Жанр: Любовные романы
Женщины его жизни
...меющимся.
— Да, конечно, — покорно согласилась она, на миг задержав дыхание.
— Вы предпочитаете ночевать здесь или переедете в Каннебьер?
У Бруно в бухте Каннебьер, посреди парка, уступами спускавшегося к морю, был
великолепный дом с садом, выстроенный английским архитектором Бобом Уилсоном
и оформленный миланским дизайнером Эдоардо Конти Кремаги. Дом, окруженный
буйной средиземноморской растительностью, представлял собой одноэтажное
строение в виде павильона со стеклянными дверями, выходящими к бассейну из
белого каррарского мрамора. Теплый коричневый тон стен и полы цвета сиенской
земли подчеркивали красоту внутреннего убранства, состоявшего из
белоснежных, как монашеские одеяния, диванов, широких и низких столов и
нескольких английских терракотовых скульптур прошлого века. В доме было две
спальни, крошечные, как, впрочем, и ванные комнаты, но изумительные в своей
строгой элегантной простоте.
Карин мгновенно приняла решение:
— Спасибо за гостеприимство, мистер Брайан, — ответила она, —
но если уж мне позволено выбирать, я предпочитаю переночевать на борту.
— Неодолимая тяга к морю? — В его голосе слышалась насмешка,
казалось, он угадывал тайные мысли своей гостьи.
— Просто детское желание провести ночь на корабле, — солгала
Карин. В действительности это был всего лишь наиболее простой и доступный
способ увидеть наконец собственными глазами, что за обольстительное создание
услаждает досуг одного из самых неотразимых мужчин на свете.
— Гаэтано проводит вас в вашу каюту, — произнес он тоном радушного
хозяина дома.
Легкий румянец окрасил безупречный алебастр ее лица:
— Есть проблема с шофером.
— Предоставим ее решение на усмотрение Гаэтано. — Слуга бесшумно
материализовался в дверях. Он уже был в курсе дела. — Предупреди
водителя синьорины, — сказал ему Барон.
Гаэтано поклонился и улыбнулся:
— Все будет сделано, ваша светлость. — Он исчез бесшумно, как
тень.
— Я собиралась вернуться в Милан сегодня вечером, — заговорила
Карин, когда они вновь остались одни.
— Это так важно? — Казалось, разговор идет между мужчиной и
женщиной, которые только что познакомились и хотят узнать друг друга
поближе.
— Нет, — пожала она плечами. — Просто я не захватила даже
зубной щетки.
Бруно насмешливо взглянул на нее и заметил:
— Модные лавки Сен-Тропеза в вашем распоряжении. — Эта фраза
прозвучала так, словно была взята из какого-то киносценария, специально
созданного, чтобы вывести из себя любую женщину. На Карин, привыкшую к
эксцентричности некоторых деловых людей, она тоже произвела впечатление.
— Разве они не закрыты в столь поздний час? — Стало ясно, что она
нечасто посещает магазины.
— Думаю, нет. Но даже если и так, я научу вас волшебному слову,
открывающему закрытые двери.
— Все? — спросила она чуть поддразнивающим тоном.
— Многие, — ответил он.
— Я вам очень благодарна, — повторила Карин, смутившись.
— Выберите все, что вам не так уж нужно, — посоветовал Барон.
Разговор явно начал его развлекать. — Нет на свете ничего более
необходимого, чем ненужные вещи. Кажется, именно без них труднее всего
обойтись.
Он поднялся и легко коснулся губами ее руки, отчего по телу у нее прошла
дрожь.
— Хорошо, — сказала Карин, — увидимся позже. — Она
знала, что беспокоиться о счете ей не придется и что при желании она могла
бы купить себе целый гардероб. Но Карин не собиралась злоупотреблять
щедростью Бруно, хотя ей, как и всем женщинам, безумно нравилась бесполезная
роскошь. Ее зарплата квалифицированного секретаря позволяла ей жить с
комфортом, но не давала возможности покупать наряды от Диора или Живанши.
Искушение было велико, но она знала, что ограничится самым необходимым: какое-
нибудь платье на смену, ночная рубашка, купальник, необходимое белье. Что же
до туалетных принадлежностей — от зубной щетки до махрового халата и флакона
туалетной воды, — она знала, что найдет все это в каюте для гостей.
Косметикой она не пользовалась, словно боясь сделать более заметной свою
красоту, которую, правда, никакие ограничения, добровольно наложенные на
себя девушкой, не смогли бы затушевать.
Стояла чудесная южная ночь, легкий бриз ласкал лицо Карин. Она с
наслаждением вдохнула аромат моря, цветов, сосен и почувствовала успокоение,
даже умиротворение. Перспектива провести несколько дней в Сен-Тропезе в
обществе Бруно Брайана оказалась приятной неожиданностью.
Едва выйдя на палубу, она заметила, что кто-то идет за ней следом.
— Добрый вечер, синьорина Карин, — приветствовал ее густой бас,
раздавшийся за спиной.
Карин обернулась и тотчас же узнала дона Калоджеро Косту, которого друзья
называли попросту Кало, светловолосого гиганта, грозного и решительного, как
древний норманнский воин. Великан с серебристой седой шевелюрой был тенью
Барона. Лишь очень немногие были допущены в круг истинных интересов Бруно
Брайана, умело скрывавшегося под маской плейбоя-космополита, но лишь один
человек знал о нем все. Этим человеком был Кало Коста.
— Добрый вечер, Кало, — улыбнулась Карин.
— Господин барон просил меня сопровождать вас, — Кало тоже говорил
с сильным сицилийским акцентом. На борту
Трилистника
работали одни
сицилийцы, но великан с серебристыми волосами был сицилийцем до мозга
костей. В жизни Бруно Брайана Сайевы он играл исключительную роль. Куда
Бруно, туда и Кало. Кало был всем: слугой, старшим братом, шофером,
вышибалой, сторожем, ангелом-хранителем, советником, другом, отцом.
— Вам незачем беспокоиться, — заверила его Карин, — я
справлюсь сама.
— Сожалею, синьорина, — возразил он, — но господин барон
просил меня сопровождать вас.
Карин все поняла и улыбнулась ему. Если уж Кало так решил, спорить было
бесполезно. Она прошла к трапу, а он последовал за ней.
— Это не займет много времени, — ободряюще произнесла Карин.
— Время никакого значения не имеет, — философски заметил он своим
глубоким басом.
Калоджеро Коста внушал безотчетный страх не только своей циклопической
фигурой, руками, похожими на железные клещи, необычайной физической силой,
которую излучало все его существо, но прежде всего грозными искрами,
мелькавшими порой в глубине его угрюмых голубых глаз. Эти глаза напоминали о
беспощадной вендетте и о смерти. Их непреклонный, жестокий взгляд заставлял
многих трепетать. Но Кало Коста умел быть кротким, как ягненок. К Карин он
испытывал почти отеческую нежность, а она, когда Кало смотрел на нее,
чувствовала себя окутанной теплым защитным коконом.
Вероятно, он и сам не смог бы себе объяснить подспудных причин своего
отношения к этой девушке, а может быть, сумел прочитать в ее глазах повесть
о пережитых страданиях, которых она не могла забыть. Он относился к ней как
к сестре по страданиям и горю, хотя был он родом с Сицилии, раздираемой
противоречиями, обласканной морем, сожженной солнцем, задушенной
человеческой жадностью и свирепым сирокко, а она родилась и выросла в
зеленом Тироле с его густыми вековыми лесами и вересковыми полянами, с его
снегом, белым и пушистым, какой бывает только в сказках. Карин Веньер и
Калоджеро Коста, порождения двух разных миров, два существа, такие разные в
физиологическом, социальном, географическом и культурном плане, чувствовали
друг в друге родственные души.
КАРМЕН РОСС
Розалия Палья, артистический псевдоним Кармен Росс, не смогла сдержать
пронзительного крика: мужчина причинял ей адскую боль. Она ни за что не
хотела кричать, ведь ее отчаяние доставляло садистскую радость чудовищу,
совершавшему с ней безжалостный акт содомии. Она не хотела кричать, потому
что, если честно, в это ужасное, отвратительное приключение она попала по
собственной вине и теперь решила все вытерпеть достойно и молча, уплатив
сполна за свое тщеславие, за страсть к успеху, за желание получить все и
сразу. Конечно, если уж совсем-совсем честно, о том, что он сейчас делал,
уговора не было, но когда принимаешь неизмеримо больше, чем можно было
ожидать, торговаться уже бессмысленно.
Вот поэтому она и не хотела кричать, чтобы не доставить ему удовольствия и
хоть чуть-чуть залатать жгучую рану позора, которого она никогда не забудет.
Пытка, которой он подвергал ее тело, была невыносимой. Розалия Палья уже
вытерпела молча много боли, но дикий крик, вырвавшийся из ее горла, не был
криком раненого животного. Это был отчаянный вопль жестоко униженного
человеческого существа.
— Давай погромче, шлюха! — прохрипел мужчина, продолжая
раскачиваться в неумолимом ритме, как механический поршень. — Мне
нравится слушать, как ты визжишь, тварь.
Всей своей стодесятикилограммовой тушей он навалился на ягодицы Розалии,
казавшейся особенно маленькой, хрупкой и уязвимой в ту минуту, когда в ее
беззащитное тело противоестественным путем проникал его огромный фаллос,
чудовищное орудие, которое даже искушенные жрицы древнейшего ремесла
принимали только за особую плату, со множеством предосторожностей, оговорив
точные гарантии и в любом случае отказываясь удовлетворять его тем жутким
способом, каким он сейчас овладел телом Розалии Палья.
Он двигался внутри ее до последнего содрогания, затем сполз и улегся сбоку.
Боль утихла, но стыд наполнил ей глаза слезами. Она плакала тихо, едва
слышно, не находя в себе ни мужества, ни сил, чтобы выйти из непристойной
позы, которую этот негодяй заставил ее принять, а она согласилась по
собственной глупости и жадности.
Она уткнулась головой в согнутую руку, боясь увидеть в зеркалах, которыми
были облицованы стены спальни, собственное отражение, а главное, не желая
видеть омерзительное чудовище, надругавшееся над ней.
— Нытье меня раздражает. — Голос у него был такой же, как он сам:
грубый, вульгарный, хриплый и булькающий. Он был пресыщен едой, алкоголем,
наркотиками. — Подбери-ка зад, — приказал он, — иди в
лазарет, там тебя подштопают. Ты знаешь, где это.
На голубой простыне остались кровавые пятна.
Розалия Палья прекрасно знала, где находится лазарет. Она осмотрела всю
громадную яхту, восемьдесят метров в длину и четырнадцать в ширину. Омар
Акмаль, арабский набоб, сам провел ее по всему кораблю накануне вечером,
когда праздник только начинался. Еще тогда она удивилась, зачем понадобились
врач, два санитара, полностью оборудованная операционная, которую хозяин
называл лазаретом, на борту великолепной яхты, где все, казалось бы,
пребывали в добром здравии.
Розалия Палья, артистический псевдоним Кармен Росс, была бедняжкой в полном
смысле слова. Ей было двадцать лет, четырнадцать из них она прожила с семью
братьями и сестрами, с отцом-безработным и матерью, изнуренной
многочисленными беременностями и ревматизмом, в сыром и нездоровом
полуподвале неапольского квартала Монтекальварио.
Она выросла в неописуемых переулках, скорее напоминавших зловонные щели
между домами, вдыхая выхлопные газы и смрад сточных канав, она жила прямо на
улице, среди женщин, перебивавшихся чем бог пошлет, и мужчин, с утра до ночи
игравших в карты за грязными столиками, придвинутыми прямо к дверям домов.
Дети отвоевывали пространство у автомобилей, мотоциклов, мешков с мусором и
у мусора без мешков, улыбались патрульным
Saylor Police
с американских
авианосцев, точь-в-точь похожим на тех, что бросали их отцам шоколад и
сигареты в сорок пятом. Порой проносились тяжелые
Кавасаки
, но грохот
моторов заглушался неумолчным ревом радиоприемников и проигрывателей,
включенных на полную мощность.
Когда Розалии было тринадцать лет,
египетский маг
, обитавший на втором
этаже полуразвалившегося дома на улице Пиньясекка, в обмен на слоеный
пирожок спустил с нее трусики и вложил ей в руку свою мягкую игрушку.
Розалия, умевшая отличить добропорядочного семьянина от грязного приставалы,
бросилась наутек, на ходу уминая слоеный пирожок, смеясь, лавируя между
скамейками на площади Карита и зловонными ящиками с тухлой рыбой и гниющими
фруктами.
Затем Розалия устроилась в музыкальный ансамбль Теда Казаче и отправилась в
погоню за успехом. Ей пришлось пройти огонь и воду, но об оставленном позади
людском муравейнике, о балконах, ощетинившихся, как ежи, бесчисленными
телеантеннами, и даже о доме на площади Монтесанто с террасами на разных
уровнях, который ей когда-то нравился, она вспоминала без сожаления. Как бы
то ни было, вдали от Неаполя ей жилось лучше.
Тед был славным малым и не без способностей, как на сцене, так и в постели.
С трусиками Розалии он справлялся столь же успешно, как и с игрой на гитаре.
Он не был ревнив и сквозь пальцы смотрел на постельные утехи своей подружки
с двумя другими участниками ансамбля. Они пели старые и новые неаполитанские
песни, переложенные в ритмы
мягкого рока
, это имело успех и находило
отклик в тоскующих по романтике юных душах. Платили им не так уж много, но
на еду хватало, Розалия получила возможность принимать ванну каждый день и
покупать новые платья. Ей даже удалось послать домой несколько денежных
переводов, хотя она не знала, дошли ли они по назначению. Порой ей
вспоминалось измученное и печальное лицо матери. А потом снова была музыка.
У Розалии был чистый голос, сильный и певучий. Парни по очереди и по
настроению пользовались ее милостями, все были с ней нежны и получали
взаимное удовольствие, хотя официально она считалась девушкой Теда, который,
по мере того как группа завоевывала все большую популярность, начал
выступать соло не только на сцене, но и в спальнях некоторых своих
поклонниц.
Группа приняла участие в нескольких фестивалях и хорошо зарекомендовала
себя: ребята получили пару выгодных предложений, и вот уже название ансамбля
Софт-Мьюзик
появилось в Каннах, на афише
Аркан-сьель
, ночного заведения
с казино. Это был лучший из местных ночных клубов. Им приходилось выступать
перед началом основного спектакля, но все-таки это был большой шаг вперед.
Они подражали, и небезуспешно, группе
Дайр Стрэйтс
, хотя, конечно, Тед не
был ни Пиком Уизерсом, ни Джоном Иллси, ни Марком Нопфлером. Однако у него
был отличный слух и способности к подражанию; раз прослушав выступление
знаменитого ансамбля на фестивале в Сан-Ремо, он легко перенял их манеру и
завораживающий публику музыкальный стиль.
Розалия сидела за столом перед началом спектакля, когда к ней подошел
метрдотель.
— Один господин, — сообщил он заговорщическим тоном, — желает
познакомиться с вами.
— Какой господин? — спросила девушка, жизненным опытом наученная
ничему не удивляться.
— Он сидит вон там, — показал он взглядом. — Вон тот господин
за угловым столиком.
У него были глаза с поволокой и томным, порочным взглядом, осененные
длинными ресницами, оливково-смуглая, лоснящаяся от жира кожа и ленивая
плотоядная улыбка. Необъятный живот, обтянутый, как барабан, дорогим
смокингом, надменно выдавался вперед.
— Тот, что мне улыбается? — Игра стала забавлять Розалию.
— Тот, что улыбается. — Метрдотель уже получил свою мзду и теперь
старался честно ее отработать.
— Он хочет со мной познакомиться? — Она тянула время, набивая себе
цену.
— Он хочет пригласить вас в гости к себе на яхту
Сорейя
.
— Ой, мамочка моя! — невольно вырвалось у нее. — В гости на
яхту
Сорейя
! — Ее черные глазищи, все еще наивные, как у ребенка,
округлились от изумления. —
Сорейя
— это такой океанский корабль на
рейде в Каннской бухте?
— Это самая большая яхта в мире.
— Больше, чем у Онассиса? — Гораздо больше.
— Значит, он, — воскликнула она, — тот самый араб, никак не
запомню, как его зовут.
— А вот он прекрасно помнит, как вас зовут, синьорина, — сказал
метрдотель льстиво. — И высоко ценит ваше искусство.
Лесть ей была ни к чему, она уже решила на ходу поймать за хвост плывущую в
руки удачу, но все же упоминание об искусстве было ей очень приятно.
Иллюстрированные еженедельники, которые она жадно поглощала, надеясь однажды
найти там и свое собственное имя, и свою историю, сообщали очень много
доброго и — увы! — ничего плохого об Омаре Акмале, арабском
миллиардере. Он слыл гостеприимным хозяином, любимцем прославленных актрис и
знаменитых принцесс, его внимание оспаривали все кокотки международного
класса.
— Скажите ему, что я согласна, — решилась она.
— Сегодня вечером? — Метрдотель еще ниже склонился над ней, словно
коршун над добычей.
— Сегодня вечером.
— Вы приедете к нему? — Он был весьма педантичным знатоком своего
дела.
— Посмотрим, после спектакля видно будет.
— Синьор хотел бы знать наверняка...
Розалия жестом прервала его, вскинула голову и провела рукой по своей
худенькой шейке.
— Передайте ему, — заявила она, растягивая губы в тонкую
линию, — чтобы он послал за мной машину в
Сент-Ив
.
Это был славный чистенький пансион, окруженный деревьями и цветочным садом,
где она жила с Тедом и остальными мальчиками.
Метрдотель ушел исполнять поручение.
Эй, посмотри-ка, наверху местечко есть
и для меня!
— пропела про себя Розалия, подняв глаза к небу.
Она сообщила грандиозную новость коллегам.
— О нас не забудь! — попросили они.
— Все вместе, как мушкетеры! — торжественно пообещала она.
— Он небось со всеми продюсерами знаком, — мечтательно вздохнул
Тед. — Да ему стоит глазом моргнуть, мы бы были как в танке. Одно его
слово — для нас загорятся все огни!
— А вы считаете, я за просто так согласилась? Я своего добьюсь! Пусть
представит меня кому-нибудь из киношников. Хочу стать звездой! — Она
была вне себя от радостного волнения и мысленно уже видела себя Лайзой
Минелли в новой версии
Кабаре
, поставленной специально для нее
прославленным режиссером на одной из крупнейших киностудий. — Ой,
мальчики, если этот тип клюнет, уж я его не упущу!
— Когда ты вернешься? — спросил один из них.
— Не знаю... Может, через день, а может, и через месяц.
— Давай, оттянись там как следует, — сказал Данте, один из ребят, с восторгом обнимая ее.
Чиро, третий член группы, попытался ее предостеречь. Он любил Розалию больше
всех и тревожился о ее безопасности:
— Гляди-ка ты в оба. Богачи — народ особый, им на людей наплевать. Им
ничего не стоит наделать дел.
Розалия показала ему
рожки
и вздернула плечи. Она надела самый вызывающий
из своих нарядов, платье из алого шифона с узким вырезом до пупа, в котором,
по ее собственным словам, выглядела соблазнительнее, чем Рейчел Уэлч.
Час спустя она впервые в жизни с довольной улыбкой откинулась на спинку
сиденья в
Роллс-Ройсе
, за рулем которого сидел шофер в ливрее.
В салоне автомобиля было тихо и торжественно, как в зале заседания
правительства, все дышало утонченной элегантностью. Розалия слегка опьянела
от запаха красного дерева и дорогой кожи. В Каннском порту у восточного мола
был пришвартован быстроходный катер. Расстояние в половину морской мили,
отделявшее причал от трапа яхты
Сорейя
, он преодолел в мгновение ока:
Розалия Палья, артистический псевдоним Кармен Росс, неудержимо, как торпеда,
неслась навстречу успеху.
Она поднялась по сходням и оказалась на первой палубе трехпалубного корабля.
Толстый араб с необъятным брюхом и ленивой улыбкой поцеловал ей руку и
пригласил выпить что-нибудь в малом салоне. Ничего подобного Розалия в жизни
своей не видала, даже в американских фильмах. Казалось, она попала в
княжеский дворец или на страницы
Тысячи и одной ночи
.
Пока она мелкими глоточками тянула шампанское, которое терпеть не могла, но
делала вид, что ей нравится, чтобы не выглядеть деревенской дурочкой и не
разочаровать хозяина, он погладил ей коленку. Ласка показалась ей скорее
грубой, чем смелой.
— Вам очень повезло, синьорина, — сказал он ей странным гортанным
голосом. — Почему вы так считаете? — Она попыталась принять позу
светской дамы, но результат оказался плачевным.
— Потому что Омар Акмаль может принести удачу любому.
— И что же надо делать, чтобы Акмаль принес удачу?
— Надо делать то, что нравится Акмалю, — в томных и порочных
глазах, полускрытых длинными ресницами, мгновенно промелькнула сатанинская
искра. — Хотите осмотреть корабль, синьорина? — В том, как он
произносил
синьорина
, таилась подспудная угроза насилия, готового
вырваться наружу.
Розалия все еще была слишком возбуждена и не почувствовала тревоги.
— Конечно, — ответила она, — но вы даже не знаете, как меня
зовут.
— Чье-то имя — это условность, синьорина. Меня не интересует, как кого
зовут. Мне важно, чтобы другие помнили мое имя.
Розалия попыталась улыбнуться, но ей стало не по себе.
— Итак, синьорина, хотите осмотреть корабль? — И опять что-то
угрожающее промелькнуло в его улыбке.
— Разумеется, — Розалия кивнула, чуть наклонившись вперед с
неловкостью, выдававшей полную неопытность. Ей казалось, что она готова к
худшему; она еще не знала, что худшему не бывает конца.
Араб провел ее по каютам и салонам трехпалубного корабля, перемещаясь вверх
и вниз на лифте, обитом изнутри бархатом. Повсюду лежали дорогие ковры,
всюду были шелк и парча, в воздухе витал сладковатый аромат благовоний. На
каждом шагу им попадался кто-то из стюардов или матросов. На корабле было
полно народу.
Наконец он ввел ее в кают-компанию, где был сервирован ужин на двоих.
Молчаливый прекрасно вышколенный мажордом помог ей сесть. Стол, покрытый
вышитой фламандской скатертью, был сервирован тонким фарфором, хрусталем и
золотыми приборами. На тарелке перед Розалией лежал пакетик.
— Это мне?
— Да, синьорина.
Розалия развернула бумагу, раскрыла изящный футляр из черной замши в виде
раковины и извлекла на свет кольцо с крупным рубином, обрамленным
сверкающими бриллиантами. Она была на вершине блаженства и подумала:
Неужели мечты так легко сбываются?
— Это шутка? — В ней заговорил трезвый реализм девочки, выросшей в
переулках квартала Монтекальварио.
— Нет, — мясистое лицо араба было неподвижным, лоснящимся и
угрюмым, как море перед бурей. — Хочешь знать, сколько стоит? —
лениво спросил он.
— Нет, а то меня удар хватит — слишком много событий произошло за столь
короткий срок.
Мужчина приблизился к ней, склонился, чтобы поцеловать ей руку, и Розалия
увидела широкий полуголый череп с прилипшими к нему редкими черными как
деготь волосами.
В первый раз она ощутила приступ тошноты и страха.
— Оно ничего не стоит, синьорина. — Роль щедрого миллионера плохо
ему удавалась, он играл с ней, как кот с мышью, готовил ловушку, в которую
Розалия должна была угодить.
— Ничего? — Она решила, что терять ей больше нечего, а тем
временем ела и пила все то, что подавал на стол молчаливый официант.
Шампанское привело ее в состояние эйфории, усыпляя последние остатки
благоразумия.
— Ты можешь провести со мной ночь, синьорина?
Ну вот, наконец карты раскрыты. Он был похож на опустившегося бродячего
комедианта, неожиданно для себя получившего роль первого любовника.
— С вами? Но где?
У Розалии была своя роль в этой комедии, и она вела ее с простонародным
кокетством, считая, что финал ей уже известен.
— В моей постели. Если тебе это доставит удовольствие,
синьорина. — Плотоядная улыбка наконец-то обнажила его истинные
намерения, всякие предосторожности были отброшены. — Но я тебя ни к
чему не принуждаю, — уточнил он.
Как же,...
Закладка в соц.сетях
