Жанр: Любовные романы
Бабушка на сносях
...не памятник! Антон! Я сейчас описаюсь, он с цветами!
Молодой человек, внешность которого я бы описала как табуретка с ушами,
действительно держал букет цветов. Трогательно: рука вытянута, словно капающее эскимо
держит, тюльпаны поникли, согнулись, смотрят в землю.
- На! - Он протянул Любе "букет" и уставился на меня. - Сорок минут стою, зимой
бы шары отморозил.
"Провинция, - подумала я. - Две провинции".
Но Антон мне понравился. Главным образом, потому, что я ему не понравилась. Он
смотрел на меня не отрываясь и не видел! Он видел только Любу. Оттопыренными ушами,
затылком, всем своим, как она скажет потом, "улыбающимся телом" - только ее! Чужая
любовь, зарождающаяся и мощная, какую трудно описать словами из-за того, что она
переливается северным сиянием, ни секунды не постоянна и в то же время очень прочна и
надежна, - это как электрическое поле, в которое ты шагнул.
Да и вызывали в те годы у меня интерес только люди, которые не проявляли рьяного
интереса ко мне. Я, наверное, не могла жить без воздыхателей, потому что они были всегда, но
уже утомили. Как в песне:
Ах, кавалеров мне вполне хватает,
Но нет любви хорошей у меня.
Люба тараторила со скоростью телеграфного аппарата:
- Это Кира, моя подруга (уже подруга!). Отгадай, где учится. Не поверишь, в самом
МГУ. Правда, красивая? Я как увидела, прямо присела - везет же некоторым! Но она простая,
ты не думай.
Кира, ты правда простая?
- Как валенок! - Я рассмеялась.
- Видал зубы? - восхитилась Люба. - Кира, покажи еще раз зубы, Голливуд отдыхает.
Ни до, ни после я не встречала женщину, способную при мужчине, в которого влюблена,
хвалить другую. Причем восхищаться искренне, без бабьих штучек, без напрашивания на
протест, мол, ты, а не эта красотка всех милее. Если Люба чему-то радуется, то без подтекста
или мыслей о выгоде. Если ненавидит - то наотмашь. Можно сказать, ее натура примитивна.
А можно - что она всех нас обогнала в эволюции души.
- До свидания! - попрощалась я. - Приятно было познакомиться.
Перешла бульвар, улицу Герцена, когда услышала "Кира!" и разбойничий свист. Они
стояли у ТАСС, через дорогу от кинотеатра повторного фильма (давно закрытого), по шоссе
непрерывно двигались машины. Антон, заложив пальцы в рот, пронзительно свистел.
- Стой! - орала Люба. - А телефон?
Машины остановились на светофоре, ребята перебежали через дорогу.
- Ты телефон свой не дала! - потребовала Люба. - Куда записать? Дай ручку!
Почему-то у нее не было сумочки. И она записала.., на руке Антона. Получилось как
татуировка, меня очень тронуло.
Люба позвонила через несколько дней:
- Записывай адрес общаги, с тебя бутылка красного, сегодня вечером.
- Чего красного? - не поняла я. - Вечер у меня занят.
- Вина красного или белого, чтоб не водки, водку пацаны купят, а я галушек
наварганила. Как не можешь? Ой! А я уже всем про тебя рассказала! Ой, Кирка!
Отец выбирал мне имя гладкое и прочное, чтобы у него не было вариантов. Но
ласкательных суффиксов родители обнаружили массу - Кирочка, Кирюшенька, Кирюлечка...
А в школе за худобу и долговязость завистницы девчонки звали меня Киркой, как инструмент
шахтера. Надо ли говорить, что вариант моего имени с уменьшительным суффиксом мне
крайне не нравился? Но Любино "Кирка" прозвучало как обращение младшей сестры.
Если сравнивать нашу дружбу с сестринскими отношениями (Люба тоже одна у
родителей), то роли постоянно менялись: то я оказывалась старшей, то она. Зависело от того,
кто кого на плаву держит. Так было и у нас в семье: то папа главный, то мама главная.
Наверное, это называется гармонией, которая есть равновесие.
Поехала я в общагу к Любе. Свадебным генералом или, точнее, слоном на ярмарке она
меня водила по комнатам и знакомила с подружками.
Потом сидели за столом, пили водку и "красное".
Бравые юноши-станкостроители, только захмелев, осмелели и начали приставать. Люба
кричала с другого конца стола:
- Антон! Чего там Петька к Кире клеится? Отлипни его! Нашелся кавалер! Для Киры!!!
Инициатором нашего общения была Люба. В ней непостижимым образом умещались две
страстные любви одновременно - к Антону и ко мне.
В ответ я не могла не вводить их в свой круг. Каюсь, был с моей стороны элемент
циркового представления: познакомьтесь, друзья, Люба и Антон, гости столицы, студенты
передовых вузов.
Антон учился в Керосинке, институте нефти и газа. Это сейчас туда очереди длиннее, чем
в театральный, а в семидесятые годы мало было охотников работать за полярным кругом в
вечной мерзлоте. В Любин станкостроительный и в Керосинку поступали московские
троечники и ребята из провинции. Лучшие ребята из провинции - они потом нам показали, кто
сколько может и стоит.
Когда умерла мама, я не зафиксировала момент появления Любы рядом. Я получила
страшный удар, падала навзничь. Люба меня подхватила и моего отца тоже. Ему было столько
лет, сколько мне сейчас, а я помню его старичком с дребезжащим голосом и дрожащими
руками. Он так и не оправился от потери.
Люба переехала к нам, стала нянькой, кухаркой и утешительницей. Утешала одной
фразой. Повторила ее, наверное, миллион раз: "Люди умирают!
Умирают, хоть ты их режь!" Она была поплавком, который тянул нас вверх, тренером,
который тормошил спортсмена в нокауте, детсадовской воспитательницей, которая следит за
режимом сна и приема пищи. В такой замечательной обстановке протекал их праздник любви с
Антоном.
Вечерами он сидел на нашей кухне и переписывал конспекты работ Ленина, Маркса и
Энгельса.
Хотя мы были технарями, каждый семестр включал общественную дисциплину:
исторический материализм, марксистско-ленинскую философию, историю КПСС, критику
буржуазных теорий. На экзамен нужно было приносить по десятку конспектов работ классиков.
Никто этих работ не читал, списывали друг у друга, не вдумываясь, что там Ленин не поделил с
Каутским.
Если меня спросить, чем наше поколение отличается от поколения наших детей, то я
вспомню это тупое переписывание абракадабры. Мы воспитаны на бесполезной работе. Мы
прокладывали себе путь, не спрашивая, кто вешки установил. Мы терпеливы в глупости и
закалены в мартышкином труде. Мы выносливы, как бедуинские верблюды в пустыне. А наши
умные дети, знающие в совершенстве языки, подключенные кровеносной системой к
компьютерам, хотят все и сразу, с вечера на утро. Они спрашивают "зачем?" в тех ситуациях,
когда мы не задавали вопросов, потому что слышали "надо!". Они думают, будто далеко
шагнули вперед в сравнении с нами. Шагнули. Только без панциря. Он у них не вырос, а у нас
броня ого-го!
На свадьбу Любы и Антона приехали их родные, ее - из Херсона, его - из Брянска.
Жили у нас, спали на полу. В туалет стояла очередь, на плите постоянно что-то кипело, по
квартире на веревках висело мокрое белье, балкон был завален мешками с картошкой и луком,
банками с консервами, холодильник забит рыбой и домашней колбасой.
Вечерами на кухне сваты, как называли себя родители Любы и Антона, хорошенько
выпивали - сдруживалась родня - и пели протяжные песни, украинские и русские. Соседи от
возмущения колотили по батарее. Сваты думали, что у москвичей принято перестукиваться в
двенадцать ночи, и вежливо стучали по радиаторам в ответ.
Этот цыганский табор вернул в наш дом жизнь.
Бытовые неудобства - мелочь по сравнению с жизнелюбием, которое заполнило нашу
квартиру до потолка. Нас с отцом сразу приняли в родственный круг. Меня до сих пор
называют Наша-Кирау-Москве. Отца чуть не женили. Он робел перед женщинами с пышным
телом и мощным южным темпераментом. Но какую-то маленькую, несожженную, часть его
души они радовали.
- Ото у нас есть одна вдовица, - сватали папу, - як и вы, Анатолию Петрович.
Женщина чистоплотная, курей разводит, шоб яйца на продажу. Свой дом, участок, садик,
виноградник имеются. Опять-таки от мужа остался мотор для лодки.
А лодки нет, схнила, врать не буду.
- Э-э-э, мэ-мэ-мэ, - мялся отец. - Я, право, вам благодарен за участие...
- Та какое участие? Я ж не себя! Ховорю - вдовица с курями.
Только папа отобьется от одной кандидатки, на следующий день ему другую
подсовывают, уже из Брянской области:
- Учительница младших классов, лет сорок, замужем не была, но не больная, так жизнь
повернулась. Жилищные условия - в отдельной квартире.
- Спасибо, - юлит папа, - но этот разговор несколько преждевременен.
- Никто не торопит. Значит, она вам напишет или вы ей? А лучшее - пусть приедет, тут
и познакомитесь.
- Нет! - испуганно вскрикивает папа. - He надо приезжать! Я напишу.., сам.
И осталось у нас несколько адресов, по которым, наверное, ждали и не дождались
женщины весточки от жениха из столицы. Папа ни разу не съездил ни в Брянскую область, ни в
Херсонскую.
Опасался активных свах да и плохо себя чувствовал.
Мы с Сергеем любили отдыхать у Любиной и Антона родни. Какие грибы под
Брянщиной! Какая рыба, арбузы, виноград и персики на Херсонщине!
Помню, первый раз приехали с мужем на Украину. Там все говорят полувопросительными
предложениями, приставляя в конце "чи шо?". Дождь пойдет, чи шо? Надо кавунов (арбузов)
купить, чи шо?
- Ничего не понимаю, - признался мне Сергей. - Какой-то артикль чишо.
- Или что, - перевела я. - Чи шо - значит "или что". Пойдем купаться, чи шо?
- Сначала чишо, потом купаться.
И с тех пор на нашем с ним языке "чишо" обозначало занятие любовью.
Конечно, и к нам приезжали. Не только прямые родственники Любы и Антона, но и
двоюродные братья и сестры их соседей ехали в Москву за дефицитными промтоварами, искать
правду в прокуратуре, поступать в институты. Эти нашествия не были нам в тягость, только в
корысть. Навезут продуктов на полгода и еще сокрушаются:
- Что ж вы в зиму без картошки? К поезду подойдете, я мешка три передам. Хватит?
Гости девушки и женщины обязательно устраивали генеральную уборку в квартире.
Приду вечером с работы - только руками развожу:
- Таня! (Галя, Маня, Света...) Ты на что время тратишь? Тебе к экзаменам готовиться
надо! И потолок побелила!
- Та я трошки прибралась. Люба ховорила, что вы борщ со старым салом не любите, чи
шо? Так я маслом подсолнечным заправила. А тюлевые занавески хладить или так повесим?
Гости-мужчины были исключительно рукастые.
После их отъезда в доме не оставалось ни одного капающего крана или висящей на соплях
розетки.
Не могу сказать, что мы скучали без гостей. Но когда их долго не было, нет-нет да заметит
Сергей или Лешка:
- Пылищи набралось, - и подражая украинскому акценту:
- Шо-то нихто з Херсону нэ еде.
Теперь перестали ездить вовсе. Старики умерли или одряхлели, молодежь отоваривается
на местах и поступает в свои национальные вузы. И все мы, спасибо перестройке, - как птицы
с выщипанными крыльями. Без маховых перьев летать нельзя.
Еще одно слово из украинского перешло в наш семейный язык, полностью изменив
значение. По-украински доба - сутки, цылодобово - круглосуточно. Но у нас цылодобово -
выражение крайней эмоциональной экспрессии, как положительной, так и отрицательной. Упал
кирпич на ногу - цылодобово! Выиграли в лотерею пылесос - цылодобово!
После свадьбы Люба и Антон два месяца жили у нас, никак не могли снять комнату. Они
вдребезги, на досточки, разрушили диван-кровать. Ночные звуки их бушующей плоти
разбудили во мне половой инстинкт. Раньше никакого биологического зова я не испытывала. А
тут прямо пылала огнем и скручивалась от томления. Как-то встала ночью воды попить. Папа в
проходной комнате плакал, уткнувшись в подушку. Я сделала вид, что не заметила. Выпила
воды, вернулась, подсела к нему.
Мы плакали обнявшись. Папа - в тоске по маме, я - не зная, куда пристроить свои
инстинкты. А в соседней комнате скрипел-грохотал диван...
Старшую дочь Люба родила на пятом курсе, защищая диплом. По списку она была
десятой, но, не дожидаясь очереди, обхватив живот, ворвалась в аудиторию:
- Я рожаю! Схватки! Скорей меня защищайте!
Дипломная комиссия перепугалась, и ей задали только один вопрос:
- Вы на какую оценку рассчитывали?' Люба не смогла сразу ответить, скривилась от
боли.
- Пять! - замахал руками председатель комиссии. - Вы получаете "отлично"!
"Скорую"! Девушка, только не здесь!
Еще сутки Люба пролежала в больнице, пока не родилась Алиска. Младшего сына,
Егорку, она родила уже на Севере.
Антона распределили в Сургут. Они жили в продуваемом бараке. Зимой до льда
замерзали стены, у детей с декабря по июнь зелеными вожжами из носа текли сопли. На три
летних месяца детей с Севера увозили в пионерские лагеря.
Я приходила на вокзал - увидеть, передать гостинцы. Поезда с детьми все шли и шли.
Радио объявляло: из Тюмени, из Мурманска, из Норильска, из Сургута... Поезда забитые
детьми, как в войну. Детям нужны солнце и фрукты. Я даже боюсь задать вопрос, где берут
сегодняшние дети-северяне солнце и витамины.
Летнего запаса здоровья Алиске и Егорке хватало до нового года, а потом снова -
бронхиты, гаймориты, ангины. У бабушки на каникулах они были загорелыми и крепкими, к
весне - дохлятиками.
Для Любы, выросшей на юге, круглосуточные полярные ночи, морозы и метели были
почти каторгой. Но за мужем она бы поехала и на каторгу.
Очень долго жизнь ребят напоминала мне борьбу за выживание. И все, что они теперь
имеют, заслужили по праву.
Антон успешно двигался по служебной лестнице, к моменту дележа нефтяного пирога
имел в руках большой ножик. Но из государственной корпорации не ушел, превратился в
метиса - гибрида олигарха и чиновника. Ребята вдруг разбогатели.
Конечно, деньги у них были всегда. Приезжали в Москву - шиковали, как капитаны
дальнего плавания. Но теперь денег стало не просто много, а не. переварить.
У меня же все катилось по наклонной: семья, работа, психическое состояние. Люба
приехала отправлять детей на учебу в Англию и покупать квартиру в Москве. Детей она
отправила, а первой квартиру купила мне. Возражения отмела с обидой:
- Неужели я бы от тебя не взяла?
- Хорошо, но только если ты и себе купишь апартаменты.
- Гроши кончились.
- Вот видишь!
Она набрала их сургутский номер:
- Антон! Кирка стоит в позе, можешь мне пять тысяч зеленых выслать, чтоб ее
распрямить?
Тогда, в начале девяностых, хорошая квартира в центре так и стоила - пять тысяч
долларов. Для меня эта сумма была не просто большой. Астрономической!
Люба купила четырехкомнатную квартиру на Ленинском проспекте. От меня десять
минут езды.
Но жила там недолго.
ПОДРУГА 2
Лет семь назад Люба поселилась на Майорке, на одном из островов Балеарского
архипелага, в Испании. Приезжает два-три раза в год, но никогда - зимой. Она натерпелась
холодов на всю оставшуюся жизнь. Антон к ней периодически, но не часто летает.
Не знаю, что произошло между ними. В своей семье не разобраться, что уж других
судить. Они не разводились, не ссорились, они по-прежнему муж и жена.
- Но почему? - пытала я Любу. - Как можешь ты допустить, что Антон приходит
вечерами в пустую квартиру? Как можешь ты без него существовать? Вы выдержали испытание
холодом, нищетой, болезнями детей, а богатством не выдержали?
- Оно рассосалось, - ответила Люба.
- Что "оно"? Любовь? Муж, дети?
- Все! Был тугой комок, стала тонкая пленка.
Такая тонкая, что и дыр не заметно. Да ты не переживай, у нас все отлично. Вот в Англию
полечу.
Барон охоту на лис завел. Костюмов специальных из сукна нашили, красное с белым и
при котелке.
Буду за лисами на лошади скакать.
Старшая дочь Хмельновых Алиса вышла замуж за обнищавшего английского барона. На
папины деньги баронесса отремонтировала родовой замок.
Теперь там какая-то помесь музея и отеля. Егорка Хмельнов ушел в бизнес. Что-то с
помощью папы отпочковал от российской промышленности и качает нашу нефть в Англию.
Наверное, Алиса и Егорка, которые для меня почти такие же родные, как Лешка, никогда
не вернутся на Родину. Мне от этого плохо. Мне кажется, будто их обокрали, хотя они
разбогатели.
- Почему Лешка не ездит к моим? - спрашивает Люба.
- Он ездил.., он весь в науке, ты же знаешь.
Лешка один раз наведал в туманном Альбионе друзей детства. Его приняли по первому
классу.
Вернулся, сказал: "Мне это неинтересно!" - и прекратил общение. Первый перестал
отвечать на электронные письма, даже на дни рождения забывает без моего напоминания
Алиске и Егорке позвонить. Они ему неинтересны. Точка. Кол на голове теши!
- Я никому не нужна, - Люба усмехалась, плакала без слез, - ни Антону, ни детям.
- Ты максималистка! Тебе подавай быть нужной на сто процентов, а восемьдесят, сорок
или тридцать тебя не устраивают! Дети выросли, у них своя жизнь, они не болеют и плевали на
наш жизненный опыт.
- Муж тоже вырос?
- А ты хочешь, чтобы он, как в двадцать лет, табуреткой с ушами торчал у памятника
Тимирязеву?
- Кирка! У нас все нормально. На других посмотреть, так они только зубами в глотку
друг другу не вонзаются. Вот и ты с Сергеем.., не смогла...
Но когда вакуум в двадцати или в шестидесяти процентах, надо его каким-то дерьмом
заполнять?
Вот я собой и заполнила.
- Ты себя называешь дерьмом?
- Не придирайся к словам. Лучше приезжай ко мне на Майорку! Все поймешь!
Но прежде, чем нанести визит, я регулярно общалась с Любой по телефону. Там у них
целая колония отселенных жен новых русских образовалась.
- Что вы делаете? - кипятилась я. - Прозябаете? Я читала в газете: тупеют, жиреют и
спят со своими шоферами.
- Про банкиршу Райку, что ли, написали? - живо интересовалась Люба.
- Меня не интересует Райка! Меня волнуешь ты! Чем у тебя день заполнен?
- Во-первых, дом и участок. Во-вторых, я стала писать.
- Кому?
- Писать - это рисовать, деревня! Беру уроки акварели. Еще хочу вокалом заняться,
диск свой иметь.
Как я поняла, маленькое сообщество российских женщин бесилось с жиру. То они
повально увлекались живописью, то музыкой, то делали пластические операции. Люба
приехала в Москву из Швейцарии, где ей утянули лицо и впрыснули какой-то распирающий
состав в губы. Я без дрожи не могла смотреть на ее губы - африканские лепешки.
- Через месяц, - хлопала Люба телячьими губами, - спустятся, в норму придут. -
Сама же подходила к зеркалу и ругалась:
- Половые губы на харю натянула, дурында! Может, их розовым перламутром
закрасить?
- Теть Люба! - веселился Лешка. - Только зеленым! Вы ж у нас хиппи, цылодобово!
Я все откладывала поездку к Любе. Не получалось денег скопить. Пока у нее не лопнуло
терпение - прислала мне два авиабилета, туда и обратно с двухнедельным интервалом.
Майорка - это сказка! Я вспоминаю о ней с содроганием. Я там, как выражается мой
сын, чуть адидасы не отбросила.
Рай невозможно описать, потому что слова черно-белые, не имеют красок и запаха.
Единственное, в чем я разочаровалась, когда мы ехали из аэропорта Пальма-де-Майорка,
столицы острова, так это в авторах Библии, которые нам рай в другой жизни придумали.
Халтурщики! Просто описали эту средиземноморскую благодать! Буйство зелени, цветов
разноцветье, яркая лазурь моря и воздух как вермут! Газообразный вермут! Его можно резать
на куски и продавать в полиэтиленовых пакетах.
К поездке я подготовилась. Все, что можно было прочитать о Майорке, прочитала.
- Мы находимся в столице? - Я листала блокнот. - Куда мы уезжаем? Я хочу
посмотреть здесь дворец Альмудайна, где жили короли-мавры, а впоследствии - короли
католические. На Майорке, - читала я, - оставили следы многие народы античности:
финикияне, византийцы, арабы. Интерес также представляют Кафедральный собор, здание
Консуладо-дель-Мар, монастырь Святого Франциска...
- Сеньора знает Майорку, - уважительно отозвался таксист.
Он говорил по-испански, Люба мне перевела.
- Сеньора - академике русо, - записала меня подружка в русские академики и забрала
у меня блокнот. - Все увидишь! И пещеры со сталактитами, и готические храмы, и
потрясающие пляжи с белым песком и сосновыми рощами, и аквапарки, и дельфинарий, и
черта лысого. Но сначала - домой! А в Пальму еще приедем специально, у меня программа
для тебя по часам расписана.
Программе не суждено было осуществиться.
По дороге в городишко, где обосновались русские дамы полусвета. Люба показывала
достопримечательности:
- Это вилла Майкла Дугласа. Смотри, смотри, на горе, видишь дом с колоннами? Там
принцесса Диана со своими бойфрендами тусовалась. А тут королевская семья любит отдыхать.
- Каких королей?
- Испанских, порсупуэсто (конечно)! - воскликнул таксист (хотя мы говорили
по-русски!). - Король Хуан Карлос и донья София, - произнес он с монархическим
восторгом.
Исторически на Майорке говорят на каталанском наречии, чистый испанский -
кастельяно - презирают. Поскольку остров живет туризмом, жители худо-бедно владеют
английским, французским, немецким и теперь русским. Словом, все друг друга понимают. То
есть понимают, что надо в этом интернациональном компоте.
- Вон, видишь, - показала Люба в окно, - вилла Клаудии Шиффер.
- Си (да)! - подтвердил таксист. - Ошень красивый!
Он вмешивался в наш разговор с доброжелательным нахальством, характерным для
южных народов.
- Милый домик, - похвалила я поместье, оставаясь к нему равнодушной.
Таксист пересыпает речь фамилиями знаменитых артистов, моделей, спортсменов,
наследников королевских кровей, чьи дома мы проезжаем.
Чужие дворцы, где кладовки стоят как вся моя квартира, зависти у меня не вызывают.
Глупая смазливая мордочка или накачанные мышцы обходятся дорого, и пусть. Я знаю многих
людей блестящего интеллекта, они едва ли не с хлеба на воду перебиваются - и не торопятся
мошну набивать.
Каждому свое: глупости - богатство, уму - покой.
Моя подруга Люба, естественно, вне счета.
Я начинала понемногу понимать ее. У этого климата и у этой природы хочется попросить
политического убежища. И ничего не делать. Просто жить: дышать и смотреть. Для
разнообразия выкинуть номер, накачать губы идиотским гелем или заняться акварелью.
Мы подъехали к Любиному дому, таксист выгрузил мой чемодан. Люба расплатилась.
Конечно, не вилла Клаудии Шиффер, но тоже красота. Дом с открытой верандой в глубине. К
нему ведет дорожка, по обеим сторонам которой пятна газона, обрамленные цветущими
кустарниками, цветами всех колеров. Цветов - море, как на кладбище в урожайный день.
Не иначе как за сравнение с кладбищем я едва не поплатилась - первый (по порядку) раз
чуть не погибла.
Прямо передо мной с неба упал снаряд. Чудом не задел. Я взглянула вверх.
Двадцатиметровый ствол кокосовой пальмы, наверху гроздь орехов Один метил мне в голову.
Кокосовый орех в оболочке, размером с хороший арбуз и твердости необычайной, килограмм
восемь, упал и даже не треснул.
- Е-если бы-бы, - заикалась я от испуга, - попал по башке, я бы по грудь в землю
ушла.
- Не-ка, - не согласилась Люба. - Просто голова бы раскололась.
- Хорошенькая перспектива! Ты зачем их тут насажала? С противниками расправляться?
- Это моя гордость! Кокосовые пальмы у многих есть, но только у меня орехи
вызревают. Поэтому и вилла называется "Кокосовый орех".
- Скольких твои орехи уже прикончили? Ты знаешь, что по крепости они как пушечные
ядра?
Распространялись по тропикам вплавь. - Из меня стали выскакивать сведения периода
преподавания в ПТУ. - Буря смоет, в океан унесутся, месяцами, болтаются, даже морская йода
в них не проникает!
Выбросит на другой берег, они приживаются.
- Ты, Кирка, - похвалила Люба, - как была умной, так и осталась. Хуан!!! - завопила
она неожиданно во все горло. - Хуан! Где тебя черти носят?
- Си, сеньора!
На дорожке показался загорелый юноша лет восемнадцати. Босой, единственная одежда
- шорты.
Молодой стройный Адонис испанской масти.
Они заговорили на тарабарщине. На смеси языков, из которых мое ухо улавливало только
русский.
- Тра-ра-та-ра-та дурак! - бранилась Люба. - Ри-ту-ру-ту-ру, моя подруга Кира. - Она
размахивала руками, показывая то на меня, то на упавший орех, то на гроздь, висящую на
уровне третьего этажа. - Тур-мур-пур тебя, козла, первого убьет.
- Ка-на-ва-па-па я ноу дурак, - отвечал Хуан, - ту-му-ру-пу, добро жаловать, сеньора
Кьирья. - Поклон в мою сторону. - Ле-ме-пе-ве я не козел, лу-ку-ни-фу, обоймется, сори,
обойдется!
- Неси чемоданы в дом! - на чистом русском гаркнула Люба, строго указала на крыльцо
и повернулась ко мне. - Как тебе это нравится? Он утверждает, что ветер все равно сбросит,
он, видите ли, сводку читал! А кому я лестницу специальную покупала?
- Не знаю кому. Кто такой Хуан?
- Как бы садовник и вообще по дому. Ты не представляешь! Свет не видел таких
ленивцев! Я каждое утро беру дубинку и гоню его на работу. А этот жеребец только о девицах
думает. У него их эскадрон!
- Зачем ты держишь плохого работника?
- Они бедные. Мать Хуана, Мария, каждую неделю у меня уборку делает. Только
соберусь его выгнать, она в слезы: "Сеньора! Пятеро детей, мал мала меньше, муж в море
погиб, Хуан старший, он кормилец!" Вот и терплю, нервы мотаю. Здесь у местных другой
работы нет, как виллы и туристов обслуживать.
- Ты добрая капиталистка, - похвалила я.
Пока мы разговаривали, я, поглядывая наверх, выбрала безопасное место, куда не мог
упасть орех-снаряд, и отошла. В Любином саду было так красиво, что не хотелось уходить.
Возле большого куста бугенвиллеи рос японский клен, по его стволу вилась лиана. Я сорвала
листочек, помяла в руках, понюхала.
Люба, живописующая свою трудную буржуазную жизнь, вдруг прервалась.
- Выкини! - велела она мне, показав на листочек. И снова завопила:
- Хуан!! Сучий потрох!
Иди сюда!
Хуан приближался медленно и безо всякого страха-почтения на лице. Потом Люба
расскажет, что во время визитов Антона садовник преображается. Ходит в комбинезоне и
обуви, по первому зову прибегает и в целом всячески изображает истового трудягу. Знает, из
чьего кармана денежки капают.
Они опять заспорили на своем международном языке. Теперь предметом спора была
лиана, листочек которой я сорвала. Ничего не понимая, уловив только "идиот" - "я не идиот,
сеньора", "сколько раз говорить?" - "говорить глюпость!", я их прервала:
- Л
...Закладка в соц.сетях
