Жанр: Любовные романы
Божественная Зефирина
..., мы не помешаем друг другу, — заключил Ла Палис.
Маршал оказался очаровательным спутником. Проезжая в сопровождении четырех
оруженосцев через богатый дичью лес Шамбор, Зефирина и Жак де Шабанн, сир де
Ла Палис, весело беседовали.
— Клянусь бородой папы, душенька моя, у вас самые прекрасные в мире
волосы и взгляд, способный погубить Святого Петра, Святого Иоанна и Святого
Павла вместе взятых. Клянусь моей душой, я хотел бы с вами полюбезничать в
этом лесочке, но я не смею превратиться в совратителя молоденьких девушек. К
тому же вашему батюшке это вряд ли понравилось бы. Итак, поговорим о
философии, раз уж вы такая ученая.
Упиваясь мыслью, что привела в смущение такого человека, как прославленный
маршал де, Ла Палис, Зефирина, обладавшая пытливым умом, расспрашивала его и
спорила с ним, давая точные и меткие ответы на любой вопрос.
— Какая умница! Клянусь Святым Иринеем, именно вас надо было послать на
переговоры с императором Священной Римской Империи.
— С его величеством Карлом V? А разве наш король не договорился с
ним? — осведомилась Зефирина.
— Боже в небесах, откуда вы свалились?
— Из монастыря, сударь!
— Черт побери, могу себе представить... Псалмы на целый день и ни
словечка о мирском.
— Так и есть, сударь!
— Как я глуп, ведь вы совсем молоденькая девушка... Мне надо было спеть
вам рондо, а не о политике говорить.
— Нет, сударь, расскажите мне, что происходит на белом свете. Правда,
это меня очень увлекает! — настаивала Зефирина, с блестящими глазами и
с оживившимся от беседы лицом.
Ла Палис покачал головой в бархатном берете с пером:
— Странная вы малышка... можно учиться в любом возрасте! Клянусь
честью, не знал, что нужно рассуждать о проблемах внешней политики, чтобы
соблазнить девственницу из этого нового поколения. Будь по-вашему,
прекрасная Зефирина! Я начну с самого начала и признаюсь вам, что мы здорово
сели в лужу!
— Мы?
— Королевство! — пояснил Ла Палис. — После битвы при
Мариньяно, дитя мое, король был самым видным и самым счастливым государем в
Европе, и наша страна была самой богатой... К несчастью, только пусть это
останется между нами, король Франциск, после смерти императора Священной
Римской Империи Максимилиана, вбил себе в голову, что добьется императорской
короны — избрания императором.
— Избрания?
— Ну да, избрания! В силу старинных обычаев по семь выборщиков от
Кёльна, Майнца, Бранденбурга, Пфальца выбирают императора Священной Римской
Империи. Король мог, конечно, сделать попытку, но я был одним из тех, кто
предупреждал его, что эта мечта — безумие! У императора был свой кандидат —
собственный внук Карл, наследник престола Испании, Фландрии и
Неаполитанского королевства... Этот холодный, спокойный, рассудительный
юноша — полная противоположность нашему очаровательному государю. Короче,
дорогая Зефирина, что должно было произойти, то и произошло: король напрасно
заплатил 514 тысяч флоринов, чтобы купить голоса германских князей, золото-
то они взяли... но проголосовали за Карла V! Не смотрите на меня такими
большими глазами, моя красавица, или, клянусь честью Ла Палиса, я за себя
больше не отвечаю!.. На чем я остановился?
— Вы сказали, что они проголосовали за Карла V, сударь, — ответила
Зефирина, которая не теряла нити беседы.
— Совершенно верно. Ну вот, моя дорогая, это и есть бочка с гусиным
пометом, простите меня за такое выражение, в которой мы находимся. Карл V
никогда не простит королю Франциску, что тот пытался похитить у него корону,
которой уже восемьдесят лет владеет его семья. Борьба двух монархов
неизбежна. Один из них лишний. Карл хочет изгнать Франциска из герцогства
Миланского, а Франциск хочет выставить Карла из Неаполя. Ну, что вы скажете
об этом безвыходном положении, прекрасная резонерка?
Зефирина нахмурила тонкие золотисто-рыжие брови:
— А какова роль короля Англии во всем этом, сударь?
— Английский король говорит, что вы столь же умны, сколь и красивы,
божественная Зефирина! — заявил Ла Палис, отвесив глубокий поклон.
Чтобы скрыть смущение, Зефирина звонко расхохоталась. Тряхнув золотисто-
рыжей гривой, она пришпорила коня и поскакала в сопровождении своего нового
друга к наполовину построенным башням, чьи белые стены заметила в просвете
между деревьями.
ГЛАВА XII
КЛЯТВА На огромной стройке в Шамборе раздавались звуки пил и молотков, звенели
кирки. Словно пчелы из одного улья, сотни славных малых — резчиков по камню,
каменщиков, мостильщиков и плотников, — гнули спины за несколько солей
в день, чтобы возвести сказочный дворец. Зефирина, восхищенная этим
зрелищем, с восторгом смотрела на гигантский фундамент и на уже возведенные
этажи здания, выраставшего на песчаной и бесплодной земле.
— Вон Клеман Маро, лакей короля.
Ла Палис указал на довольно молодого человека в сине-зеленой ливрее,
сидевшего на подножке какой-то повозки.
— Он немножко сумасшедший, немножко шут, немножко поэт, и еще, думаю,
лютеранин, — добавил маршал. — Но король его любит и прощает ему
все причуды.
Действительно, лакей-поэт, должно быть, был погружен в свои рифмы или в
увлекательное чтение, так как даже не поднял глаз от пергамента, который
держал у себя на коленях, когда Зефирина и маршал де Ла Палис спешились
рядом с ним.
— Мадемуазель де Багатель ищет короля, чтобы передать ему послание от
отца, господина маркиза, мой дорогой Клеман... Знаете ли вы, где его
величество? — спросил Ла Палис чрезвычайно любезным тоном.
Не повернув головы и не поднявшись, чтобы поклониться маршалу, как
полагалось сделать, лакей-поэт пробормотал:
— Его величество удалились вместе с добрым ветром судьбы.
Выслушав этот дерзкий ответ, Ла Палис скорчил Зефирине гримасу, что должно
было означать приблизительно следующее:
Я ведь вас предупреждал, что он
довольно странный!
А Клеман Маро, желая показать, насколько Зефирина и
маршал помешали его занятиям, громко произнес двусмысленную фразу:
— Афиняне, я признателен вам и люблю вас, но я скорее буду повиноваться
Дельфийскому оракулу, нежели вам...
Лакей-поэт перевернул лист пергамента, приготовившись читать дальше.
Ошеломленная подобной наглостью Зефирина набрала в грудь воздуха и
продолжила вместо него:
— Афиняне, оправдаете вы меня или нет, будьте уверены, что никогда я не
изменю своего поведения, пусть даже тысячу раз должен буду стоять перед
лицом смерти!
— Клянусь богом поэтов, мадемуазель знакома с Сократом! —
воскликнул Клеман Маро.
— Но сударь, — с негодованием возразила Зефирина, — отчего вы
думаете, что только род мужской обладает знаниями?
— Я не думаю, вовсе не думаю, мадемуазель, просто так оно и есть...
весьма часто женский разум помещается не в голове, а совсем в другом месте!
— Да? И где же это, сударь? — спросила Зефирина, выдавая полную
невинность своих пятнадцати лет.
— Хм!..
Внезапно смутившись, Клеман Маро обменялся взглядом с Ла Палисом. Последнему
успела надоесть греческая философия, и он не скрыл своего нетерпения:
— Все это очень хорошо, мой дорогой Маро, но известно ли вам — да или
нет, — где мадемуазель де Багатель может найти короля?
— Его благосклонное величество удалились, не известив меня о своей
судьбе, — повторил Клеман Маро. — Но для такой ученой девицы...
примите мои поздравления, мадемуазель! — лакей-поэт поклонился
Зефирине: — Вы, конечно, догадываетесь, что вечер... его величество проведет
в Кло-Люсэ!!...
Зефирина начала смутно догадываться о том, какую власть над мужчинами ей
дает ученость. Она поблагодарила находившегося на седьмом небе от счастья
Клемана Маро несколькими словами по-гречески, потом, направившись к
Красавчику, уже собиралась попросить Ла Палиса сопровождать ее в Кло-Люсэ,
когда услышала восклицание:
— Мадемуазель де Багатель...
Это был Гаэтан, весь в пыли. Он привез скатанные в трубку документы для
распорядителя работ на стройке.
Гаэтан! От волнения Зефирина до крови прикусила губу. Сердце отплясывало в
ее груди какую-то сумасшедшую сарабанду. У нее почти подкосились ноги в тот
момент, когда юный Ронсар склонился перед ней в поклоне:
— Мадемуазель... простите... Ваш покорный слуга!
Молодой человек был, видимо, озадачен, что встретил ее так далеко от
поместья Багатель без отца и без оруженосца. Было заметно, что присутствие
маршала смущает его и не дает высказаться. Зефирина, у которой порозовели
щеки и заблестели глаза, старалась сохранить хладнокровие. Сейчас ей
особенно была необходима ясность мысли. Гаэтан был здесь тоже совершенно
один. Это была неожиданная удача. Видя, в каком он замешательстве, Зефирина
поняла, что именно ей придется принять решение. Прежде всего следовало
избавиться от Ла Палиса, который, казалось, стал таким же прилипчивым, как
банка со смолой.
— Ну наконец-то, вот и вы, господин де Ронсар! — воскликнула
Зефирина так, словно у нее была назначена встреча с молодым человеком.
Опьянев от своих недавних успехов в красноречии, она несколько напыщенно
произнесла:
— Это настоящее уравнение Пифагора с параметрическим решением. Я ждала
вас в пункте X в Блуа, господин де Ла Палис, заменив вас в пункте У,
сопроводил меня сюда, вы возвращаетесь в пункт Z в Поссонньер, а я сама еду
в том же направлении в Кло-Люсэ. Смотрите, какая интересная задача с
прямоугольником квадратной формы... Едем, господин де Ронсар, в дороге мы
поговорим о математике...
Теперь, когда она скакала бок о бок с принцем своих грез, Зефирина приходила
в отчаяние, не в силах придумать, что еще сказать умного. Со своей стороны,
Гаэтан превосходил немотой рыбу. Напрасно щебетали в своих гнездах пташки,
напрасно благоухала жимолость — тяжелое молчание удручало Зефирину. Она
постаралась его нарушить несколькими остроумными замечаниями, но Гаэтан был
явно не склонен к беседе и отвечал односложно.
Подобное глупое положение вещей не могло долее продолжаться. Заметив на
опушке леса саманную лачугу, откуда выходила тоненькая струйка дыма,
Зефирина спросила:
— Не согласитесь ли вы, господин де Ронсар, остановиться на несколько
минут, чтобы раздобыть для нас стакан молока и буханку хлеба? Признаюсь вам,
что я ничего не ела с самого рассвета...
— К вашим услугам, мадемуазель! — откликнулся Гаэтан, спешиваясь.
Не зная, как следует себя вести, Зефирина покачивалась из стороны в сторону
в своем седле. Она видела, как Гаэтан беседовал с крестьянином. Мужчина
услужливо склонился и тут же принялся доить свою козу.
Внезапно Зефирина пошатнулась от пронзившей ее боли; у нее вновь заболела
голова, и боль была еще сильнее, еще острее, чем прежде. У нее было
ощущение, будто ей шилом пронзают череп. Зефирина сползла с седла на землю;
двигаясь осторожно, словно сомнамбула, она подошла к колодцу, чтобы выпить
немного воды и смочить себе виски.
Склонившись над краем колодца, Зефирина вздрогнула. Собственное отражение
затягивало ее в глубину вод, в то время как чей-то нежный голос шептал:
Зефирина... Зефирина...
— Осторожно, вы можете упасть!
Крепкая рука Гаэтана ухватила ее в тот момент, когда она была готова упасть
в колодец. У нее стучали зубы.
— Вам плохо, мадемуазель? — спросил Гаэтан, заметив ее бледность.
Зефирина не села, а рухнула на бревно.
— Нет, это так глупо! Не знаю, что со мной... Сегодня у Меня много раз
начинала болеть голова...
Откинув голову назад, она оперлась о ствол дерева, и ее золотисто-рыжие
кудри, спутавшиеся во время скачки, рассыпались по плечам.
— Пустяки, вас просто одолел голод. Вот держите, ешьте и пейте!
Гаэтан протянул ей миску, наполненную душистым, теплым и пенистым молоком.
Зефирина выпила с жадностью. Чувствуя на себе нежный взгляд юноши, она
проглотила булку ячменного хлеба и кусок сала, подаренные добрым
крестьянином.
— Теперь лучше? — спросил Гаэтан.
— Да, гораздо лучше...
— Знаете, иногда вы меня даже немного пугаете... — прошептал
Гаэтан, усаживаясь рядом с девушкой.
Зефирина только что закончила пиршество, съев все до последней крошки.
— Пугаю?
Она сидела, открыв рот и глядя на юношу с оторопелым видом, так что
выглядела почти смешной. Гаэтан кивнул:
— Да, черт побери! Вы слишком ученая, слишком умная для меня, Зефи...
Я... как вам сказать... Я чувствую себя совершенно потерянным рядом с вами.
С тех пор, как я вас знаю... В особенности с тех пор, как я держал вас в
объятиях... Я мечтаю о вас! Но я всего лишь младший сын, мне предназначена
военная карьера, я недостоин вас, я только и умею, что читать да писать, я
не моралист и не филолог, не математик и не...
— О, Гаэтан! Гаэтан!.. — простонала Зефирина.
Изо всей его речи она уловила лишь одну фразу:
Я мечтаю о вас
. Губы у нее
тряслись, она дрожала всем телом. Захмелев от счастья, она вдруг поняла,
насколько опасно быть столь занудно-ученой с сильным полом. Это был урок,
который следовало запомнить.
— Бог мой, как вы ошибаетесь, Гаэтан! — возразила Зефирина со
слезами в голосе. — Я так одинока, так слаба. Это я нуждаюсь в вас, в
вашей силе... Я нуждаюсь в вашем покровительстве. О, Гаэтан! Гаэтан!
Зефирине хотелось прокричать о своей любви на весь лес. Она подняла на юношу
сияющие глаза. Гаэтан наклонился. Его губы коснулись волос Зефирины, ласково
притронулись к ее вискам, быстро пробежали вниз по нежной шейке. Его крепкие
руки любовно сжали ее талию. Она прижалась к горячей мужской груди...
Под звонкое щелканье дрозда молодые люди обменялись своим вторым поцелуем —
немного неловким, очень целомудренным, чистым поцелуем двух влюбленных
подростков... Цветы диких абрикосов нежились под лучами послеполуденного
солнца.
Гаэтан поднялся, ослепленный, рассматривал чудесное маленькое личико,
обращенное к нему.
— С этой минуты вы, Зефи, самое дорогое, что у меня есть. Клянусь своей
жизнью!
— Я люблю вас, Гаэтан! Я хочу быть вашей женой!
Прерывающимся от волнения голосом Зефирина поведала юноше о событиях,
вызвавших ее бегство, о причинах, заставивших ее искать встречи с королем.
— Я доставлю вас к нему, душенька моя, — пообещал Гаэтан. — Я
никогда особенно не любил вашу мачеху, а еще менее — ее отпрыска. Ничего не
бойтесь, мы не оставим вас в их когтях.
Словно желая скрепить печатью свои слова, Гаэтан поцеловал Зефирину в лоб.
Он уже собирался выпрямиться, когда Зефирина непроизвольным движением обвила
руками его шею. Истосковавшись по любви, внезапно найдя счастье на груди
этого юноши, она вновь искала губами его рот. В совершенной невинности своей
она закинула назад голову, раскрыла губы, готовая к бесконечному поцелую.
Гаэтан наклонился, чтобы поцеловать ее в уголки губ. Она задрожала,
затрепетала в его объятиях, и ей вдруг захотелось чтобы он укусил ее, впился
в нее зубами, был с ней резок, был груб.
Гаэтан побледнел. Высвободившись из ее объятий, он сделал несколько шагов в
сторону. Когда он вернулся к Зефирине, ее восхитительные зеленые глаза были
залиты слезами.
— Зефирина, что случилось? — воскликнул юноша, встав на одно
колено рядом с ней.
Зефирина замотала своей рыжей головкой:
— Вы меня не любите, Гаэтан!
— Я вас не люблю?
— Нет... вы бежите от меня!
Гаэтан сжал кулаки.
— Я так вас люблю, Зефи... что буду относиться к вам с почтением, не
притронусь даже поцелуем, пока вы не станете моей женой!
— Вы будете относиться ко мне с почтением и не притронетесь ко мне?
Ничего не понимаю из того, что вы говорите. Нет ничего неуважительного в
том, что вы меня поцелуете, если любите меня!
Она вдруг обнаружила в Гаэтане нечто непонятное. Ей просто хотелось
прижаться к нему, и она не видела, в чем же состоит затруднение.
Гаэтан ласково погладил шелковистую щечку. Очень сильный в свои семнадцать
лет, он внезапно ощутил чувство превосходства: он был молодым мощным самцом,
взявшим под свое покровительство невинную лань.
— Вы очень ученая во многих вещах, душечка моя, но не играйте с огнем,
или я за себя не ручаюсь. Я люблю вас и сейчас докажу это.
Лишь последние слова несколько успокоили Зефирину. А Гаэтан вытащил кинжал,
который носил с собой.
Быстрым движением он провел острием клинка по своей руке, оставив на ней
короткий надрез.
— Вы не боитесь, Зефи? — спросил юноша.
— Нет... — ответила Зефирина.
На самом же деле она пришла в ужас, однако закрыла глаза и храбро протянула
маленький кулачок. Когда она вновь открыла глаза, на ее молочно-белой коже
поблескивало несколько капель крови.
— Клянусь Святым Граалем Иосифа Аримафейского в том, что я, как
достойный рыцарь и благородный дворянин, клянусь своей кровью и кровью дамы
— властительницы моих дум, что буду защищать ее от врагов, что буду почитать
ее и беречь до самого дня нашей свадьбы... И что бы ни случилось, клянусь
перед Богом и перед людьми никого не брать в супруги кроме нее!
Гаэтан посмотрел на Зефирину. Теперь настала ее очередь произнести клятву.
Она уверенно повторила:
— Клянусь Святым Граалем Иосифа Аримафейского в том, что я, как девушка
благородного происхождения, клянусь своей кровью и кровью рыцаря —
властителя моих дум, что скорее погибну, чем буду принадлежать другому, что
буду ему перед Богом и людьми нежной и верной супругой, даже после смерти!
Молодые люди смотрели друг на друга, слишком взволнованные, чтобы говорить.
Они держались за руки, с которых стекала соединявшая их кровь.
Бросив быстрый взгляд на примитивные солнечные часы, укрепленные на стене
лачуги, Гаэтан первым пришел в себя.
— Дорогая, нам предстоит еще два часа пути, чтобы добраться до цели. В
дороге мы решим, как нам следует себя вести...
ТАЙНА ДЖОКОНДЫ — Что я могу сделать для вас, юный девица?
Задав этот вопрос с каким-то певучим акцентом, старик обтер измазанные в
гончарной глине руки о свою длинную белую бороду.
Зефирина соскочила с Красавчика. Уже опускались сумерки, когда они с
Гаэтаном добрались до замка Кло-Люсэ.
Молодые люди выработали план поведения: Гаэтан будет ждать Зефирину в хижине
лесника на опушке парка, а девушка отправится к королю одна, если, конечно,
монарх все еще был здесь.
— Я Зефирина де Багатель, и я прошу вас извинить меня, мэтр Леонардо да
Винчи.
Слегка оробевшая Зефирина узнала великого художника, который сам только что
открыл ей дверь.
— Господин Клеман Маро уверил меня в том, что его величество заедет
повидать вас сегодня вечером и...
— Ну да! — прервал ее Леонардо да Винчи, — вот какая
прекразный позланниц... Король еще не приехал... Входьите, юный дзевиц,
входьите... Я есть очьярован таким кразивым лицом...
Не поднимаясь на крыльцо, Зефирина вслед за мэтром Леонардо вошла в нижнее
помещение замка, выходившее прямо во двор. Картины, скульптуры, рисунки,
макеты, наброски людей-птиц или пушек, изрыгавших огонь и железо,
загромождали эту большую комнату, превращенную в мастерскую.
— Садитесь... и в свою очередь извиньите менья, очаровательная гозтья,
я очень торопльюсь закончить эту картину, так как мнье осталось не так уж
дольго джить!
Все это было сказано очень веселым тоном, в котором не звучало никакой
грусти по поводу собственной участи. Забыв о Зефирине, старый художник вновь
склонился над своим полотном.
Внезапно почувствовав себя очень усталой после долгой верховой езды,
Зефирина расположилась в одном из кресел. Равномерное движение тяжелого
маятника стенных часов убаюкивало ее. Она видела Леонардо да Винчи со спины.
Жестами, которые с возрастом стали замедленными, он заканчивал портрет
женщины с черными волосами, прикрытыми тонкой мантильей. Портрет поразил
Зефирину. Она заметила, что в загадочном взоре женщины на полотне таилось
несомненное сходство с черными глазами
этой Сан-Сальвадор
. Напротив,
широкая улыбка, открывавшая неровные зубы, совершенно не была похожа на
улыбку доньи Гермины.
Где-то вдали пробило пол-седьмого. Гаэтан, должно быть, волнуется, сидя в
своем убежище, Гаэтан... Гаэтан... С улыбкой на устах, Зефирина не могла
удержаться, чтобы в глубине души не повторить имя юноши. Она улыбалась
своему будущему, своей клятве и огромной тайне любви.
Вдруг Леонардо еле слышно произнес:
— Не двигайтесь, девушка, радьи Бога, не двигайтесь, не жевелитесь
более... Вот она, моя улыбка... та самая, что я изкал всьегда... Настоящая
улыбка льюбви... Вот он, мой жедевр... Самое прекрасное создание в мьире...
Я взьял лоб у Лоренцо Великолепного... глаза — у прекразной кньягини
Фарнелло... нос — у Монны Лизы... руки — у моего злавного Робертино...
благодарья вашей улыбке, я скоро закончу этот жедевр красоты... Ах, Бога
ради, улыбайтесь... улыбайтесь... Вот так! Вы божественная...
божественная...
Он совершенно сумасшедший, — подумала Зефирина, застыв с
величественной улыбкой на лице. — Но что это он там себе бормочет в
бороду? Этот портрет — портрет многих людей, мужчин и женщин, всех разом?
Ведь это же грех против природы!.. О, в конце концов она выглядит довольно
посредственной, эта его кумушка!
Не замечая нарастающего недовольства своей натурщицы, Леонардо да Винчи все
более и более приходил в возбуждение:
— Моя Джоконда... Моя Джоконда будет бессмертной!
Звук копыт множества лошадей раздался на усыпанном гравием дворе.
— Мой дорогой отец! Где вы?
Это был голос короля.
У Зефирины хватило времени только на то, чтобы опуститься в глубоком
реверансе. Франциск I вошел в нижнюю комнату замка, весь в пыли после
удачной охоты.
Он не очень постарел, — подумала непочтительная девица. — Интересно, узнает ли он меня!
С тем очарованием, Что было ему столь свойственно, король прижал гениального
художника к сердцу.
— Смотрите-ка, мой добрый отец... вы изменили улыбку
нашей
Джоконды! — сразу же сказал Франциск I, приблизившись к полотну.
Зефирина ожидала королевского позволения, чтобы выпрямиться. Опустив голову,
но подняв глаза, она находилась в положении шатком и неустойчивом и украдкой
наблюдала за поведением короля. Тот, казалось, даже не заметил ее
присутствия. Леонардо да Винчи, в длинном одеянии по моде прошлого столетия,
подошел к стоящему перед картиной королю.
— Я никогда не забуду, что вы зир, зпасая меня от нищеты, купили эту
картину. Мне кажется, я правильно здьелал, убрав смешливое выражение лица...
чтобы заменить его на самую таинственную из улыбок!
— Клянусь бородой самого папы римского, вы были правы, мой добрый мэтр,
ибо своей кистью вы передали самое таинственное выражение лица истинной
женщины, опьяняющее и волнующее... Черт побери, эта улыбка способна свести с
ума несчастных мужчин!
— Пусть ваше величество соблаговолит обернуться, и вы увидите саму
модель во плоти! — сказал Леонардо да Винчи, воодушевленный восторгом
короля.
Едва услышав слова старика, Франциск I резко повернулся на каблуках своих
забрызганных грязью сапог. Ощущая на себе взгляд короля, Зефирина уткнулась
взглядом в широкие черные и белые плиты пола. Вся ее самоуверенность
внезапно улетучилась.
— Поднимитесь, мадемуазель! — сказал Франциск I.
Он протянул длинную руку без перчатки. Ни жива ни мертва, Зефирина оперлась
на нее. Она злилась сама на себя за это замешательство.
Какая я смешная. Король или нет, он такой же человек, как все другие!
—
подумала она, чтобы приободрить себя.
— Ей-богу, мой славный мэтр, где вы нашли это юное чудо? Какие
замечательные пропорции... красивое телосложение и прекрасная грудь! —
восклицал король.
Можно подумать, что он говорит о лошади!
— потихоньку, но с нарастающим
протестом, шепнула себе Зефирина, тогда как король громогласно продолжал:
— Какой чудесный цвет волос: рыжий, золотистый... Это настоящая
венецианская блондинка. Это несомненно, мой добрый мэтр... Цвет моей
Саламандры!.. Ну-ка, улыбнитесь, дитя мое. Ах, клянусь честью, какие
прелестные зубы!
Так и есть, он их сейчас начнет ...
Поділитися у соцмережах
