Жанр: Любовные романы
Женщины его жизни
... конечно, не принуждаешь, — подумала Розалия. — Что должна
делать честная девушка после такого подарка? Она отдавалась оборванцам в
мешковине за баночку рыбных консервов или бутылку кока-колы, а теперь будет
разыгрывать недотрогу с этим Али-Бабой, который принимает ее по-королевски
на своем трансатлантическом лайнере и дарит ей драгоценности?
— Cheri , — проговорила она театральным шепотом, чтобы заверить его в
своей готовности. — Я подарю тебе незабываемую ночь любви.
— Ты меня, синьорина, тоже никогда не забудешь, — впервые в его
ленивом булькающем голосе прозвучала по-настоящему искренняя нота. Позднее,
когда Розалия расправилась со всем, что было подано, от шампанского до
блинчиков
креп-сюзетт
, араб отвел ее в каюту с зеркальными стенами, где
помещалось только колоссальное голубое ложе.
Акмаль следил, как она снимает с себя, одну за другой, свои жалкие одежонки
без единого намека на шик, и жадно рассматривал обнажающееся тело, гибкое и
беззащитное, уже утерявшее последние черты подростковой угловатости, но явно
хранившее следы многолетнего недоедания. Под маленькой крепкой грудью
выпирали худые ребра, глаза казались особенно большими и черными, а
распущенные каштановые волосы, обрамлявшие лицо, придавали ей вид маленькой
девочки. Только ниже тонкой, совсем детской талии обнаружились неожиданно
соблазнительные изгибы: округлые, крупные, мягкие ягодицы, от которых уже не
отрывался похотливый мужской взгляд.
— Прекрасно, — прошептал араб. — Великолепно. — Он
вытащил из кармана пачку долларов, выбрал стодолларовую купюру и бросил ее
на ковер.
— Что это значит? — смутилась Розалия. Она встревожилась, несмотря
на выпитое шампанское. Шутка слишком затянулась, и в ней уже не было ничего
смешного.
— Это тебе. Это твои деньги. Возьми их, — ленивая улыбка на его
лице превратилась в зловещий оскал.
— Мне можно их поднять?
— Конечно.
— О, спасибо.
Сто долларов — это больше ста тысяч лир. Ей, конечно, еще долго будет
стыдно, но она хоть смягчит саднящую боль позора стодолларовой примочкой.
Розалия наклонилась, чтобы подобрать банкноту.
— Нет-нет, не так! — это был приказ.
— А как же?
— Задницей, синьорина! Задницей! — В голосе араба зазвучали
властные и презрительные нотки.
— Как? — побледнела Розалия.
— Задом! Подловить сто долларов задом. Чудная рыбалка. Зад вместо
удочки, клев на доллары.
— Хорошо, — сказала она развязно, хотя ею двигал страх. — Я
попробую. — Она пыталась успокоить себя мыслью, что сто долларов — это
все-таки солидная сумма. Ей казалось, что жажда наживы служит ей
оправданием, хотя на самом деле ее толкал к пропасти инстинкт
саморазрушения.
— Вот так, умница, — самодовольно причмокнул араб.
Было что-то невыразимо унизительное в извивающемся полудетском теле с
бедрами женщины, пытающемся подцепить ягодицами стодолларовую купюру в
надежде, что она прилипнет к коже, как почтовая марка. Чтобы поймать
банкноту, ей приходилось принимать непристойные позы, приводившие Акмаля в
восторг.
— Хорошо, синьорина! Очень хорошо! — воскликнул он, когда Розалия
наконец подхватила стодолларовую бумажку. Он бросал ей деньги еще пять раз,
и пять раз девушка повторяла непристойный танец.
Купюры перекочевали в расшитую стразами вечернюю сумочку, где уже лежало
рубиновое кольцо с бриллиантами. Улов был немалым, и Розалии хотелось
поскорее со всем покончить, но не она устанавливала правила в этой игре, она
была лишь марионеткой, а за ниточки дергал он. С той минуты, как она ступила
на борт яхты
Сорейя
, ее затянуло в дьявольский механизм, действие которого
мог остановить только араб.
Он тем временем вытащил бумажку в тысячу долларов:
— Хочешь ее получить?
— А что я должна делать?
На сей раз ставка превышала миллион лир.
— Ты должна расшнуровать мне ботинки.
— И только-то? — Как ни мал был ее опыт, ей уже приходилось
слышать об извращениях, хотя она не понимала, что за удовольствие мог
получить человек, заплатив тысячу долларов за расшнурованные ботинки.
— А еще ты должна их снять, — уточнил он.
— Ладно, — Розалия терпеливо наклонилась и принялась возиться со
шнурками.
— Не так.
— А как? — встрепенулась она.
— Зубами, — приказал он.
— Но это невозможно.
— За тысячу долларов это возможно. Вставай на карачки. Как сука.
Розалия посмотрела на него в полной растерянности. Она голая валялась у него
в ногах, а он был одет и подавлял ее своей звериной жестокостью. Судорога
сдавила ей горло.
— Зубами?
— И на карачках. Как сука.
Что могло бы произойти, если бы в этот момент, голая, как медуза, стоя на
четвереньках, беззащитная, как ребенок, она принялась бы разыгрывать сцену
попранной чести и оскорбленной невинности, после того как съела его обед,
приняла от него кольцо с рубином и бриллиантами и согласилась на
непристойную охоту за долларами? Отступать было некуда.
Она встала на четвереньки и приблизила лицо к башмакам араба. В эту минуту
позывы к тошноте стали нестерпимыми, и Розалию вырвало, она еле успела
инстинктивно отпрянуть в угол, запачкав рвотой роскошный ковер.
Негодяй, казалось, только этого и ждал. Схватив ее за волосы и вздернув лицо
кверху, он сунул ей под нос белый порошок.
— На, нюхни, потаскуха!
— Нет, — простонала она, вытаращив глаза от ужаса, — только
не наркотики!
— Это чистый кокаин, идиотка.
Крепко держа ее за волосы, он заставил ее вдохнуть порошок. Розалия чуть не
задохнулась, казалось, она вот-вот умрет. Она больше не чувствовала ни носа,
ни рта, ни головы вообще. Потом комната стремительно закружилась в
непристойном хороводе зеркальных отражений. Она перестала что-либо
различать, лишь ощущала давящую массу его тела и огромный орган, пронзающий
ее, слышала мерзкий булькающий голос: его довольное урчание усугубляло ее
унижение. Потом раздался пронзительный крик.
— Подбери зад! — второй раз, властно, чтобы она не ослушалась,
приказал араб. — Где лазарет, ты знаешь. — Он был удовлетворен,
ему хотелось спать, он чувствовал приятную усталость и не испытывал никаких
угрызений. За свое извращенное удовольствие он заплатил больше, чем эта
потаскушка смогла бы заработать за пять лет, распевая свои жалкие песенки.
Чего же еще ей надо?
Розалия больше ничего не слышала. Как была, нагишом, она с трудом дотащилась
до дверей спальни, даже не пытаясь прикрыться платьем. Оно валялось на
ковре, как тряпка, того же цвета, что и кровь, обильно и густо стекавшая у
нее между ногами.
Что-то больно ударило ее по спине: ее сумочка с кольцом и деньгами.
— Это твое. Забери, может пригодиться.
Она наклонилась за сумочкой.
— Прикройся, на тебя противно смотреть, — хлестнул ее голос за
спиной.
Розалия открыла дверь и столкнулась с матросом, который протягивал ей
большую махровую простыню.
— Идемте со мной, — сказал он, помогая ей прикрыться.
Безмолвные и жгучие слезы покатились по лицу Розалии. Впервые она вспомнила
с сожалением о кривых улочках Монтекальварио, перед глазами всплыло
измученное и печальное лицо матери. Она молча позволила отвести себя к лифту
и поднялась в больничный отсек. Последним воспоминанием осталась красная
сумочка, усеянная стразами, которую она с отчаянием сжимала в руках. Потом
наступила темнота.
Розалия очнулась на операционном столе с поднятыми ногами, закрепленными на
подколенниках хромированного металла.
Светловолосый врач, очень молодой и симпатичный на вид, что-то делал с ней.
Ему помогал ассистент в зеленом халате. Видимо, они зашивали разрыв и,
наверное, ввели ей обезболивающее, потому что она больше ничего не
чувствовала. О происходящем Розалия могла судить лишь по звону инструментов
да еще по тому, с какой профессиональной сноровкой хирург и ассистент делали
свое дело.
— Ну, кажется, теперь все в порядке, — сказал врач с ноткой
профессиональной гордости.
Розалия закрыла глаза. Как мог этот человек, такой молодой и симпатичный, с
таким честным и славным лицом заниматься этим гнусным ремеслом? Ну, она —
понятное дело. Она выросла в сточной канаве на Монтекальварио. Но он-то
учился, окончил университет, получил диплом. Почему он подчиняется приказам
этого арабского чудовища?
Она услышала голос, раздавшийся неизвестно откуда и отдававший приказания
по-французски:
— Оденьте ее. Отнесите на катер и отвезите на берег. Но не в Канны.
Оставьте на каком-нибудь пляже. Да смотрите, чтоб она не потеряла свое
маленькое сокровище. Оно ей понадобится.
И опять Розалия потеряла сознание.
Кало Коста сидел на песчаной дюне и наслаждался прохладным дыханием моря,
порождением таких же древних одиноких сил, как ветер и дождь. Звезды
серебристыми слезами растекались по небу в эту волшебную августовскую ночь,
и сильный человек вновь переживал трогательные ощущения своего детства,
когда маленьким мальчиком на пляже Валле-дей-Темпли в Агридженто искал в
благоуханном дыхании моря ласки и утешения. Он убегал из гнусной конуры,
которую хозяин отвел ему под жилье, жертвуя драгоценными часами сна, чтобы
дать обласкать себя теплому ветру, задувавшему с моря в долину, хранившую
следы древнейших цивилизаций.
С детства Кало научился улыбаться морю и звездам, он поднимал к
бесконечности свое обожженное солнцем лицо, и ему казалось, будто мать,
которой он в действительности никогда не знал, берет его на руки и прижимает
к груди, осыпая нежными и утешительными словами любви. Кало уже пересек
рубеж зрелости, ему было под шестьдесят; то ужасное, что видели его глаза и
что он совершал сам, оставило в нем неизгладимый след. И все же он был
убежден, что за всю свою бурную жизнь ни разу не потерял уважения к себе и к
друзьям. Поэтому он продолжал жить и любить спокойное дыхание моря, хотя и
понимал, что его нельзя назвать лучшим из людей.
Поднявшись на борт
Трилистника
после того, как Карин закончила делать
покупки, он счел за благо потихоньку исчезнуть. Люди, наводнившие яхту,
чтобы приветствовать Барона, были из той категории светских господ, с
которыми у него не было ничего общего. Да и Бруно в этот вечер не нуждался в
его услугах. А Карин отняла у него совсем немного времени.
Он поел жареной рыбы в местном ресторанчике под названием
Гориль
, который
в общем и целом можно было считать вполне приемлемым, и запил ее бутылкой
бургундского, не идущего ни в какое сравнение с превосходным кьянти из
виноградников Бадиа Колтибуоно, одним из немногих вин, которым оказывал
предпочтение сам Барон.
Французы поднаторели в том, что касалось этикеток и рекламы, а по сути мало
чего стоили. Он ел, низко наклонив голову и время от времени настороженно
прислушиваясь, как старый одинокий волк. Потом отправился в бар
Таити-Бич
.
Он пошел туда под предлогом выпить глоток старого коньяка, но на самом деле
надеялся встретить женщину, с которой познакомился и сблизился год назад.
Она работала косметологом в салоне красоты, разместившемся у самого пляжа.
Ее звали Линда, ей было около сорока, и она знала, как доставить
удовольствие мужчине.
Он познакомился с ней в баре, где она, сидя в уголке, ела мороженое в
стаканчике, и они сразу же нашли общий язык. Линда, как и он, имела
сицилийские корни, хотя родилась во Франции. Тогда они весело провели вместе
несколько дней, и, если он правильно понял ситуацию, можно было
рассчитывать, что она и при нынешней встрече ему не откажет.
Линды в баре не было. Юный Ганимед с дурашливой улыбкой, поблескивающими
глазками и золотым колечком в ухе объяснил ему, что она работает в
Библосе
. Что-то буркнув в знак благодарности, Кало снова забрался в
Лендровер
и направился в бухту Каннебьер. Раз уж ему не суждено было
встретиться с Линдой, а любая другая женщина вряд ли могла его
заинтересовать, Кало решил насладиться морем, ветром и одиночеством.
Дом Бруно в бухте Каннебьер, окруженный сосновым парком, уступами
спускающимся к морю, был идеальным местом, где никто не смог бы его
потревожить. Он обогнул великолепное здание, даже не заходя внутрь, хотя у
него были ключи.
Итак, он сидел на песчаной дюне под покровом чудесной звездной ночи. Он
тревожился за Бруно. Новости относительно мистера Хашетта и
Ай-Би-Би
,
привезенные Карин, не сулили ничего хорошего. Это было не смутное ощущение,
даже не подозрение: приостановка заказов в Бурхване означала, что американцы
из
Ай-Би-Би
намеревались разорить Бруно Брайана.
Едва различимый шум донесся со стороны моря, нарушив безмолвие ночи.
Поначалу Кало решил, что ослышался, но вскоре отдаленное жужжание переросло
в отчетливый рев мотора. Его глаза, привыкшие к темноте, различили очертания
катера. Он инстинктивно подался назад, в тень деревьев, чтобы остаться
незамеченным.
Свет на катере был потушен, не горели и сигнальные огни, в нескольких метрах
от берега мотор тоже был заглушен. Со своего места Кало мог различить только
движущиеся тени. Кто-то спустился с катера в воду и направился к берегу. Ему
показалось, что двое что-то тащат, ясно было, что они волокут некий
громоздкий предмет. То, что они оставили на берегу, прежде чем вновь
подняться на борт, напоминало большой тюк с бельем.
Катер пришел в движение, отвалил от берега и скоро растворился в темноте.
Кало осторожно приблизился к бесформенному мешку и, когда увидел, что это
такое, не столько удивился самому появлению живого существа, сколько тому,
что это существо еще живо.
Кало склонился над телом, закутанным в покрывало, и услышал слабый стон. Он
откинул край ткани и увидел женское лицо в разводах губной помады, туши и
румян, образовавших причудливую маску. Девушка, прижимавшая к груди сумочку
со стразами, казалась жалкой и несчастной, как брошенная на чердаке
сломанная кукла.
— Что случилось? — спросил он своим глубоким и добрым басом.
— Меня изнасиловали, — прошептала она.
Вопрос был задан по-итальянски, и на том же языке прозвучал ответ.
— Вечно мы попадаем в беду, — глубоко вздыхая, заметил Кало; на
его лице появилось выражение боли и гнева.
— Это было ужасно, — призналась она незнакомцу.
— Постарайся не думать об этом, — посоветовал он. — В данный
момент это единственное, что ты можешь сделать, а там видно будет. Где ты
живешь?
— В одном пансионе. В Каннах, — ее голос звучал тихо, но уже
увереннее. Она чувствовала, что этому человеку можно доверять.
— Хочешь, я отвезу тебя домой? — предложил Кало.
— Я, наверное, никогда больше не вернусь домой, — жалобно сказала
она, сама не зная, что имеет в виду: веселую комнатку в пансионе
Сент-Ив
или полуподвал в переулке на Монтекальварио.
— Об этом мы поговорим позже. — Мужчина наклонился и бережно, как
ребенка, поднял ее на руки. — Кто это был?
— Животное. Дикий зверь.
— Скажи, как его зовут.
— Омар Акмаль, — решилась произнести ненавистное имя Розалия.
— Пусть бог отплатит ему той же монетой, — произнес Кало тихим
голосом человека, знающего, что такое вендетта. Он был непоколебимо убежден,
что всевышний разделяет его собственные представления о справедливости.
— Не зовите никого, прошу вас, — сказала она умоляюще.
— Нет, детка, — улыбнулся он, — я никого не знаю, кто мог бы
помочь в твоем случае, а ты?
— Это еще не самое страшное. Я должна сделать заявление, —
настаивала она.
— Потом посмотрим... — успокоил он ее, направляясь к соснам,
окружавшим дом.
— Вы, наверное, очень добрый, — сказала она. — Как вас зовут?
— Кало.
— И все?
— Хватит с лихвой.
— Меня зовут Розалия. — Она затихла на руках у незнакомого
великана, баюкавшего ее, как ребенка. Может быть, когда-то ее вот так же
укачивала мать, но Розалия тогда была слишком мала и ничего не помнила.
КАЖДЫЙ НА СВОЕМ МЕСТЕ
Две девушки остановились у трапа
Трилистника
. Обе были красивы той
слащавой, вкрадчивой красотой, которая характерна для рекламных роликов, обе
закутаны в длинные одеяния наподобие индийских сари, с гладкими,
распущенными по плечам волосами, головы обеих были украшены цветочными
венками. Девушки несли в руках множество цветочных гирлянд. Цветочные
композиции предлагались на продажу счастливым обитателям яхт, которые в этот
час высыпали на палубы своих роскошных плавучих домов, чтобы посидеть в
шезлонге, выпить коктейль и обменяться сплетнями.
Экзотические цветочницы чуть помедлили, так как трап
Трилистника
был самым
широким и длинным из всех, что им раньше приходилось видеть, и вел к судну
весьма внушительных размеров. Это был настоящий корабль. Изнутри лился
мягкий свет, и в вечернем воздухе слышны были приглушенные звуки
классической музыки, доносившиеся из стереосистемы. На палубе в деревянном
шезлонге с подушками сидела девушка. Казалось, она дремлет. Едва заслышав их
шаги, Карин открыла глаза и нахмурилась: визитеры, побывавшие на борту,
чтобы приветствовать Барона, только что удалились, и вот, на тебе, новая
напасть.
Продавщицы смутились при виде недовольства на лице красавицы.
— Des fleurs, mademoiselle? — спросила та, что посмелее, протягивая ей
гирлянду из лилий и цветов бугенвиллеи.
— Beautiful flowers for you , — проворковала другая.
Карин вспомнила, что в одном из карманов ее платья еще осталась банкнота в
десять тысяч лир. Она протянула деньги девушке в обмен на цветочную
гирлянду.
Смазливая цветочница поглядела на банкноту так, словно та была фальшивой, а
Карин пыталась ее надуть.
— Seulement dollars, mademoiselle , — голос обольстительной цветочницы
сразу утратил всю свою музыкальность.
— Ou francs, — вмешалась вторая, — si vous n'avez pas de
dollars .
— Ах вы попрошайки! — возмутилась Карин. Девушки растерянно
переглянулись, ничего не понимая.
— Dollars ou francs , — повторили они снова.
— Ах, вы хотите доллары! — набросилась на них Карин, вскакивая на
ноги и глядя на них сверху вниз. — Эти знатные попрошайки требуют
твердой валюты! Do you understand?
Как и все люди, живущие на зарплату, Карин терпеть не могла тех, кто,
пробавляясь жульническими сделками, демонстрирует свое превосходство и
презирает жертвы своих мелких спекуляций.
Продавщицы вновь заулыбались глупейшим образом, на их лицах, как на
рекламных картинках, появилось недоуменное выражение, словно при всем своем
желании они никак не могли уразуметь, чего от них хотят.
— Будь у меня доллары, меня бы здесь не было, — продолжала Карин,
обращаясь уже, в сущности, к себе самой. — Будь у меня доллары, я была
бы уже на отдыхе в Тироле, — уточнила она. — А вместо этого у меня
всего лишь жалкие лиры. Sorry . И здесь я на работе. Помимо всего прочего, в
данный момент я даже не на службе. А потому — вон! Убирайтесь!
И она подкрепила свои слова недвусмысленным движением руки, прогоняя их
прочь.
Бруно Брайан появился на палубе как раз вовремя, чтобы уловить смысл вполне
красноречивого жеста Карин.
Он обратился к девушкам по-английски.
— Этой леди не нравятся ваши цветы, — насмешливо заметил
он, — впрочем, они и в самом деле уже слегка увяли.
Цветочницы из Сен-Тропеза обменялись сокрушенными взглядами людей, случайно
попавших в палату для умалишенных, и пустились в обратный путь к молу, всем
своим видом и даже походкой выражая недовольство столь недостойным приемом.
— Вы этого хотели? — спросил он у Карин, ослепительно улыбаясь.
— В общем, да, хотя, — заметила она с упреком, — я вполне
могла бы справиться сама, няньки мне не требуется.
— Вы хотите сказать, что я в своем нежном возрасте еще не научился не
совать нос в чужие дела? — он говорил шутливо, но в голосе невольно
прозвучала досада.
— Я вовсе не это имела в виду, — ответила Карин, покусывая нижнюю
губу. Поднявшись на борт после похода за покупками, она надеялась увидеть
Бруно и поужинать с ним. Вместо этого выяснилось, что он принимает гостей,
приехавших с визитом. Ей пришлось ужинать одной в огромной и совершенно
пустой кают-компании, где свободно могли бы разместиться двадцать человек.
Она почувствовала себя лишней.
— Надеюсь, Гаэтано был на высоте, — сказал Бруно. При желании он
умел казаться таким же легкомысленным фатом, как некоторые из его гостей.
— Гаэтано бесподобен.
Ей хотелось добавить:
А ты отвратителен
. Очевидно, кроме нее и Бруно, на
яхте больше не осталось гостей, она догадалась об этом по его беспечному
виду. Если раньше на борту и была женщина, он, видимо, успел сплавить ее,
пока Карин делала покупки. Но почему же тогда он забросил ее одну так
надолго, словно башмак без пары?
— Вы хотите сказать, что я не бесподобен? — поддразнил он ее.
Из стереоустановки доносились и разливались в ночном воздухе виртуозные
пассажи кого-то из великих скрипачей, вероятно, Ойстраха, исполнявшего
знаменитое рондо из Концерта ре мажор Бетховена.
— Вы всегда все схватываете на лету, мистер Брайан.
Это было открытым объявлением войны.
— Могу я вам чем-нибудь помочь? — предложил он.
— Мне кажется, я не нуждаюсь в помощи, — ощетинилась она.
— У вас множество проблем, — стоял на своем Бруно.
Люди прогуливались по молу, разговаривали, смеялись, с любопытством
разглядывали стоявшие у причала суда.
— А у кого их нет? — Ответ вышел неудачным, слишком банальным и
неискренним.
— Ну, разумеется, — согласился Барон, — но я все же хотел бы
что-нибудь сделать для вас. Например, помочь вам избавиться от пояса
целомудрия, который вас душит, — добавил он с сияющей улыбкой, никак не
пытаясь смягчить грубую непристойность намека.
— Так вот что вы хотели мне сказать? — Карин готова была его
убить. Ее глаза засверкали яростью, кровь бросилась ей в лицо, заливая щеки
багрянцем. Она успела сообразить, что всякое выражение возмущения сделает ее
смешной. — Ваш опыт в общении с женщинами, — продолжала она,
стараясь сохранить на лице улыбку, — должно быть, не так уж велик, если
он подсказывает вам столь примитивные умозаключения.
Этот ответ показался ей удачным.
— Вы так глупо сжигаете лучшие годы своей жизни, — атаковал
он. — Напяливаете проржавевшую кольчугу целомудренности на великолепное
тело, жаждущее освобождения.
— Вы вспоминаете об этом теле, — заговорила она с исступлением,
которого сама в себе не подозревала, — когда в голову приходят мысли,
недостойные порядочного человека, или когда надо разобрать мелкие пометки на
полях ваших дел? Можете меня расспрашивать и критиковать, если это касается
моей работы, за это мне деньги платят. Но я не позволю вам рассуждать о моей
частной жизни, потому что вы, уважаемый мистер Брайан, со всем вашим
непомерным самомнением, можете судить о женщинах только в горизонтальном
положении.
— Даже не смею выразить, как вы прекрасны в эту минуту, — сказал
он совершенно серьезно. — Прямо-таки львица, обороняющая свою
территорию.
— Такова ваша философия, — продолжала она, не слушая его, —
видеть жизнь в горизонтальном положении. Вы циник, мистер Брайан.
Слово было сказано, дальнейшее притворство теряло всякий смысл.
— Секс, деньги, власть, — подхватил Барон.
— Стандартная, но, по сути, точная фраза. Секс, деньги, власть. Мне нет
места в этой формуле, мистер Брайан. — Пусть он считает ее озабоченной,
неудовлетворенной и закомплексованной, но она все-таки выложила ему все, что
о нем думает.
—&
...Закладка в соц.сетях
