Жанр: Любовные романы
Женщины его жизни
...ому терпению и он уже исчерпал все свои
запасы.
— Разумеется, — ухмыльнулся Акмаль. — Я слушаю, размышляю о
делах, вспоминаю свои маленькие радости, — липкий взгляд с поволокой
уставился на гостя. — Я могу делать несколько дел одновременно, мистер
Хашетт. Это свойственно великим людям.
Акмаль путал власть с величием. Властью, причем со сравнительно недавнего
времени, он действительно обладал; великим ему не суждено было стать
никогда.
До 1964 года Омар Акмаль был бедным бедуином из племени вахиба, никогда не
пересекал границ залива Мазирах, лишь иногда ездил в Мускат на верблюде
закупать шафран и имбирь.
Омар Акмаль был
сыном греха
, как и все свободолюбивые вахиба, но, в
отличие от других, не искал независимости и вольных просторов. Его страстью
были деньги. Он знал: чтобы заполучить желаемое, нужно желать всей душой. Он
всей душой жаждал денег.
В один прекрасный день он покинул фирхан своей матери, оставил жену и двоих
детей, отцом которых мог считаться лишь условно, ведь женщины вахиба
отдавались мужчинам по собственному выбору и желанию, и отправился в Абу-
Даби с шестью белыми верблюдами, самыми лучшими во всей Аравии. Они были его
собственностью: по обычаю вахиба считалось, что верблюды принадлежат
мужчинам, а все остальное — женщинам.
Итак, полунищий бедуин Омар Акмаль отправился в Абу-Даби, без сожаления
оставив позади бескрайние дюны, позлащенные солнцем и овеваемые ветром. Он
не тосковал по своей красавице жене, которая предпочитала ему других мужчин,
не для него, а для них натирала щеки шафраном и смазывала волосы маслом. И
чужие дети были ему тоже не нужны.
Без любви вспоминал он и глубокие черные глаза матери, единственную открытую
часть ее лица, всегда завешенного темно-синей чадрой; слова, произнесенные
ею незадолго до его отъезда, вызывали у него смутное беспокойство:
Ты не
принадлежишь нашей земле и нашему народу, Омар. Ты живешь на родине как
чужеземец. Ты ни на кого не похож. Совсем как твой отец, египетский
разбойник. Пришел неведомо откуда, не говорил на нашем языке. Не красил
глаза сурьмой. И у него не было такой шелковистой черной бороды, как у наших
отцов и братьев
.
Омар Акмаль уже тогда отличался тучностью, когда прибыл в Абу-Даби с
прекрасными белыми верблюдами, единственным своим достоянием, помимо
которого обладал лишь огромным желанием получить как можно больше денег,
чтобы утолить свою ненасытную жажду власти и удовлетворить другую
извращенную страсть: иметь бессчетное количество женщин, противоестественным
образом разрывая их тела своей чудовищной снастью, наслаждаясь их мучениями.
Ни одна из женщин его племени не допустила бы даже мысли о подобном
сношении, и любая попытка осуществить желаемое означала бы изгнание и
объявление нечестивца вне закона. Первое же робкое поползновение завершилось
для него полным отчуждением соплеменников. Вот потому он и отправился в Абу-
Даби в надежде заработать столько денег, чтобы хватило на удовлетворение
всех его желаний.
Свой первый доход он получил от продажи великолепных белых верблюдов. Затем
стал скупать и перепродавать запрещенные к продаже товары, проявив при этом
недюжинные способности и рискуя по-крупному. Он открыл для себя всю выгоду
торговли информацией и оружием, изучил рынок наемников, готовых за пачку
долларов убивать под любыми знаменами.
Он свел знакомство с русским по имени Василий Карпов и начал плести заговоры
и интриги, поддерживая угодные правительства и свергая неугодные. С его
именем отныне были связаны массовые кровопролития.
С той поры минуло двадцать лет, Василий умер, но были новые встречи с
представителями КГБ, высоко ценившими его умение покупать, продавать и
доставлять оружие, а также способность заводить связи в нужный момент и в
нужном месте.
И вот его длинные руки дотянулись до американской транснациональной
корпорации.
— Я ясно выражаюсь? — спросил мистер Хашетт, который все это время
продолжал говорить. Он всей душой ненавидел этого гнусного, чванливого
бедуина. Худшего задания он не получал за все годы своей карьеры, а ведь ему
казалось, что его уже нечем смутить. Но прощупывать тайные намерения и планы
этого арабского отщепенца, скверно и вульгарно говорившего по-английски,
было для него невыносимо. Арабские слова, которыми Акмаль пересыпал
разговор, звучали гортанно и грубо, совсем не похоже на мелодичную и
напевную речь шейхов, имевших глубокие культурные корни.
— Вы всегда ясно выражаетесь, мистер Хашетт. — Он непрерывно думал
о нежной белой плоти девушки, потерпевшей от него минувшей ночью, вспоминал
свое прошлое, но ни на минуту не упускал из виду все, что сообщал ему
американец, и понял, что
Ай-Би-Би
еще не оправилась от шока, обнаружив,
что имеет дело с новым совладельцем, намеренным оказать сильное влияние на
интересы корпорации в Африке и Канаде.
— Итак? — спросил мистер Хашетт, ожидая ответа.
— Вам нравится моя яхта? — неожиданно сменил тему проклятый
бедуин. Он был хитер и изворотлив, как ядовитая змея, брызжущая ядом и
готовая атаковать. — Думаю, даже ваш президент не смог бы себе
позволить приобрести такую. Или я ошибаюсь?
Американец заерзал на подушках широкого дивана, обитого узорчатым камчатным
полотном с золотой нитью. Он принялся массировать мочку правого уха большим
и указательным пальцами, для него это было проявлением крайней нервозности.
— Мистер Акмаль, — воскликнул он, как дуэлянт, принимающий
вызов, — я здесь не ради удовольствия. Я люблю горы и страдаю морской
болезнью. Я живу в небольшом уютном доме на Парк-авеню и ни за что на свете
не променяю его на этот авианосец.
Бедуин разразился самодовольным клокочущим смехом, и его необъятное брюхо
заколыхалось.
— Веселый вы человек, мистер Хашетт, — сказал он, утирая слезы,
выступившие на глазах, — до чего же веселый!
— Я считаю, что на этом моя миссия заканчивается, — решительно
проговорил Хашетт, давая понять, что собирается уходить.
— В делах спешка очень нежелательна, — заметил бедуин. Он
прекрасно сознавал, что держит в руках и поводья и хлыст.
— Да-да, конечно, — согласился американец. Мысленно он сравнивал
грубую вульгарность бедуина с утонченным аристократизмом Барона. Все его
личные симпатии были на стороне Бруно Брайана, профессиональный же долг
вынуждал занимать позицию по другую сторону линии фронта. Часом ранее, когда
секретарь Бруно сообщил, что Барон не сможет его принять по той простой
причине, что его яхта уже покинула Сен-Тропез, мистер Хашетт испытал чувство
сожаления. Он понимал, что дела зашли слишком далеко и на данном этапе им
уже просто нечего сказать друг другу, но Бруно Брайан умел любую деловую
встречу превратить в событие, во всех отношениях приятное. Теперь же ему
было поручено заставить Барона проглотить горькую пилюлю, и Хашетт для себя
решил, что все расскажет честно: в конце концов, это был единственный верный
способ общения с Бруно. Жаль, что тот отказался от встречи. А может быть,
дай-то бог, Бруно действительно решил перейти в контратаку, и в этом случае
он, Хашетт, открыто встанет на его сторону. На сей раз война велась не
столько между Бароном и
Ай-Би-Би
, сколько — хоть и в закамуфлированном
виде — между
Ай-Би-Би
и Омаром Акмалем. Вот этого Бруно Брайан, вероятно,
еще не знал.
— Друг мой, — тем временем говорил Акмаль, ставший вдруг
вкрадчивым и льстивым, — не будьте так обидчивы. В конце концов, не я
же возглавляю нашу организацию. По крайней мере, пока, — коварно
добавил он.
— Пока еще нет, — подтвердил американец, вновь обретая способность
улыбаться. — Тогда объясните мне, почему ваши представители так упорно
возражают против возобновления контракта на закупку золота и алмазов? Если
никто не будет покупать у Бурхваны золото и алмазы, это все равно что
приговорить ее к исчезновению с лица земли.
— Даже если бы Бурхвана исчезла с лица земли, меня бы это ничуть не
взволновало. И я не думаю, что
Ай-Би-Би
готова идти на жертвы, чтобы
помочь этой карликовой стране сохранить независимость. А вот что касается
наших дел, могу лишь напомнить вам, что мы находимся в одной лодке.
Это было верно в буквальном смысле слова.
— В любом случае все уже будет не так, как прежде, — отметил
американец. Было уже около часа дня, он позавтракал очень рано и теперь
чувствовал подступающие симптомы обострения мучившей его язвы желудка.
— Вот в этом вы совершенно правы, — подхватил бедуин, откинувшись
в кресле с шумным вздохом. — Того, что было раньше, уже не будет. Бруно
Брайану придется отойти в сторону. — Впервые за все время разговора
Акмаль произнес вслух имя Барона.
— Что вы против него имеете? — вопрос был явно лишним.
— Ничего я ни против кого не имею, — жестко ответил Акмаль. —
Но ни он, ни кто-то другой пусть лучше не становятся у меня на пути. Если я
чего захочу, я это возьму, благо возможности у меня имеются.
— Стало быть, вы хотите получить Бурхвану. Или нет? — Он невольно
прижал руку к ноющему от боли животу.
— Я хочу заполучить сокровища Бурхваны, а для этого нужно захватить
политическую власть. — Акмаль наконец открыл карты.
— Мы находили прибыльным покупать согласно квотам, установленным
Асквиндой, по ценам лондонской биржи, — решительно заявил Хашетт.
— Мы! Мы! Мы! — вскинулся Акмаль, переходя на крик. — Вы
забываете, мистер Хашетт, что это
мы
включает и меня тоже. Я вошел в
концерн последним, но моя доля не так уж мала. И я вам говорю, что можно
заполучить курицу, несущую золотые яйца, а не довольствоваться яичком время
от времени.
— Князь Асквинда, — ответил американец, — прочно занимает
президентское кресло.
— Этот никчемный зулус, — Акмаль продолжал держать речь, как на
митинге, — всегда ухитрялся поставить на своем, но, если кто-нибудь
вооружит оппозицию, его трон рухнет.
— Мы не Иностранный легион и не торгуем оружием, — энергично
возразил американец.
— Это ваше дело, — заявил Акмаль в ответ. — Каждому свое. Я
же не намерен мириться с тем, что бухгалтерские книги Бурхваны остаются в
руках Барона. Ведь именно он ведет бухгалтерию Асквинды. С этой минуты
Бурхвана выставлена на продажу. И я продам ее тому, кто предложит самую
высокую цену.
Американец почувствовал нарастающие рези в желудке и усилием воли удержался
от гримасы боли. К чему клонит этот бедуинский отщепенец? На чем основана
его уверенность?
— Хороший сюжет для кинематографа, — лениво протянул он, стремясь
смягчить драматизм картины, нарисованной арабом. — Какой-нибудь
предприимчивый продюсер смог бы сделать фильм на этой основе.
— Вы рассуждаете как дилетант, мистер Хашетт, — съязвил Акмаль.
— А может, это вы одержимы непомерными амбициями, — парировал
Хашетт. — Я уверен, фильм получился бы отличный.
— Может быть, этот фильм стал бы пророчеством или вещим сном, —
грозно провозгласил Акмаль.
— Вот именно, — согласился американец, решив для виду поддержать
игру. — Все может случиться.
Акмаль сделал вид, что отдает должное прозорливости собеседника.
— Впрочем, возможны любые варианты. Например, такой: там, где двое
дерутся, добыча достается третьему, тому, кто стоит над схваткой.
— Вам, мистер Акмаль? — засмеялся американец.
— Я вижу, эта перспектива вас забавляет. Что ж, очень рад, —
отвечал бедуин. Реакция гостя не вызывала у него ни огорчения, ни обиды.
— Вы бы тоже посмеялись, если бы я вам рассказал такую сказочку, —
пояснил американец.
— Если бы вы мне рассказали такую сказочку, — совершенно серьезно
согласился Акмаль, — я бы, конечно, посмеялся. Но я не стал бы
смеяться, услышав ее от Омара Акмаля. Рассказ Акмаля я бы принял всерьез.
Много лет назад, — принялся он вспоминать вслух, — приехав в Абу-
Даби с шестью белыми верблюдами, я решил обменять их на два
Рейнджровера
.
На этих машинах я собирался возить европейских и американских туристов, это
давало мне возможность заработать. Я сказал себе, что это будет первый шаг
по дороге, по которой я собираюсь идти далеко... очень далеко. Тогда тоже
кое-кто смеялся. Но я, отправившись пешком и без гроша в кармане, прибыл
туда, где вы видите меня сейчас.
Хашетт поднялся на ноги, делая вид, что все это его не занимает, и
прислонился к стойке бара из темного дерева. Он надеялся, переменив
положение, утихомирить боли в желудке.
Пришла пора прощаться. Американец вздохнул с облегчением.
НА ПУТИ В УМПОТЕ
Боинг-747
молочно-белого цвета с изображением зеленого трилистника,
эмблемы Барона, на фюзеляже летел над Сахарой на высоте двенадцать тысяч
метров со скоростью девятьсот километров в час. Температура за бортом была
около сорока градусов ниже нуля. Термометр в кабине показывал двадцать пять
градусов.
Самолет, салон которого был переоборудован в 1978 году в Базеле фирмой
Джет-
Авиэйшн
, представлял собой современный дом на крыльях, позволявший Бруно
свободно и с комфортом перемещаться в любую часть света. На борту были
оборудованы две спальни, две ванные комнаты, просторная гостиная, кухня,
обставленная по последнему слову техники, кабинет, не говоря уже о спальном
отсеке и служебных помещениях для экипажа.
Обстановка была скромной и деловой: стены отделаны светлым ясенем, полы
затянуты оливково-зеленым ковровым покрытием, напоминавшим клевер-
трилистник, диваны и кресла обиты замшей табачного цвета. В каждом помещении
был установлен телевизор.
Все постельное белье, полотенца, скатерти и салфетки были украшены тонкой
вышивкой с изображением зеленого трилистника.
Экипаж, от командира до стюардов, состоял из американцев сицилийского
происхождения, душой и телом преданных Бруно Брайану. Все умели держать язык
за зубами: бесценное качество, которое невозможно купить ни за какие деньги.
Кто бы ни обращался к ним с расспросами — журналист или важный деятель, жена
или собственная мать, — все получали один и тот же ответ:
I don't
know
. Если того требовали обстоятельства, те же слова произносились на
выразительном сицилийском диалекте:
Nenti sacci'u
.
Тони Москато, командир корабля, человек с лицом профессора философии и
стальными нервами, не знающий, что такое стресс, служил у Бруно Брайана вот
уже десять лет. До
Боинга
он пилотировал
Мистэр
и
Ди-Си-9
, а когда
Барон решил приобрести
Джумбо
, прошел шестимесячные курсы переподготовки
в Сиэтле, чтобы научиться водить новую машину.
Шеф-повар Доменико Макалузо был белой вороной: он никогда не бывал в Америке
и не переживал по этому поводу. Он любил Европу и обожал Париж. Сицилиец
родом из Энны, он в ранней юности эмигрировал во Францию, нашел работу в
столице и, набравшись опыта, был принят в ресторан
У Максима
. Начав с
нижней ступеньки, он поднялся по профессиональной лестнице до звания Cordon
Bleu , но без сожаления расстался с прославленным парижским рестораном и
перешел на службу к частному лицу, согласившись готовить для одного
человека, для его сотрудников, для избранного круга его гостей. То же самое
можно было сказать и о Фрэнке Ло Кашио, который начал работать у Бруно,
оставив секретарское место у одного из вице-президентов фирмы
Ремингтон
.
Ни пилот, ни Фрэнк, ни Доменико, ни все остальные никогда бы не соблазнились
посулами более высокого жалованья. Жизнь с Бруно, полная риска, была
захватывающим приключением, ни в каком другом месте они не могли бы
рассчитывать на столь высокую оценку своего профессионализма и на столь
полное уважение к своей личности. Такое вознаграждение ценится выше любых
денег.
Самолет вылетел из Ниццы. Предполагалось прибыть в Умпоте, столицу Бурхваны,
к двадцати трем часам. Метеоусловия были благоприятными.
Бруно и Фрэнк провели много часов за анализом ситуации сперва на борту
Трилистника
, а затем в воздухе. Компьютер обработал заложенные данные и
выдал досье на Омара Акмаля, не оставлявшее никаких сомнений в том, что
именно он руководил заговором. Оставались еще кое-какие неясности и
белые
пятна
, но в общем и целом картина была ясна.
— Интересную работу ты проделал, Фрэнк, — с удовлетворением
заметил Бруно.
— Все это сделали Большие Мозги, — ушел от похвалы секретарь.
— Да уж, конечно, — Бруно дружески хлопнул его по плечу. Им не
нужны были слова, чтобы понять друг друга.
Барона поразило одно удивительное совпадение: появление девушки,
изнасилованной бедуином, на пляже в бухте Каннебьер и поступившая
одновременно с этим информация о присвоении акций
Ай-Би-Би
, которое самым
серьезным образом должно было отразиться на экономической и политической
жизни Бурхваны. Маленькой стране предстояли теперь тяжелые испытания.
— Давай-ка немного передохнем, — предложил Бруно, пряча в стол
бумаги, которые изучал вместе с Фрэнком. Он лениво потянулся и добавил: — Мы
провели всю ночь на ногах, а нас еще ждет тяжелая работа.
Стюард приготовил ему постель. На ночном столике, прочно закрепленные в
стальных гнездах, стояли бутылка виски и стакан.
Бруно разделся и вошел в ванну. Он долго стоял под горячим душем, вдыхая
теплый пар, и наконец почувствовал себя лучше. Завернувшись в белый махровый
халат, он подошел к зеркалу, чтобы побриться.
Бруно начал неторопливо наносить мыльную пену кисточкой из барсучьего меха с
золотой ручкой. Станок безопасной бритвы тоже был отлит из чистого золота по
модели, созданной знаменитым ювелиром Булгари для шейха Адмада бен Юсефа, с
которым Бруно с 1961 по 1965 год вместе учился в университете Беркли. Эту
бритву он недавно получил от друга в подарок.
По мере того как лезвие бритвы проходило по щекам Бруно, его лицо
становилось моложе, и лишь большие серые глаза оставались воспаленными,
темные круги под ними выдавали усталость и напряжение.
Он сполоснул лицо водой, тщательно вытерся, вылил на ладонь несколько капель
одеколона
Роша
и провел ею по лицу, наслаждаясь ощущением свежести и
хорошего самочувствия.
Поправив рукой волосы, Бруно вытянулся на постели и закрыл глаза. Ровный шум
моторов убаюкивал его. Он вспомнил пронзительно-синие глаза Карин, ее
пламенеющую шевелюру, алебастровую кожу и тонкий, волнующий аромат. Похоже,
эта упрямая и своенравная тирольская колдунья окончательно лишила его покоя.
Он, Бруно Брайан Сайева ди Монреале, снисходительно позволявший красивейшим
женщинам мира любить и добиваться себя, по уши влюбился в эту странную
девушку и теперь был вынужден задушить свое чувство в зародыше, боясь, что
мимолетный эпизод превратится в нечто очень серьезное и опасное для них
обоих.
Прошлой ночью самый близкий ему человек говорил о смерти, о его, Бруно,
смерти. Кто-то собирается убить его. Ни один электронный терминал в мире не
смог бы снабдить его такой информацией.
Он сел в постели, налил себе щедрую порцию виски, выпил, и приятное тепло
разлилось по его телу. Потом нажал кнопку интеркома и вызвал Фрэнка.
— Слушаю, — ответил секретарь.
— Запиши кое-что, — приказал Барон.
— Я весь внимание, блокнот и карандаш, — усмехнулся Фрэнк.
— Фрэнк, — сказал Бруно, — поручаю тебе каждый год первого
августа посылать Карин Веньер, где бы она ни находилась, украшение от
Буччеллати. Я хочу, чтобы в композицию обязательно входила жемчужина с
бриллиантовыми слезками. Я понятно объясняю?
— Ты все прекрасно объяснил, а я все понял. Мне осталось чуть меньше
года на исполнение поручения.
— Для меня это очень важно, Фрэнки, — серьезно произнес Бруно.
— Будет сделано, — ответил секретарь.
— Я знал, что могу на тебя рассчитывать, — поблагодарил
Бруно. — А теперь отдыхай.
— Именно этим я и занимался перед тем, как ты позвонил, — голос
Фрэнка звучал добродушно, без малейшего намека на досаду.
Бруно взглянул на часы: было два часа дня, в его распоряжении оставалось
около шести часов для отдыха, но ему никак не удавалось заснуть. Накануне он
был на
Трилистнике
с хорошенькой американкой, поднявшейся к нему на борт
на Капри в предвкушении приятного отпуска. И вот все изменилось. Ему очень
не хватало Кало, его верного ангела-хранителя, оставшегося на сей раз на
земле.
Накануне вечером, пока они с Фрэнком обсуждали сложившееся положение,
говорили об
Ай-Би-Би
и об Омаре Акмале, Кало вошел в его кабинет.
Выражение лица у него было какое-то странное.
— Как девушка? — спросил Бруно.
— Она осталась с Карин. Приходит в себя. — Он умолк и какое-то
время терпеливо слушал, как они с Фрэнком обмениваются цифрами и фактами,
но, увидев, что это надолго, сказал: — Бруно, надо поговорить.
Никогда раньше дон Калоджеро Коста не позволял себе прерывать рабочую
встречу Бруно. Барон поднял на него изумленный взгляд.
— Я тебя позову через минуту, — сказал он Фрэнку. — Извини.
Секретарь сразу же вышел.
— В чем дело, Кало? — в тревоге спросил Бруно.
— Этот арабский подонок хочет тебя убить. — Добрые глаза Кало
посуровели. Гигант-сицилиец, похожий на древнего викинга, никогда не тратил
время на предисловия и переходил прямо к делу, каким бы трудным оно ни было.
Он навис над Бруно всем своим огромным телом, словно пытаясь заслонить его
от опасности.
Такое непредвиденное сообщение могло бы испугать самого смелого человека, но
Барон и бровью не повел. Он закурил сигарету и спокойно сказал:
— Рассказывай, Кало.
На грубоватом и недоступном для непосвященных сицилийском диалекте Кало
быстро начал излагать историю появлении Розалии Палья на пляже в бухте
Каннебьер.
— Я не мог все объяснить по телефону, — сказал он. — Пришлось
просить, чтобы Карин приехала посидеть с ней. Не хотелось оставлять девчонку
одну после всего, что она мне рассказала.
Барон налил ему выпить, и Кало опорожнил стакан одним глотком.
— Подручные этого выродка тащили ее на берег, — продолжал
он, — а сами переговаривались между собой, думали, она еще под
наркозом. Но Розалия уже очнулась и все слышала. Она мне сказала, что эти
типы говорили по-английски. Ну, она на английском знает только слова песен,
но четко разобрала:
Boss... kill... killer... Barone
. Уверяет, что они
говорили о смерти и имели в виду Барона.
— Девушка знает меня? — спросил Бруно.
— Как и все, по слухам. Видела твои фотографии в газетах. Но она не
знала, что находится у тебя в доме. Настаивала, что пойдет в полицию и все
расскажет.
— Ты ее успокоил? — спросил Бруно, хотя заранее знал ответ.
— Я ее убедил, что надо держать язык за зубами, что в полиции ее примут
за сумасшедшую. Ей бы даже по поводу изнасилования ничего не удалось
доказать. Теперь Карин заботится о ней.
— Ей все известно?
— Конечно. Я ей говорил, что девушка могла и ошибиться, неправильно
истолковать. Но что-то мне подсказывает, что она все поняла правильно.
— Кто остался с Карин и девушкой?
— Двое матросов с
Трилистника
.
— Отлично. Стало быть, бедуин охотится за моей головой и ни перед чем
не остановится, чтобы ее заполучить. Кало, друг мой, Карин и эта девушка ни
с кем не должны говорить. Жизнь тех, кто знает об этом плане, не стоит и
гроша. Ты должен всем этим заняться сам. Тебе я доверяю Карин, Кало.
— А ты? — спросил Кало, догадываясь, что услышит в ответ.
— Мне нужно попасть в Умпоте. — Бруно знал, что ранит друга этими
словами.
— Без меня?
— Без тебя, старый медведь.
— Отвезти их домой? — Говоря о доме, Бруно и Кало имели в виду
Сицилию, а точнее, фамильный палаццо в городе Пьяцца-Армерина.
— Отвези их домой и жди меня. Я при
...Закладка в соц.сетях
