Жанр: Любовные романы
Женщины его жизни
...ачевным, однако его простодушие искупало нехватку светского лоска.
— Вы отдохнули, синьорина? — Кало старался быть галантным, но и в
этой попытке сквозила лишь его безыскусная доброта.
Приглядевшись к нему получше, Мэри-Джейн подумала, что любая женщина была бы
счастлива иметь рядом такого мужчину, готового любить и защищать ее. Она
поняла, какие чувства должна была испытывать Аннализа, и мысленно оправдала
ее.
— Я готова ехать, — сказала она, глядя на него своим чистым и
нежным взглядом. — Теперь я знаю, что сын Филипа... что наш сын в
отличных руках.
Бруно подошел к Кало и что-то прошептал ему на ухо. Великан кивнул, вынул
ключ из кармана куртки и протянул его мальчику.
— Подожди еще минутку, Мэри-Джейн! — воскликнул Бруно. — Я
должен тебе кое-что передать.
Он бегом бросился вон из комнаты, но вскоре вернулся, отдал ключ Кало и
протянул ей зеленый замшевый футлярчик.
— Это тебе, Мэри-Джейн.
Она открыла футляр и обнаружила прекраснейший в мире сапфир, хорошо ей
знакомый, уже однажды побывавший у нее на пальце и так жестоко отнятый.
— Почему ты мне даришь это кольцо, Бруно? — растроганно спросила
она, и губы у нее задрожали.
— Это мамино кольцо, — сказал Бруно, — но оно должно
принадлежать жене Филипа Брайана. Оно твое, Мэри-Джейн. Я не смогу приехать
на вашу свадьбу, но мне очень хочется, чтобы ты приняла от меня этот
свадебный подарок.
Мэри-Джейн наклонилась и поцеловала мальчика.
— Спасибо, Бруно, — еле выговорил Филип, бледнея от избытка
чувств.
Так благодаря его сыну фамильная драгоценность Брайанов вернулась в русло
священной семейной традиции.
УСПЕХ
ЛЮСИЛЛА Светлая улыбка Люсиллы рождала в душе у Бруно неизъяснимое и неведомое ему
ранее томление, будоражила кровь и заставляла беспрестанно краснеть. Из
скрытых динамиков доносилась наивная мелодия
Романтики
, признанной песней
года на фестивале в Сан-Ремо. На постели лежал журнал с фотографией
английской принцессы Маргарет и Армстронга Джонса, заснятых во время
свадебного путешествия после состоявшегося в мае венчания.
Люсилла кокетливо взглянула на него. Она была похожа на Брижит Бардо, знала
об этом и гордилась сходством.
— Ты стал совсем взрослым, — заметила она с восхищением. —
Настоящий мужчина.
Бруно опустил глаза, Люсилла, подтянувшись, села в постели и ласково
погладила его по щеке. Пальцы у нее были длинные, точеные, все в кольцах.
— Да, синьора, — пробормотал он, сгорая от стыда.
Он и вправду отличался яркой и мужественной красотой, смягченной очарованием
только что распустившейся юности.
— Мы уже сто лет не виделись! — воскликнула Люсилла.
— Всего три месяца, — уточнил Бруно. — С конца учебного года.
За два года посещения гимназии Бруно привык видеть Люсиллу чуть ли не каждый
день: он был лучшим другом ее сына Маттео.
Маттео был блондином, его прозвали ангелочком за отрешенный, мечтательный
взгляд и ореол светлых кудрей вокруг головы. Мальчики подружились с первого
класса средней школы и привыкли вместе готовить уроки.
Бруно часто навещал друга. Кало заезжал за ними в школу и отвозил на улицу
Спига, к дому Маттео. Бруно оставался с ним до ужина, и тогда Кало, перейдя
на другую сторону улицы Манзони и пройдя по улице Спига до углового дома,
одной стороной выходившего на проспект Венеции, заходил за ним, чтобы
проводить своего крестника домой.
Принцесса Изгро, с годами становившаяся все более нетерпимой, не одобряла
этого знакомства, Кало же, напротив, считал, что общество матери Маттео,
такой молодой, веселой и беззаботной, пойдет мальчику только на пользу.
Люсилла и впрямь была весела и скрашивала жизнь Бруно, не знакомого ни с
одной женщиной, кроме крестной. Кало виделся с ней дважды в день: когда
привозил мальчиков из школы и когда возвращался, чтобы проводить Бруно
домой.
— Она, правда, немного чудная, — добродушно объяснял он
принцессе, — но все же славная.
— Что значит
чудная
? — подозрительно спросила принцесса Изгро.
— Она говорит, что Бруно и Маттео напоминают Эвриала и Ниса , что они
могли бы стать Кастором и Поллуксом . Говорит, что это герои мифов. На днях
она, представьте, обнимает их обоих и спрашивает меня:
Не кажется ли вам,
синьор Коста, что эти мальчики образуют прелестную скульптурную группу?
Представляете, принцесса, Бруно у нас такой строптивый, а тут покраснел как
рак. Я, чтоб не спорить, говорю, да, мол, действительно, они парни хоть
куда. А она:
Но какой восхитительный контраст! Бруно такой смуглый, а
Маттео светлый. Мои подруги просто пожирают их глазами! Такие похожие и
такие разные!
— Меня это ничуть не забавляет, — угрюмо отрезала
принцесса, — равно как и твои попытки подражать эстрадным комикам. Что
с тобой, Кало? — воскликнула она с упреком. — Ты становишься
сплетником, прямо как деревенская кумушка!
Великан так хорошо и давно знал принцессу, что ему и в голову не пришло
обижаться.
— А чего вы хотите? — спросил он, покачав начинающей седеть
светлой головой. — Вот уже много лет я живу среди детей и женщин.
Поневоле станешь деревенской кумушкой.
По окончании пятого класса гимназии, в период экзаменационной сессии, два
друга стали буквально неразлучными, занимаясь дома то у одного, то у
другого. Их кормили и баловали по очереди принцесса Изгро и Люсилла.
Изредка Бруно видел отца Маттео, инженера Альберти, концессионера одной
автомобильной фабрики.
Для мальчиков у него всегда находились одни и те же стандартные пожелания:
За учебу, ребята. Будьте умниками. Я начинал с нуля, а у вас есть все
возможности хорошо учиться
.
Он был высокий и тощий, аскетическое лицо и огромный нос делали его похожим
на Савонаролу . Служба была для него религией, а представительство его фирмы
— священным храмом, где он проводил больше времени, чем дома. На себя самого
он смотрел как на одного из жрецов
экономического чуда
и принес все свои
чувства и привязанности в жертву на алтарь успеха. Люсилла, которая была
чуть ли не на двадцать лет моложе его, казалась ему чем-то вроде
представительского лимузина, средством продвижения по службе, символом
завоеванного престижа наряду с виллой в Брианце, особняком в Париже и шале в
Сен-Морисе. По торжественным случаям он вывозил ее в свет на
Роллс-Ройсе
,
увешанную драгоценностями, и демонстрировал, как товары в витрине.
Будучи особой легкомысленной и поверхностной, красавица Люсилла охотно и
непринужденно играла роль, навязанную ей мужем. Ее жизнь была бесконечной
чередой показов мод, примерок новых нарядов, визитов в салон красоты
Элизабет Арден
и благотворительных посещений одного весьма бойкого аббата,
которого чаще, чем у алтаря, видели в светских гостиных, где он развлекал
десяток таких же, как она, дам, пересказывая в каждом новом доме сплетни,
услышанные в предыдущем. Но истинной страстью Люсиллы была молитва. В
суматохе переездов из Акапулько на Рождество в Сен-Морис на Новый год, между
торжественными утренниками в честь открытия охотничьего сезона и светскими
вечеринками она находила время часами простаивать, преклонив колени, на
молельной скамеечке XVII века, занимавшей самое почетное место в обстановке
ее спальни. Она молилась, набожно сложив руки и устремив исступленный взгляд
на великолепное деревянное распятие, вырезанное мастером из Клаузена. Только
когда от неподвижности и погруженности в транс наступало головокружение, она
звонком вызывала служанку, чтобы та помогла ей подняться с колен, и, рухнув
в постель, засыпала как убитая.
Пребывая в убеждении, что у нее сложились особые доверительные отношения со
всевышним, Люсилла разработала для себя удобный распорядок богослужения, где
было место и мистическим экстазам, и великосветскому адюльтеру. За ней
тянулась слава разрушительницы самых солидных репутаций.
Она включала и выключала свою набожность, как воду в ванной, по собственному
усмотрению. Как бы то ни было, молитва освобождала Люсиллу от малейшего
ощущения вины. В тридцать шесть лет она была красива, соблазнительна и
отличалась железным здоровьем, однако, легко прощая себе внешнюю
привлекательность, пользуясь и наслаждаясь ею, почему-то решила, что быть
здоровой не пристало набожной даме, посвятившей себя благотворительности.
Поэтому она изобретала для себя какие-то туманные недуги, которые врачи со
сказочными гонорарами называли
криптогенетическими
, то есть загадочными по
своей природе, необъяснимыми. Она надевала воздушные, почти эфемерные ночные
сорочки, выдававшие бессознательную склонность к эксгибиционизму и делавшие
ее неотразимо соблазнительной, а потом, щедро надушившись
Шанелью
,
ложилась в постель. Терпеливая и высокооплачиваемая горничная приносила ей
бутылку
Фьюджи
, и Люсилла, изображая даму XVIII века, принимала подруг в
алькове. Посетительницам, допущенным в спальню, подавали чай, сама же
хозяйка томно потягивала
Фьюджи
, приговаривая:
Сегодня мне нехорошо
— и
указывая на чудодейственную минеральную воду.
Было два часа дня, Маттео поехал с отцом навестить важного клиента и должен
был вернуться только к вечеру. Бруно был впущен в благоухающую спальню
страдалицы Люсиллы, жертвы криптогенетического заболевания.
Комплименты прекрасной синьоры вогнали его в краску, он опустил глаза и
принялся усердно изучать носки собственных башмаков.
— В наше время застенчивость в таком взрослом молодом человеке, как
ты, — качество редкое и драгоценное. — Люсилла льстила
импульсивно, по вдохновению, безо всякой задней мысли. — Сколько тебе
лет? — спросила она, приоткрывая губы в обольстительной улыбке.
— Шестнадцать, как Маттео. Мы же одноклассники, разве вы не
помните? — Он лепетал общеизвестные вещи, взволнованный близостью,
будившей в нем тайные желания.
— Вот видишь, ты меня совсем запутал! — Она мерила его жадным
взглядом золотистых глаз, словно видела впервые, словно впервые была
захвачена любовной лихорадкой, ломающей условности и моральные запреты.
Первобытный запах желания, исходивший от юноши с серыми глазами, будоражил
ее чувства и обжигал кожу. Ей стало не по себе.
— Не хочу беспокоить вас, синьора, — пробормотал Бруно, не
трогаясь, однако, с места и вдыхая аромат женщины, неистово и сладко
круживший ему голову.
Начав в шутку, Люсилла вызвала цепную реакцию неконтролируемых взрывов.
— Может быть, — прошептала она охрипшим голосом, — тебе лучше
подождать Маттео там.
Она торопливо натянула на себя простыню голубого шелка, но достигла лишь
того, что бретелька ночной сорочки сползла с плеча, на мгновение обнажив
округлую крепкую грудь, загорелую до самого соска.
— Наверное, так будет лучше. — Но вопреки своим собственным словам
Бруно опустился рядом с синьорой на пуф, затянутый белым атласом.
— Маттео вернется очень поздно, — краска бросилась ей в лицо,
глаза засветились тусклым светом, как старое золото. Страсть, о которой
пишут в романах, бушевала у нее в крови.
Бруно несколько минут оставался неподвижен, не сводя глаз с видения,
заставлявшего его дрожать с головы до ног.
— Не прогоняйте меня, синьора, — прошептал он с мольбой.
— Я тебя вовсе не гоню, дорогой. — Ее глаза увлажнились, она не
смогла сдержать рыдания. Обольстительная тридцатишестилетняя женщина
исчезла, превратившись в цветущую юную девочку, влюбленную и сгорающую от
неодолимой и бурной страсти.
Бруно наклонился к ней и с ребяческой робостью погладил прекрасную грудь. В
горле у него пересохло, глаза горели, в паху стало тепло и тесно.
— Что я должен делать, синьора? — наивно спросил он, боясь все
испортить. Возбуждение и непонятная упругость между ног сковывали его
движения, он задыхался и утопал в море мучительного наслаждения. Голова шла
кругом, он видел Люсиллу как сквозь дымку.
— А что ты делаешь со своей девушкой? — Люсилла гладила его лицо,
шею, уши.
— У меня никогда не было девушки, — признался он.
— Никогда? — Легкие пальцы погладили его лоб и растрепали волосы.
— Никогда, синьора. — В низу живота сделалось совсем жарко, а
брюки вдруг стали тесны в паху.
— Тогда ничего не делай.
Она поднялась, сбросив к ногам шелковую ночную сорочку и демонстрируя
ослепительную наготу. Длинные стройные ноги, плоский живот, тонкая талия,
тугие, гладкие бедра, великолепная грудь — все ее цветущее тело вопреки
годам говорило о юности.
Бруно закрыл глаза. Ловкие и проворные пальцы, порхающие, словно крылья
бабочки, расстегнули одну за другой пуговицы на его брюках. Нежный поцелуй
вобрал в себя его напрягшийся пенис, попавший из тесного плена в сладостное
и освобождающее рабство. Ни единой капли из горячей струи его семени не
упало на землю. Затем губы женщины страстно приникли к его губам, и он
ощутил на них вкус своего первого настоящего оргазма.
— Иди сюда, дорогой, — хрипло прошептала она.
Перейдя за несколько секунд к новому возбуждению, Бруно почувствовал, как ее
рука ведет его, и погрузился в горячую влажность ее лона. Его захлестнуло
волной неистового восторга, он ощутил неудержимое нарастание блаженства где-
то глубоко внутри и познал слияние двух содроганий, экстаз двух распаленных
тел, стремящихся друг к другу, глубинный смысл сексуального наслаждения,
когда пик желания достигается одновременно.
Их тела отделились друг от друга. Мальчик и женщина чувствовали себя
опустошенными и оглушенными.
— Я люблю тебя, — прошептал Бруно, впервые назвав ее на
ты
.
— Нет, мальчик, — Люсилла сурово вернула его к действительности.
Вскочив с постели и накинув халат, она швырнула ему его одежду. — Ну-ка
одевайся, быстро!
— Но я правда люблю тебя! — решительно повторил он, неуклюже
натягивая брюки.
— В один прекрасный день ты узнаешь, что такое любовь, — сказала
она, проводя руками по пылающим щекам, — и поймешь, что это нечто
совсем другое.
— Но я... — от волнения он начал заикаться.
— Возвращайся завтра, если хочешь повидаться с Маттео. — Ее лицо
стало строгим и неприступным.
— А как же мы? — спросил Бруно, готовый вот-вот расплакаться.
— Между нами ничего не произошло, — сухо ответила она. —
Женщина помогла тебе стать мужчиной. Но стать настоящим мужчиной ты сможешь
только сам. Между нами, — повторила она властно, — ничего не
произошло.
— Да, синьора, — покорно кивнул Бруно и почтительно поцеловал ей
руку на прощание.
Оставшись одна, Люсилла бросилась на молельную скамеечку, впиваясь взглядом
в скорбную фигуру Христа, обхватила лицо ладонями и принялась отмаливать
свои грехи.
С этого дня женщины, знакомые с Бруно Брайаном, заметили в нем перемену.
Многие стали тайно мечтать о близости с ним.
По дороге домой Бруно стал подумывать о самоубийстве. Женщина, вознесшая его
на небеса, единственная женщина в мире, с которой он познал блаженство,
прогнала его прочь. Он вспомнил о юном Вертере и увидел себя лежащим во
фраке на постели, испускающим последний вздох.
Одержимый романтическими страстями, раздираемый мучительным чувством вины
(как-никак он ведь предал лучшего друга!), Бруно переступил порог особняка
на улице Манзони. Было три с половиной часа пополудни, и дом казался
вымершим. Несомненно, принцесса Изгро отправилась за покупками, а слуги
отдыхали.
Он прошел по комнатам, с горьким сожалением заглянул во все знакомые и
дорогие ему уголки, словно видел их в последний раз. На кухне он столкнулся
с Кало, который священнодействовал над старой, обшарпанной неаполитанской
кофеваркой, повидавшей на своем веку многое, начиная с бурбонского
владычества. Кало всегда варил кофе только в этой старой
неаполитанке
по
ему одному известному рецепту.
— Эти северяне вообще не имеют понятия о том, как готовить настоящий
кофе. — Это была его любимая присказка. — Лишь бы был черным, а
все остальное не важно. Конечно, миланская вода не из лучших, и это портит
вкус. Но есть кой-какие маленькие хитрости, которых эти торопыги не знают и
никогда не узнают.
Бруно застал его в тот момент, когда он с аптекарской точностью отмерял
поджаренный до нужной степени и мелко смолотый кофе.
Кало удивился, увидев его раньше обычного.
— Что происходит? — спросил он, внимательно оглядывая мальчика, но
не слишком тревожась из-за его подавленного вида.
— Ничего не происходит, — ответил Бруно, стремясь ничем не обнаружить своих сердечных мук.
— Почему ты не в гостях у друга? — он говорил нейтральным тоном,
не желая сюсюкать.
— Его не было дома, — ответил Бруно, стараясь держаться как ни в
чем не бывало. Кухня была такой чистой, светлой, просторной, гостеприимной.
Его взгляд остановился на монументальном белом холодильнике.
Томление сердца и душевные страдания постепенно смещались в область желудка:
он почувствовал приступ волчьего голода. Романтическая мысль о самоубийстве
отступила перед менее трагическим, но совершенно безотлагательным желанием
поплотнее перекусить.
— Вы разве не договорились о встрече? — Кало зажег газ и поставил
неаполитанку
на огонь.
— Он куда-то уехал со своим отцом. — Бруно не сводил жадного
взгляда с холодильника, воображая себе все вкусности, таящиеся в его
обширных недрах. Ему было совестно за столь прозаические мысли, но даже стыд
не мог заглушить неодолимого желания проверить, насколько содержимое
холодильника соответствует его желаниям.
Кало присел к столу, дожидаясь, пока закипит вода, и делая вид, что читает
газету, а на деле искоса следя за крестником. Сегодня Бруно вел себя как-то
странно. На его лице сменялись противоречивые чувства. Кало хорошо знал его
и угадывал его настроения. Лучше всего было набраться терпения и ждать: рано
или поздно он узнает, что творится с мальчиком.
Бруно разрезал по длине французский батон и с педантичной аккуратностью
уложил на нижнюю часть несколько тонких ломтиков нежирной сырокопченой
ветчины. Поверх слоя ветчины он красиво разложил маринованные белые грибы,
артишоки и дольки сладкого красного перца, а верхнюю часть батона намазал
маслом, призадумался на минутку и решил, что немного горчицы тоже не
помешает. Тщательно соединив половинки бутерброда и следя за тем, чтобы
ничто не выскользнуло наружу, он смерил удовлетворенным взглядом свое
монументальное творение и принялся планомерно уничтожать его.
Что бы его ни беспокоило, — подумал Кало, — это не конец света
.
Он молчал, краем уха прислушиваясь, не закипает ли вода в
неаполитанке
, и
исподтишка наблюдая за мальчиком, который ел с небывалым аппетитом.
Бруно подошел к окну и рассеянно посмотрел на улицу.
— Хочешь пойти погулять? — спросил Кало.
— Еще не знаю, — ответил Бруно с набитым ртом.
Вода в кофеварке начала закипать. Кало выключил газ, снял
неаполитанку
с
огня, перевернул ее, поставил на стол и услышал, как вода потихоньку
просачивается сверху вниз, вытягивая из кофейной гущи всю ее крепость и
образуя божественный настой.
Расправившись с бутербродом, Бруно вновь открыл холодильник и застыл в
созерцании едва початой головки сыра, исходящей нежными слезами. Он отрезал
кусок сыра и взял еще хлеба, чтобы окончательно утолить голод. Жуя уже с
меньшей жадностью, но столь же энергично, он принялся размышлять о том, что
крайности сходятся: любовное томление и экстаз не исключают радостей
чревоугодия, наоборот, обе страсти как бы дополняют друг друга. Наевшись, он
вновь почувствовал себя веселым, беззаботным и счастливым.
Кало терпеливо ждал, пока мальчик решится доверить ему свой секрет, однако
упорное молчание Бруно наконец вынудило его к активным действиям.
Он со священным трепетом поднес чашку к губам и принялся смаковать обжигающе-
горячий напиток. Кофе был божественным.
— У нас на Сицилии есть одна старинная поговорка, — небрежно начал
он, немедленно пробудив любопытство Бруно. Хорошо зная своего друга, мальчик
почувствовал, что столь многообещающее начало может привести к неожиданному
концу.
— У нас на Сицилии много старинных поговорок. — Ему хотелось
казаться человеком бывалым и невозмутимым, но любопытство пересилило.
— Я имею в виду поговорку совершенно особого рода, — продолжал
Кало, потягивая несравненный нектар.
— Похоже, ты так жаждешь рассказать, что мне придется выслушать, —
неожиданно для него заметил Бруно.
Кало опустил глаза в чашку, раздумывая, как ему поступить: расставить ли
мальчику ловушку, которая могла и не сработать, если его догадка окажется
неверной, или просто махнуть на все рукой. Однако он был слишком уверен в
собственной правоте и решил рискнуть.
— Так о какой поговорке речь? — не выдержав, спросил Бруно.
— У нас говорят: лазать по болотам — что за охота! Вот когда ему охота
и ей охота — вот это охота! — грубо бухнул Кало.
От деланного самообладания Бруно не осталось и следа, красивое юное лицо вспыхнуло до корней волос.
Кало вновь поднял чашку, чтобы допить остатки кофе.
— Именно так, — сказал он.
Лучше всего было бы просто оставить его слова без внимания, но у Бруно еще
не было той закалки, которой обладал Кало.
— Чего тебе от меня надо? — вспылил мальчик. — Пей себе на
здоровье свой кофе и оставь меня в покое!
Глаза его подозрительно блестели, волнение выдавало его с головой.
— Я же вижу, тебя просто распирает. Хочешь сказать, да не знаешь, с
чего начать, — наугад предположил Кало.
— Вот и попал пальцем в небо, — сердито буркнул Бруно. — Меня
этим не проймешь.
Туман рассеялся, ясно обозначилась цель.
— Ладно, я тебе сам скажу, — спокойно продолжал Кало. — И не
будем вдаваться в детали, нам с тобой это ни к чему.
— Псих ненормальный! — закричал Бруно. — Смирительная рубашка
по тебе плачет!
— Это ведь должно было случиться рано или поздно. — Не сводя с
него глаз, Кало по-прежнему говорил очень спокойно: — Первый раз очень
важен. А тебе, я вижу, повезло, ты правильно выбрал женщину.
— Я не могу без нее жить. — Громадные серые глаза наполнились
безутешной печалью. На сытый желудок его вновь потянуло в омут страсти.
Кало понимал, что слова бессильны и что опыт передать невозможно. Для Бруно
она
была не первой, а единственной женщиной в мире.
— Ты мне доверяешь? — спросил он с улыбкой.
— Доверяю, — ответил Бруно, — но это ничего не меняет.
— В один прекрасный день ты встретишь свою женщину, — уверенно
заговорил Кало. Его мужественное и гордое лицо просияло. — И ты
поймешь, что это она, потому что весь мир наполнится светом, а на небе
вспыхнут новые звезды.
— Мне сегодня уже говорили об этом, хотя и другими словами. —
Бруно вспомнил упругое тело Люсиллы, ее вздохи, нежные ласки и то суровое
пророчество, которым она его наградила после приобщения к взрослой жизни.
— Еще раз говорю, ты правильно выбрал женщину для первого опыта, —
повторил великан. — Но помни, для тебя жизнь только начинается. —
Он вспомнил свою единственную ночь с Аннализой в сторожке за эвкалиптовым
лесом во время грозы. Эта ночь стала для него единственным воспоминанием,
мукой и отрадой его жизни.
— Кало, а почему ты до сих пор не женился? — в упор спросил
Бруно. — Судя по твоим словам, ты уже видел, как вспыхивают на небе
звезды.
— Мне всего тридцать семь, — Кало попытался обратить все в
шутку. — Есть еще время подобрать себе жену.
— Но это будет уже не та, что весь мир наполнила светом, как ты
говорил.
Слова к
...Закладка в соц.сетях
