится какая-нибудь сердобольная старушка, начнет
приставать с вопросами: почему ты здесь прячешься? Где твои родители?
Восьмилетние девочки не караулят по вечерам в засаде, а делают домашнее задание,
аккуратно, без помарок, выводя строчку за строчкой, наслаждаясь чистописанием, будто
вышиванием крестиком.
Девочка была одета в коричневое форменное платье, с белыми воротником и
манжетами, и белый фартук. Сегодня суббота, полагается надевать в школу белый фартук,
а не черный, как в остальные дни. Девочка пришла в этот двор сразу после школы. Ждать
пришлось долго. Очень хотелось пить, и еще в туалет. Но девочка терпела, не покидала
своего убежища. Листочек за листочком она выщипала в середине куста отверстие, через
которое отлично просматривались вход во двор, двери подъездов и детская площадка. В
поздних майских сумерках белый фартук светился ярким пятном. Девочка сняла фартук и
затолкала его в портфель. В окнах зажегся свет.
Ту, ради которой пришла сюда, девочка узнала сразу. По веселому заливистому смеху,
хотя никогда его не слышала, по лицу, плохо различимому в темноте, оттого непонятно -
похожему на единственный виденный снимок или нет. Но девочка почувствовала, как
внутри словно что-то оборвалось и безошибочно выкрикнуло: "ОНА!" Девочка припала к
амбразуре в кусте, не замечая колючих веток.
Женщина была не одна, со спутником. Они все время целовались. В подворотне дома,
потом прошли десять метров и опять целовались. В перерывах женщина хохотала,
веселилась, кружила на месте.
Мужчина ловил ее, подхватывал, и они опять сливались в поцелуе.
Девочка никогда не видела таких откровенных, взрослых, бесстыдных, долгих и частых
поцелуев. Она почувствовала, что заливается краской брезгливости и стыда.
Женщина очередной раз вырвалась из объятий кавалера, прибежала на детскую
площадку, села на качели, принялась раскачиваться. И все время смеялась! Взлетала
вверх, юбка легкого крепдешинового платья нескромно задиралась, женщина подевчоночьи
болтала голыми ногами и заливалась хохотом от веселья. Ее спутник подошел
и стал сильнее раскачивать качели. Женщина верещала от страха, но в ее визге было не
меньше счастья, чем в смехе. Потом он остановил качели, подхватил женщину на руки и с
притворной угрозой "Закружу!" стал быстро вертеться на месте.
Девочка думала, что так кружат только детей. Но с детьми так и не целуются после
веселой забавы. Девочка встала, от парочки ее отделяло метров пять. Женщина заметила
девочку и погрозила пальцем: не подглядывай! И в следующую секунду забыла о ней,
взяла своего кавалера под руку, тесно к нему прижавшись, и, воркуя, повела к подъезду.
- Мама! - глотая слезы, тихо позвала девочка.
Ее никто не услышал.
Мама, бросившая девочку восемь лет назад, была абсолютно счастлива. От ее счастья
дочери не полагалось ни малюсенького кусочка.
- Ненавижу! - произнесла девочка и пошла к арке.
Она мысленно повторила "Ненавижу!", наверное, тысячу раз, и это помогло не
расплакаться.
Девочка чувствовала себя больной и старой. Будто по-ребячьи игривая мать забрала у
нее детство, наградив собственной старостью.
Дома девочку ждали встревоженные бабушка и отец. На их расспросы, где пропадала,
девочка устало соврала, что была у подруги.
- Но как же так? - удивился отец. - Мы обзвонили всех твоих...
- Помолчи! - остановила его бабушка. Она хорошо знала свою внучку: если та не хочет
говорить правду, значит, имеет для этого серьезные основания.
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Засвистел чайник. Мария Петровна пришла на кухню и выключила газ. Который раз
кипятит! Сколько еще ждать?
Вернулась в комнату, села на диван, надела очки и стала читать журнал. Через минуту
сдернула с носа очки, отшвырнула журнал, решительно сняла телефонную трубку и
набрала номер. Занято! У них вечно занято!
С десятой попытки пошел сигнал вызова, и ей ответили.
- Поликлиника? - рявкнула в микрофон Мария Петровна. - Кто говорит? Регистратура?
Слушай, ты, регистратура... Да, больная Степанова! Да, пятый раз звоню! А ты деньги
получаешь за то, что со мной разговариваешь! Где врач? На вызовах? Пусть ногами
быстрее двигает, подохнешь, пока ее дождешься! Небось по магазинам шляется, а не по
вызовам... Это ты меня оскорбляешь, регистратура! Я? По голосу не больная? А кто две
"скорых" ночью вызывал? И нечего трубку бросать! Разбросались! - Мария Петровна
посылала проклятия, хотя ее уже никто не слушал. - Всю страну к чертовой матери
разбросали!
Мария Петровна опустила трубку на рычаг, подошла к письменному столу, посмотрела
на перекидной календарь. Первое декабря тысяча девятьсот девяносто девятого. И
единица с тремя девятками, как опрокинувшееся число зверя, и грядущий двухтысячный
год вызывали почти мистический страх вхождения в новую эру. Когда-то двухтысячный
казался страшно далеким. Двадцатилетняя студентка Маша Степанова кокетливо загибала
пальцы, подсчитывая: "В двухтысячном мне будет... пятьдесят четыре года! Это
невозможно!"
Подойдя к зеркалу, Мария Петровна повернула голову вправо-влево.
- Мне сорок пять! - произнесла она вслух. - И ни копейкой больше!
Вернулась к дивану, взяла очки, надела, снова подошла к зеркалу, закусила нижнюю
губу, рассматривая подбородок. Так и есть! Черный волосок.
- Сволочь! - обозвала его Мария Петровна, достала пинцет и выдернула.
Единственным признаком старости она считала эти предательские волоски, то там, то
сям вылезающие на подбородке. В молодости их и в помине не было, а теперь приходится
лицо полоть, точно грядку с сорняками.
Наконец, звонок в дверь. Мария Петровна на цыпочках побежала в прихожую, припала
к дверному глазку. На площадке стояла молодая женщина, варежкой стряхивала с шубы
снег. Мария Петровна бесшумно отодвинула с утра смазанную маслом задвижку и
побежала обратно. В коридоре, от поворота в гостиную, крикнула:
- Входите, не заперто!
У Марии Петровны большая трехкомнатная квартира в "сталинском" доме, если
кричать из комнаты, чтобы услышали на площадке, - глотку сорвешь.
В гостиной Мария Петровна плюхнулась в заранее приготовленное большое кресло,
укрыла ноги шерстяным пледом.
Врач задержалась ненадолго в прихожей (шубу снимала) и вошла в комнату. Молодая
женщина, невысокая брюнетка с короткой стрижкой, без укладки, которую бесполезно
зимой делать тем, кто вынужден много ходить по улице. Если бы не серьезно-хмурое,
профессионально строгое выражение лица докторши, ей можно было дать лет двадцать
шесть. Но кислая (как определила Мария Петровна) мина тянула на все тридцать с
хвостиком.
- Добрый день! - поздоровалась врач.
- Покажи руки! - потребовала Мария Петровна.
- Простите?
- Глухая? Руки покажи.
Врач усмехнулась, поставила на стул сумку, покрутила перед носом пациентки, руками
показала ладони и тыльную сторону.
- Довольны?
Ноготочки у докторши аккуратные, но не элегантные, а как у пианистки, которая не
может себе позволить длинных ногтей.
- Не больно-то у тебя руки трудовые, - оценила Мария Петровна. - Характеристику
принесла? Ре-зю-мэ? - по слогам, откровенно издевательски проговорила Мария
Петровна.
- Нет, не догадалась.
Врач ответила спокойно, как человек, готовый к выкрутасам собеседника. Так
взрослые разговаривают со вздорными детьми, с психическими больными и выжившими
из ума маразматиками.
- Бестолковая! - Мария Петровна точно обрадовалась возможности обругать человека,
и тут же произвела небольшой откат. - Мне плевать на характеристики. Я работника
насквозь вижу и быстро из тунеядцев стахановцев делаю. Объясняю условия. Три раза в
неделю по восемь часов. Моешь, убираешь, ходишь в магазин за продуктами, на почту, в
сберкассу, платишь за квартиру, готовишь еду, утюжишь белье, ну и прочая домашняя
белиберда. Оплата почасовая, минимальная, премии ежемесячные и ежеквартальные, в
конце года - тринадцатая зарплата, исчисляется по среднему заработку без учета премий.
- Все? - спокойно поинтересовалась доктор.
- Все! - вызывающе отозвалась Мария Петровна. - Торговаться будешь? Начинай!
Точно как Мария Петровна по слогам выговаривала "ре-зю-мэ", врач в аналогичной
манере, с нескрываемой насмешкой проговорила:
- Вы меня с кем-то спутали. Я, - ткнула себя пальцем в грудь, - участковый врач,
Кузмич Ирина Николаевна. Врача вызывали?
- Надо же! - всплеснула руками Мария Петровна. - А я думала, домработница, мне
обещали прислать. Внешность у тебя... так сказать, без диплома о высшем образовании.
Если последняя характеристика и не понравилась Ирине Николаевне, виду она не
подала, развела руками:
- Внешностью, как вы понимаете, обязана предкам. А на них суда нет. Мария
Петровна, где ваша медицинская карточка и заключения, оставленные двумя бригадами
"Скорой помощи", которые здесь побывали прошлой ночью?
- Ага, донесли? Вон там на столе лежат. А тебе донесли, что я прежде лечилась в
кремлевской поликлинике?
- Я в курсе. - Врач подошла к столу и принялась читать бумаги.
- И ушла из кремлевки сама! - говорила Мария Петровна, обращаясь к затылку
докторши. - Никто меня не выгонял! Выдумали - сокращение контингента! Лечить не
умеют, только диагнозы сочиняют. Не велик труд. Открывай учебник - и переписывай.
Главное - мужика на сохранение беременности не отправить. А женщину от простатита
не лечить. Алфавит вызубрил - все, считается, что врач. Рецепты выписывают по
шпаргалке, как аспирин на латыни пишется, - запомнить не могут.
Ирина Николаевна повернулась, посмотрела на Марию Петровну:
- Подобного рода рассуждения стали для вас поводом присвоить записную книжку
моей коллеги, которая сюда приходила? В книжке были прописи многих рецептов.
Усмешка молоденькой докторши Марии Петровне не понравилась, но торопиться
размазывать по стенке эту новую фифочку не стоило, можно и старую помянуть.
- Как той двоечнице только диплом дали? - всплеснула руками Мария Петровна. - В
голове одна извилина, и та в помощь кишечнику. Наверное, на экзаменах переписывала и
остановиться не может. Зачем мне ее шпаргалки?
- Именно после визита к вам книжка пропала.
- Сейчас новую пишет? Пусть, ей полезно материал повторить. Может, чему и
научится.
Несколько минут они молчали. Доктор перебирала бумаги, Мария Петровна
рассматривала ее со спины. Ладная фигурка. Росту среднего, в талии тонка, в бедрах не
шклява. Не то что некоторые современные девицы, худые и плоские, как недокормленные
беспризорники. Брючки на докторше наглаженные, но внизу усеяны круглыми кляксами
грязи - по улице находилась. В тапочки переобулась, а некоторые топают по квартире в
сапожищах, вытирай потом за ними.
- Что это? - воскликнула Ирина Николаевна. Она в изумлении поднесла листок,
который читала, ближе к глазам.
- Где?
- В вашей медицинской карте. - Ирина Николаевна повернулась к больной и потрясла в
воздухе картой.
- Тебе лучше знать. Твои коллеги-гробокопатели писали.
- Но это какая-то отсебятина, вставки!
- Комментарии, - язвительно уточнила Мария Петровна.
Такого Ирина Николаевна еще не видела! В строгий медицинский текст, поверх
строчек, со стрелочками, указывающими на место "комментария", были вписаны
издевательства. Выглядело это так:
"Состояние средней тяжести не до конца угробили. Кожные покровы обычной окраски
хоть с негром не спутали. Язык чистый, влажный можете им побриться, козлы! Живот
мягкий, безболезненный спасибо, клистиры научились ставить. Печень у края реберной
дуги а в ней вся ваша долбаная медицина и мать ее завполиклиникой! Нестабильная
стенокардия заботьтесь о стабильности собственной половой жизни, кастратыгиппократы!"
- Зачем вы испортили документ?
- Веселье нашло, то есть злость. Но ты мне морали не читай! Моя карточка? Моя! Что
хочу, то в ней и пишу.
- Писательница! - тихо, сквозь зубы, прошептала Ирина Николаевна. И громко
добавила: - Здоровье не повод для веселья! Тем более в вашем возрасте!
- В каком таком моем возрасте? Ты знаешь, сколько мне лет? Да мы с тобой почти
ровесницы!
- Год рождения вы только тут, в карточке, подтерли или в паспорте тоже?
- Ты врач или милиционер? Может, добровольная помощница правоохранительных
органов? Иди, валяй, настучи про меня прокурору, сексотка!
Ехидные выпады Марии Петровны если и ранили докторшу, то внешне это не было
заметно. Ирина Николаевна не вспыхивала от обиды, не поджимала губ, не метала из глаз
гневные стрелы. Но и молча терпеть хамство пациентки не собиралась. Сказала
докторски-учительским строгим, но равнодушным тоном:
- Вы все время пытаетесь оскорбить и унизить меня. Напрасно. Напоминаю: вы
обратились за помощью, я пришла сюда, чтобы эту профессиональную помощь оказать.
- Давай, оказывай.
- На что жалуетесь?
Вопрос Марии Петровне явно понравился, и она ударилась в нравоучения:
- Барышня, запомни! Степанова никогда не жалуется. Даже в магазине. Вот в глаз дать
могу, если словами не понимают. На меня за всю жизнь знаешь сколько жалоб и
анонимок написали? Как собрание сочинений Вэ И Ленина. У меня выговоров было
больше, чем правительственных наград. Помру - ордена на подушечках понесут. А
выговоры, где они? На подтирки пошли. Девушка никогда не жалуйся. Один раз дала
слабинку, другой раз слезу пустила - все, пиши пропало. Затрут, в фарш перемелят,
сделают из тебя котлеты, сожрут не подавятся.
- Представляю, сколько ты таких котлет проглотила, - опять чуть слышно произнесла
Ирина Николаевна.
- Что ты там бормочешь? Не слышу, говори громче.
- Во-первых, я вам не барышня и не девушка. Во-вторых, попрошу мне не тыкать. Я
врач, а не ваша домработница.
- Ой-ой! Какие мы строгие! - пропела Мария Петровна. - Да я со всеми на "ты".
Министр мне тут как-то говорит: "Вы, Мария Петровна, одна из немногих, кто ко мне на
"ты" обращается". А я ему: "Ты ж верующий, видела по телевизору, как в церкви к
президенту со свечкой протискивался, локтями других отпихивал". Поняла?
- Нет.
- Министришка тоже не понял. Он, казнокрад паршивый, с Богом как разговаривает,
когда лишний миллион вымаливает? На "ты". А его, значит, выше, чем Бога, ценить надо.
- Но ведь и вы не выше Бога? Или другое мнение имеете?
- Не имею. До Бога или до святой мне как паровозу до балерины.
- Зачем ТЫ вызвала врача? Что ТЕБЯ беспокоит?
Ирина Николаевна не просто подчеркнула голосом "ты" и "тебя", на каждом слове
глаза ее чуть расширялись, брови вскидывались. "Тыканье" походило на пощечину. Но
Мария Петровна не обиделась, наоборот.
Крепкий орешек, подумала она. И одобрительно кивнула:
- Характер показываешь? Валяй. Те двое, что до тебя из районной поликлиники
приходили, тюфяк да кисель, рохля да мямля. Одна из них даже истерику закатила.
- Еще бы, ведь вы ее в туалете заперли. У человека двадцать больных на приеме,
десяток вызовов. А ПОЖИЛАЯ пациентка с признаками легкого маразма утверждает, что
у нее в унитазе лежит солитер, требует удостовериться и на два часа запирает доктора в
туалете.
- На двадцать минут. Нечего было мне как школьнице выговаривать: вы не сдаете
анализы, не выполняете предписания. Катись ты со своими рецептами!
- Пожалуй, я так и сделаю. Поскольку у вас нет жалоб, и вы вызываете врача
исключительно для того, чтобы потешить себя и развлечься, в моем присутствии нет
необходимости. Вам нужен не терапевт, а психиатр.
- Были психиатры, обследовали. Нашли абсолютно здоровой, кроме некоторой
повышенной эмоциональной возбудимости, которая выражается в использовании
ненормативной лексики. А чего тут удивляться? Когда родителей репрессировали, меня в
деревне спрятали. Там слова никто не говорил, чтобы к нему матюка не пристроить.
Представляешь, я в восемнадцать лет приехала на рабфак поступать и так материлась, что
фронтовики рты раскрывали. Вернее - закрывали.
- На молодых людей это, конечно, производило большое впечатление.
- Неизгладимое.
Мария Петровна отчетливо видела, что докторша желает свести общение к
формальному, но срывается, невольно отвечает и вступает в разговор. Хоть и крепкий
орешек, да зеленый еще.
- У меня всю жизнь, - продолжала Мария Петровна, - отбоя от мужиков не было, как
пиявок их от себя отрывала. Иначе и быть не могло. Ты бы меня видела в молодости!
Сокрушительное сочетание: с виду воздушная тургеневская барышня, а внутри трактор на
гусеничном ходу. Не из тех я была, что на диванчиках с пяльцами сидят, о прынце
мечтают. На кой черт они прынцу нужны? У него зарплата меньше, чем у жены. Прынцу
подавай друга и соратника, который плечо подставит. Ему нужна здоровая крепкая
лошадь в соседнюю упряжку, а не трепетная лань. Хотя, конечно, желательно, чтобы
лошадка походила на нарядного пони.
- И где же ваши мужья и дети?
- Померли.
- И муж, и дети?
- Муж пять лет парализованный лежал. Инсульт. Чудной стал...
- А дети? - настойчиво перебила Ирина Николаевна.
Мария Петровна отвернулась, недовольно сморщилась и после секундной заминки
ответила:
- Не дал Бог детей.
- Понятно. С вашего позволения я помою руки. Где у вас ванная?
- По коридору налево вторая дверь. Правильно, помой руки, нечего меня грязными
лапать. Да смотри! - крикнула Мария Петровна вслед уходящей докторше. - Не сопри там
чего-нибудь! У меня парфюмерия дорогая.
Ирина в ванной открыла кран, посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали, заледенели,
как на жгучем морозе. Только мороз был не внешний, а внутренний, тек по венам вместо
крови.
Хорошо держалась, можно себя похвалить. Вот только предательский тремор рук. Они
всегда так ведут себя в минуты большого волнения. На экзамене в институте
преподаватель однажды возмутился: "Что за вульгарная манера - отвечать и держать руки
в карманах!" Ирина молча положила перед ним руки на стол, ладонями вниз, пальцы
отбивали дробь. "Извините!" - стушевался преподаватель.
Маленькая удача: пальцы начали вибрировать после того, как Степанова попросила
показать руки в самодеятельном спектакле "разве ты не домработница?".
Под струёй горячей воды Ирина ожесточенно массировала кисти. Пальцы покраснели,
кажется, немного отпустило. Она закрыла кран, посмотрела на хозяйские полотенца:
прикасаться к ним противно. Достала из кармана брюк носовой платок, вытерла руки,
промокнула лицо. Своему отражению в зеркале проговорила, как заклинание:
- Это только вздорная больная старуха! И все! Меня с ней ничего не связывает! Ничего!
Когда работала в градской больнице, лечила вонючих бомжей. Представь, что это
бомжиха, просто ее отмыли.
По длинному коридору Ирина возвращалась в гостиную. Руки не дрожали, но казалось,
вибрирует сознание, гудит, как трансформатор, который должен понизить напряжение.
Так бывает при эмоциональном накале, когда испытываешь сильное волнение и
вынужден тщательно скрывать его. От "трансформатора" подается "ток" только к одной
мысли, яркой неоновой вывеске:
"ЛУЧШЕ ТЫСЯЧА БОМЖЕЙ, ЧЕМ ОДНА МАРИЯ ПЕТРОВНА СТЕПАНОВА".
Перед тем как открыть дверь, Ирина глубоко вздохнула и сказала себе: "Погаси
лампочки на вывеске и не ври себе. Если бы ты не испытывала жгучего интереса, в пять
минут свернула бы визит".
Когда Ирина вернулась, Мария Петровна уже перестала изображать прикованную к
креслу инвалидку, стояла посреди комнаты, одергивала платье.
- Раздевайтесь, - велела Ирина.
Про себя отметила, что старуха отлично сохранилась. Не толстая, но крепко сбитая,
мягкие округлые линии плеч, груди, бедер не расплылись, трикотажное платье
подчеркивает плавность и женственность фигуры. И никакая она не старуха, хотя
мысленно Ирина предпочитала называть Марию Петровну именно так.
Ирина перевидала сотни больных, сотни голых человеческих тел. Но ее почему-то
всегда умиляли старухи, среди которых часто встречались замаскированные одеждой
молодые женщины. Лицо в морщинах, руки от кончиков ногтей до ключиц, ноги от
щиколоток до колен - дряблые, темные, в пигментных пятнах. А торс и бедра, которые не
подвергались солнечному облучению, мелочно-белые и удивительно молодые. Наверняка
и Мария Петровна такая, но никакого умиления по отношению к ней Ирина не
испытывала. Подошла к столу, вытащила из сумки фонендоскоп, повесила на шею, взяла в
руки аппарат для измерения давления.
Раздеваться Мария Петровна не собиралась. Так и заявила:
- И не подумаю!
- Очень мило! - усмехнулась Ирина. - Зачем вы меня пригласили?
- Тебя лично никто не приглашал.
- Что вы хотите этим сказать?
- Я приглашала хорошего врача.
- Зачем?
- Чаю попить! - с вызовом ответила Мария Петровна.
- Чаю? И только?
- Можно с вареньем, с бутербродами. Ты не очень прожорливая?
- Я вообще пациентов не объедаю и чаи с ними не распиваю. Ошибочку допустили,
гражданка.
Ирина сняла с шеи фонендоскоп, затолкала в сумку. Следом упаковала тонометр,
громко и резко застегнула "молнию" на сумке.
- Уходишь? - спросила Мария Петровна.
- Мне здесь делать нечего.
- Ну, растудыть жабу через коромысло! Доктора пошли! Не послушала, давление не
измерила. Может, у меня криз?
- Врожденный, - тихо, точно самой себе, пробормотала Ирина.
Но Мария Петровна отлично услышала:
- Насмехаешься? А если я во врачебном уходе нуждаюсь?
- Об уходе отсюда только и мечтаю. Или вы сейчас же раздеваетесь, или я ухожу!
- Зачем я тебе раздетая потребовалась?
- Буду слушать ваши легкие и сердце.
- Чего их слушать? Они как у молодой лосихи.
- Гражданка Степанова! - тихо закипая, произнесла Ира. И далее говорила медленно,
чеканя каждое слово, будто у Марии Петровны имелись проблемы с восприятием речи. -
Вы... врача... вызвали. Следовательно... вас... что-то... беспокоит. Ответьте... пожалуйста...
на вопрос. Что... вас... беспокоит?
- Ты раньше не в психушке работала? - Мария Петровна покрутила пальцем у виска. -
Ты чего со мной как с дебильной разговариваешь? Или сама, часом, шизофрению
подхватила?
- Что... вас... беспокоит? - как автомат повторила Ирина.
- Тьфу ты, заладила! Аппетит меня беспокоит.
- Его отсутствие?
- Присутствие! С утра ничего не ела. Хватит лясы точить, пойдем на кухню чаю
попьем.
Мария Петровна развернулась и вышла из комнаты. Ирине ничего не осталось, как,
подхватив сумку, двинуться следом.
- Негодяйка! - прошептала Ирина. - Я тебе покажу шизофрению!
На кухне Мария Петровна разливала заварку по чашкам. На столе стояли тарелки с
сыром, ветчиной и бужениной, с рыбой, вазочки с вареньем. На плите начинал
посвистывать чайник.
- Никаких чаев и угощений! - твердо сказала Ирина. - В гости к вам не набивалась!
- А вдруг у меня диабет? - открыто насмехаясь в лицо Ирине, произнесла Мария
Петровна. - Укол сделала, и теперь, если не поем, окочуриться могу.
- У вас нет диабета.
- Откуда ты знаешь? Я же анализы принципиально не сдаю. Вот сейчас грохнусь тут в
коме, что будешь делать? У тебя же ничего нет. Доктора! Приходят, трубочки в уши
вставят и рецепты прописывают. Ты хоть знаешь, какие раньше доктора были? Они не то
что к больному, из дому без своей врачебной сумки не выйдут. А в твоем бауле что?
Прокладки да тампаксы, ну, еще шпаргалки. Садись, делай себе бутерброды, ешь.
- Не буду! За одним столом с ВАМИ я питаться не стану!
- Ой-ой! Какие мы строгие! Слушай, почему ты мне ТАК хамишь, словно право
имеешь? Что-то в тебе есть, - Мария Петровна неопределенно покрутила в воздухе
пальцами, - странное. Голуба моя! Не выпускай коготки, побереги их для другого случая.
Против Степановой ты как бобик против гиппопотама. Я чужие когти, на меня
нацеленные, с мясом вырываю!
- Усвоила, очень испугалась, - заверила Ира.
- Ты мне все время кого-то напоминаешь, но кого, вспомнить не могу. У меня
абсолютная память на лица. Имена путать могу, но если один раз с человеком словом
перемолвилась, запоминаю на всю жизнь. Я столько двойников знаю, хоть театр
открывай. Но ты... Что-то очень знакомое и очень неприятное, уж извини. Кто твои
родители?
- Не имеет значения.
- Подкидыш? Детдомовская?
- Нет, по счастливой случайности я воспитывалась не в детдоме.
- Что значит - по счастливой случайности? Кажется, вспомнила, мой зам по
хозяйственной части в Петропавловске. Степа... Степа не помню как. Ты на него похожа.
- Ошибаетесь.
- Жаль. Степа обладал уникальной способностью шевелить ушами в ритм любой
музыке. Даже Первый концерт Чайковского ушами отхлопывал.
- У меня нет музыкального слуха.
- У меня тоже. Выходит, ты своих родителей стыдишься?
- Мне не нравится этот разговор.
- Точно стыдишься. Чем они тебе не угодили? В начальники не выбились или эскимо
на палочке редко покупали?
- Считайте как угодно.
- Почему чай не пьешь?
- Я вам уже сказала...
- Экая упрямая! Как ослица! Не будешь питаться и я не буду. Подохну - тебе отвечать.
Предсмертную записку оставлю. Нет, ее ты можешь уничтожить. Позвоню.
На угловой полке стоял телефонный аппарат. Мария Петровна схватила трубку, стала
набирать номер.
- Катя? Это Маруся. Записывай! В моей смерти сегодня винить... Как тебя зовут
...Закладка в соц.сетях
