Жанр: Любовные романы
Женщины его жизни
...орталами,
подчеркивающими длину фасада, было построено баронами Монреале по проекту
архитектора Амато в конце XVII века. Слева располагался экзотический висячий
сад, а в центре — колонный зал с двухпролетной парадной лестницей красного
мрамора. Из дворца были вывезены ковры, картины, гобелены, фарфор и серебро,
но все оставшееся драгоценное убранство было обречено на разрушение во время
воздушных налетов.
Барон закрыл и виллу Сан-Лоренцо XVII века неподалеку от Монделло, истинный
шедевр неоклассического стиля, хранивший память о роскоши прежних лет. Здесь
вкусы его предков, упаднические и вычурные, нашли свое выражение в
оформлении салонов росписями на сюжеты из
Освобожденного Иерусалима
и
многочисленными изображениями обильных плотью языческих богов.
Не желая участвовать в войне и стремясь избежать льстивых посулов со стороны
местных фашистов, он укрылся вместе с Аннализой, принцессой Изгро и
домочадцами в поместье Пьяцца-Армерины в надежде, что здесь по крайней мере
можно будет тихо и мирно переждать, пока не стихнет буря. Он был глубоко
убежден, что никакая война и никакая революция не способны изменить жизнь
прекрасного и грозного, раздираемого противоречиями острова.
Он видел, как мужчины всех возрастов гибнут тысячами, и открыл свои закрома
женщинам, детям и старикам, чтобы они не умерли с голоду. Пока он пережидал
бурю, многие города были уничтожены бомбежками. Он коротал дни, охотясь в
сопровождении Калоджеро Косты, найденыша, пригретого им из христианского
милосердия, которого накоротке называл Кало. По вечерам в голубом салоне на
первом этаже собирались гости: доктор Танино Наше, аптекарь Доменико Викари
и Лучано Инсолья, профессор литературы из Энны. Они играли в рамс и
беседовали.
— Дорогой барон, — говорил доктор, — бароны Фарра голодают.
Друзья друзей
экспроприировали их последнее имение: четыреста двадцать
шесть трупов.
— Вам повезло, ваша светлость, — вмешался аптекарь. — Ваши
крестьяне порой забывают платить пошлину натурой и деньгами, но относятся к
вам с уважением.
— Доктор Викари, — уточнил барон, — крестьяне меня уважают,
потому что я больше времени провел в деревне, чем в городе. Другие же стали
вилять хвостом перед властями. Многие разорились, расточив впустую свои
капиталы. Путешествия, женщины, кареты, карты. Мы, ничуть не смущаясь,
рассказываем анекдот о дворянине, который поджег купюру в тысячу лир, чтобы
помочь приятелю собрать рассыпанную мелочь.
— Прелестно! — смеялся доктор Наше.
— Преступно! — Джузеппе Сайева гневно стучал кулаком по
столу. — Поистине криминальный идиотизм.
— Извините, — оправдывался врач. — Я имел в виду эпизод сам
по себе. Конечно, если рассматривать его в должном свете, это совсем другое
дело.
— Многие поколения уже не помнят ни цвета, ни запаха нашей
земли. — Барон брал карту, поместив ее в веер тех, что держал в руке, и
сбрасывал другую. — Пусть в земле копается Мастер дон Джезуальдо , пока
сами они в городе лижут задницу мафии и фашистам. Это добром не кончится.
— Мой ход, — говорил профессор Инсолья, упорно не желавший
принимать участие в политической дискуссии и высказывать свое мнение о
войне. — У меня три без одной.
— А у меня партия, — неожиданно объявлял барон, выкладывая карты
на стол.
В этот момент в салоне обычно появлялась принцесса Изгро. Следом за ней
Аннина вносила поднос с горячим мандариновым пуншем или прохладным лимонным
шербетом, в зависимости от времени года.
Принцессе было уже за сорок, но она была полна кокетства и носила платья со
смелым вырезом, открывая все еще привлекательную грудь. Мужчины поднимались
и приветствовали ее, почтительно целуя руку. Барон пользовался случаем
задержать взгляд на откровенном декольте, принцесса была от этого в
восторге.
Аннина скромно удалялась, а она оставалась поболтать с мужчинами.
Присутствие женщины в мужском обществе на Сицилии, долго жившей под
мавританским владычеством и все еще хранившей традиции Средневековья, могло
бы показаться скандальным, если бы речь шла о любой другой женщине, но
обладавшая современными взглядами и лишенная предрассудков принцесса Изгро
ди Монте-Фальконе сумела стать приятным исключением из общего правила. В
конце концов регулярное вторжение женского начала превратилось в милую
привычку, и вечер считался бы незавершенным, не почти она его своим любезным
присутствием.
В этот вечер, как всегда, попрощавшись с друзьями, Джузеппе Сайева прошел в
библиотеку, намереваясь провести часок-другой в обществе любимых авторов:
Вольтера, Руссо и прежде всего Монтеня.
Он размышлял о том, что мир — это вечная суета, когда услышал негромкий стук
в дверь и понял, что это Кало.
— Входи, сынок, — сказал он.
Кало был одет как обычно: коричневые вельветовые в рубчик штаны, белая
рубашка с закатанными рукавами и желтый шейный платок. Он был необычайно
серьезен.
— Ваша светлость, — начал он, — мне нужно с вами поговорить.
— Садись, — пригласил барон, указывая на кресло возле письменного
стола.
В этот час Кало Коста обычно спал или согревал постель Стеллины Патерно,
хорошенькой крестьянской вдовушки, бросившей ради любви к нему вызов
общественному мнению.
— Сегодня ночью будет заваруха в районе Джелы, — сообщил юноша.
— Какая заваруха? — спросил барон.
— Англичане и американцы придут нас освобождать.
Барон чуть было не спросил:
А ты откуда знаешь?
— но вовремя спохватился.
Уже много месяцев даже воробьи на крышах чирикали о союзнических подводных
лодках, курсирующих у побережья, об американских агентах, якобы высадившихся
на остров. Барон делал вид, что ничего не знает, но в действительности не
упускал из виду ни единой подробности. Связь с союзниками держала мафия: она
уцелела от гонений фашистов и продолжала действовать. Высадка союзников была
для нее тузом в рукаве, пропуском к власти в новой послевоенной жизни.
Принц Саверио ди Бельмонте из Палермо, побывавший у него с визитом несколько
месяцев назад, поделился с ним своими страхами. Здесь же, в библиотеке,
закрыв за собой дверь, тихим шепотом и перейдя из предосторожности на
английский, принц сказал ему:
— Власть ускользает из наших рук, Пеппино. Аристократии на этом острове
пришел конец. Появится новый правящий класс — мафия. Они заберут наши
дворцы, наши поместья, наши привилегии.
— Которыми мы пользовались, чтобы показать, до какой степени
бесстыдства докатились, — возмутился старый барон. — Как бы то ни
было, тем из нас, кто этого достоин, останется наша культура. У новых хозяев
нет даже капли крестьянского самоуважения, свойственного Мастеру дону
Джезуальдо.
— Культура — дело наживное, — стоял на своем принц. — Дай им
только срок. Они пошлют своих детей учиться в американских университетах,
одеваться будут в Лондоне, развлекаться в Париже и жить в наших палаццо...
— Это всего лишь лакировка, — прервал его Джузеппе Сайева. —
Вульгарность, как ржавчина, проест ее и выйдет наружу. Нет, друг мой,
норманнское дворянство никогда не умрет. Оно будет жить. Увы, не ради того,
чем стало сейчас, но ради того, чем, к счастью, было когда-то. Даже если
наши дворцы будут разрушены, мы будем жить в истории. Они могут отнять у нас
имения, лишить привилегий, ограбить. Только и всего.
— Хозяева, — возразил гость, — и ты это знаешь не хуже меня,
не смогут изменить историю, но они смогут нанять историков. Летопись будет
вестись под их диктовку. В Америке они сумели организоваться на научной
основе, объединились в крупные компании. Контролируют всякого рода грязный
бизнес: наркотики, проституцию, азартные игры, ростовщичество, спекуляцию,
портовые работы, профсоюзы, Лас-Вегас, игральные автоматы и, представь себе,
плюс ко всему этому акционерное общество наемных убийц.
— И ты думаешь, что подобные люди способны творить историю? —
воскликнул барон Монреале, не желая смириться с реальностью, грозившей ему
гибелью.
— Они ее пишут на наших глазах, Пеппино. Уж если они купили
политическую власть в Соединенных Штатах, почему бы не купить ее здесь?
Фрэнк Коппола, Лаки Лучано, Вито Дженовезе: вот преступный триумвират,
возникший между 1930 и 1940 годами. Да, есть еще Джонни Торрио, советник,
они зовут его consigliori на сицилийский манер.
— Однако, — заметил барон, — Лучано недавно был приговорен к принудительным работам.
— Лучано и Костелло были членами нью-йоркского отделения
демократической партии и имели полномочия еще от одного джентльмена, от их
главаря Альберта Мартинелли. Ты отдаешь себе отчет, что Рузвельт был избран
благодаря и их поддержке тоже?
— Что ж, значит, на их счету есть хоть одно доброе дело, —
усмехнулся барон, исчерпавший все свои доводы.
— По-моему, сейчас не время шутить. Лучано на свободе, он здесь, на
Сицилии, на нашем острове. Обучает американцев, где и как высаживаться.
— Откуда ты все это знаешь? — притворно изумился барон, поражаясь
осведомленности друга.
— Я живу в Палермо, Пеппино. Могу предоставить тебе полный список
людей, делающих погоду. Все это люди, у которых недавно еще не было и
лоскута, чтобы поставить заплату на штаны: Винченцо Мангано из Виллабате,
Антонио Лоппаро из Багерии, Пьетро и Джузеппе ди Джованни из Агридженто,
Никола Джентиле из Каникатти и многие другие. Все они обзавелись
американскими именами и превратились в Джо, Фрэнков, Питеров, Альбертов и
так далее. Все отвечают за работы в порту. Они захватят наши земли и
уничтожат нас.
Слова, пронизанные ядом и горечью, падали, как тяжелые жернова.
— Все, о чем ты рассказал, друг мой, — с грустью признался
барон, — мне уже известно. Кое о чем я не знаю, но догадываюсь. Я
наслышан о подвигах некоего Сальваторе Лукания из Леркары-Фридди, которого
теперь все именуют Счастливчиком Лучано. Он связан с Вито Дженовезе, как
устрица со своей раковиной. Не так давно в Палермо он встречался с Калоджеро
Виццини. Они готовят надежные укрытия для американских секретных агентов.
— Теперь моя очередь спрашивать, откуда ты все это знаешь.
— Знаю, потому что у Виццини два дяди — епископы, а у меня есть
родственники и друзья в палермской курии. Вообще-то они не болтливы, —
добавил барон во избежание недоразумений, — но кто знаком с нашей
психологией, кто умеет читать между строк и хоть чуть-чуть владеет
арифметикой, тот быстро понимает, что к чему. Должен тебе честно признаться,
вся эта чертовщина меня не слишком интересует. Война разрушила мой палаццо
на улице Македа, но и эта рана почти уже зажила. Крестьяне берут, не
спрашивая разрешения. Когда просят, я даю. Настали трудные времена,
принц, — заключил он, печально покачивая красивой седовласой
головой. — Оставим имущество вновь пришедшим. Нам не нужно иметь, чтобы
быть. Мы есть.
И вот теперь Кало рассказывал ему, что союзники собираются высадиться на
Сицилии. Это была достоверная информация, но барон не стал расспрашивать,
откуда Кало Коста узнал о часе
икс
и месте высадки. Калоджеро был
необычным человеком, у него были свои источники, и они всегда были надежны.
Барон относился к нему, как к сыну, их связывало чувство более глубокое, чем
сочувствие, симпатия, дружба; они были необходимы друг другу.
Молодой человек повиновался только барону, он был из тех, кто слова лишнего
не скажет, даже если его четвертовать. Его бесстрашие вошло в поговорку, его
прозвали Светлячком: Калоджеро Коста всегда был на шаг впереди других, знал
чуть больше и узнавал чуть раньше, чем все остальные. Друзья любили его,
враги боялись.
— Итак, англичане и американцы прибывают, чтобы нас освободить, —
повторил барон Джузеппе Сайева. — Давай-ка выпьем за это,
голубчик, — добавил он, наливая Кало коньяку.
— Ваша светлость, — сказал Кало, не любивший расспросов и никому
не дававший объяснений, кроме барона, — сведения получены из Виллальбы.
Других пояснений не потребовалось. С таким же успехом можно было сказать,
что известия, касающиеся папы, исходят из Ватикана.
— Виллальба, — пробормотал барон, вспоминая городок у подножия
Мадонийских гор в провинции Кальтаниссетта, разросшийся вокруг поместья
Миччике. Виллальба была родовым гнездом дона Калоджеро Виццини, pezzu di
novanta , главаря мафии, руководившего наступлением союзников, того самого,
о котором барон рассказывал принцу Бельмонте.
— Будь добр, — сказал он, — попроси кого-нибудь привести сюда
принцессу и юную баронессу. Я не хочу, чтобы они испугались, когда начнется
весь этот шум.
Сам барон был человеком совершенно неустрашимым.
— Дон Пеппино, — мягко упрекнул его Кало, зная, что может себе
позволить подобную вольность, — здесь все в полной безопасности.
— Не сомневаюсь, — улыбнулся барон, услышав фамильярное обращение,
свидетельствующее о близости, о глубокой привязанности, объединявшей
их. — Спокойной ночи, сынок. Привет Стеллине Патерно, — добавил он
лукаво, — смотри, чтобы она тоже не набралась страху.
Кало вспыхнул, как ребенок. Когда барон, имевший репутацию распутника,
заговаривал о женщинах, ему становилось не по себе.
РОКОВАЯ ВСТРЕЧА
22 июля мальчуган, игравший в развалинах арагонского замка XIV
столетия, заметил приближение трех машин с солдатами, которых никогда раньше
не видел. В их поведении не было ни угрюмой надменности немцев, ни отчаянной
развязности итальянцев. Они были чистенькие, улыбающиеся и какие-то
нестрашные, несмотря на каски, оружие и военную форму. Все были молоды и,
казалось, совершали веселую прогулку.
Мальчишка бросился что было духу на площадь и объявил о прибытии
американцев. Неизвестные в военной форме продолжали свое восхождение по
холму. Вскоре три джипа остановились прямо у подножия лестницы кафедрального
собора.
Барон Джузеппе Сайева из-за полуоткрытых жалюзи наблюдал, как веселые и
шумные американцы вылезают из машин и разминают ноги, недоуменно оглядываясь
по сторонам: площадь была совершенно пуста. Городские жители заперлись по
домам в ожидании некоего знамения, которое подсказало бы им, как себя вести.
Барон видел, как один из солдат поскользнулся на кучке ослиного навоза, и
услышал, как он выругался на незнакомом наречии и как смеялись над ним его
товарищи.
— Пошли кого-нибудь открыть двери, — приказал он одному из
слуг. — Сегодня вечером у нас гости.
Принцесса Роза Миранда Изгро ди Монте-Фальконе постучала в дверь кухни.
— Можно мне войти, монсу? — почтительно и не без опаски спросила
она.
— Принцесса у себя дома, — услышала она в ответ голос повара, в то
время как один из его подручных поспешил распахнуть двери. — Прошу вас,
располагайтесь.
Никогда и ни за что ни в одном дворянском семействе на Сицилии никто бы не
осмелился уронить авторитет собственного повара, фамильярно называя его
шефом
. Престиж хорошего повара был таков, что за ним признавалось
абсолютное полновластие в пределах кухни, и никто в доме, включая хозяев, не
смел переступить порога кулинарного царства, предварительно не постучав и не
получив разрешения.
Иногда монсу отвечал:
Со всем уважением, не сейчас
. Но в этот день он
ожидал визита принцессы, которая по поручению барона должна была обсудить с
ним подготовку к поистине незабываемому пиршеству. Повар и его помощники
трудились над возведением норманнской башни из миндального теста.
— Нам нужно устроить спектакль, монсу, — сказала принцесса, —
с хором и танцами. Вы меня понимаете?
— Мы сделаем все, что в наших силах, ваша светлость, — заверил ее
мастер кулинарии, вытирая руки о белоснежный фартук. Он был важен и высок
ростом, а в своем накрахмаленном белом колпаке напоминал языческого жреца,
совершающего священный обряд.
— У нас в гостях иностранцы, — кокетливо произнесла она, — вы
же меня понимаете.
— Мы заставим их проглотить язык, ваша светлость.
Для него, мастера своего дела, это было счастьем, приглашением на свадьбу.
Он вдохновенно описал великолепное меню, не забывая упомянуть запеканку из
макаронного теста с грибами, куриные потроха в соусе бешамель, воздушную
легкость суфле, изысканность паштета из голубей по-королевски, превосходную
телятину
империаль
, экзотический вкус лукового соуса и тонкий аромат крема
шантильи .
Затем принцесса с помощью Аннины, дворецкого и двух слуг установила в
парадной столовой необъятных размеров прямоугольный обеденный стол черного
дерева, шедевр искусного резчика самого начала XVIII столетия. Его
основание, вырезанное из цельного ствола, держалось на скульптурной
подставке с изображением купидонов и мифологических героев. Переплетаясь в
воздушном танце, они поддерживали рог изобилия, из которого на завитушки
позолоченной деревянной резьбы извергался водопад зеленых кварцевых
листочков клевера-трилистника.
На стол постелили белую камчатную скатерть, расшитую гербами баронов Сайева
ди Монреале: две норманнские башни на желтом поле и переплетенные вензелем
буквы С и М на фоне трилистника.
В центре стола поставили серебряную вазу, продолговатую и очень низкую,
наполненную цветущим клевером. Слуги аккуратно и бережно расставили фарфор
из Каподимонте с росписью в розовых и бледно-зеленых тонах, бокалы
тончайшего хрусталя и серебряные с позолотой столовые приборы. Зрелище
получилось необычайно эффектным.
Принцесса еще до войны дважды побывала в Нью-Йорке, совершив путешествие на
трансатлантическом пароходе. За время этих кратких визитов она открыла для
себя, с каким чуть ли не религиозным трепетом американский высший свет
относится ко всему, что касается старинной итальянской аристократии.
Некоторые из приглашенных на обед американских офицеров принадлежали к
лучшим семействам Америки, а лучшим из лучших среди них считался майор Филип
Джеймс Брайан-младший, разместившийся вместе с другими старшими офицерами в
здании мэрии: так уж повелось, что каждый новый освободитель непременно
использовал его в качестве штаб-квартиры.
Принцесса украсила столовую фамильным серебром редкой красоты с личным
клеймом Адама ван Вьянена и датой: 1621 год. Подносы, чаши, шкатулки для
перчаток, столовые приборы были украшены изображением трилистника; это
придавало убранству зала необычайное великолепие, рассчитанное не только на
то, чтобы поразить воображение американцев. На эту деталь обратили внимание
и доктор Танино Наше, и аптекарь Доменико Викари, и профессор Инсолья,
приглашенные на праздник вместе с женами.
Пиршество было задумано с целью показать американцам, с кем они имеют дело,
дать им понять, какая пропасть отделяет тех, кто привел их сюда, от
подлинных хранителей традиций Сицилии, о которой они имели самое
поверхностное представление, составленное по туристическим проспектам или,
хуже того, по слухам об участии сицилийцев в международной индустрии
преступлений.
Прием, организованный бароном с помощью принцессы Изгро, был призван
подчеркнуть распределение и смысл общественных ролей.
Барон Джузеппе Сайева надел серый костюм с белой рубашкой и синим галстуком.
Его густые серебряные волосы в свете канделябров казались белыми.
— Это настоящий королевский дворец, дон Пеппино, — дон Фердинандо
Салеми шел навстречу барону с протянутой для приветствия рукой, слегка
наклонившись вперед в знак почтения, словно собираясь не то отвесить земной
поклон, не то пасть ниц. Нелепая и жалкая поза мэра лучше всяких слов
говорила о никчемности этого человека. Джузеппе Сайева застыл, как статуя,
его лицо едва заметно напряглось. Впрочем, тем, кто его хорошо знал, и этого
было довольно, чтобы понять, что гость зашел слишком далеко со своей
неуместной фамильярностью.
— Я дон Пеппино только для своих друзей, — произнес барон, четко
выговаривая каждое слово. — Для вас, — он пронзил гостя
убийственным взглядом и презрительной улыбкой, — я барон Джузеппе Бруно
Сайева Мандраскати ди Монреале.
Протянутая рука гостя поникла, как увядающий подсолнух, и повисла на фоне
скверно сшитого черного пиджака, облегавшего его коренастую фигуру.
— Привет, дон Фердинандо, — поспешил на помощь доктор Танино Наше,
как бы предлагая дону Фердинандо смешаться с толпой приглашенных.
— Дорогой доктор! — воскликнул тот, поворачивая к нему
побагровевшее от гнева лицо.
— Вижу, вы пребываете в добром здравии, — доктор пытался сгладить
оскорбление, нанесенное бароном дону Фердинандо Салеми, бывшему секретарю
городского совета, ставшему мэром благодаря своим связям с местной мафией и
ее представителями в Виллальбе.
— Доктор Наше, — заметил он с недоброй улыбкой, — негоже
приглашать человека в дом, чтобы продемонстрировать ему свое неуважение.
— Причуды аристократов, — врач, весьма обеспокоенный поведением
барона, пытался погасить разгорающийся пожар.
Не только он один, все обратили внимание на случившееся, все поняли, что
барон Монреале отказал мафии в каком бы то ни было проявлении солидарности,
как отказывал прежде фашистам и немцам. С той же твердостью он отказывался
от любой формы сотрудничества с Чезаре Мори, фашистским префектом Палермо,
когда тот пытался заручиться его поддержкой после визита Муссолини на
Сицилию в 1924 году. И вот теперь барон снова занял позицию, неприемлемую
для его противников и грозившую ему самому крупными неприятностями.
Аннализа вошла в гостиную, внеся дух непосредственной юной радости и веселья
в атмосферу, которую лишь с натяжкой можно было назвать оживленной. После
оскорбления, нанесенного дону Фердинандо Салеми, в воздухе сгустилось
напряжение. Сам обиженный усиленно ухаживал за своей женой Кончеттой,
увешанной золотом, как оклад иконы. Не привыкшая к такому вниманию Кончетта
была совершенно сбита с толку.
Американцы были поражены окружающим великолепием, а появление Аннализы
потрясло их до глубины души. Майор Филип Джеймс Брайан-младший и капитан
Майк Кристина смотрели на нее, как на чудесное видение.
Юная баронесса Монреале явилась к гостям в белом шелковом платье с набивным
рисунком в виде синих и красных лодочек под парусом, с коротенькими
рукавчиками в оборку, юбкой с широкими мягкими складками, облегающим лифом и
вырезом
каре
. Густые черные волосы были зачесаны назад и перехвачены
красной лентой. Коралловое ожерелье подчеркивало стройность шейки. На
запястье у нее были прелестные золотые часики
Вашерон-Константен
с синей
муаровой ленточкой вместо браслета.
Она ворвалась в комнату с жизнерадостной непосредственностью молодости,
принеся с собой запах солнца и цветов померанца. Красота юной барышни из
дворянского семейства сочеталась в ней с уверенной манерой держаться,
свойственной только взрослым женщинам, получившим хорошее воспитание. Она
чувствовала себя непринужденно в любой компании и при любых обстоятельствах:
весьма необычное свойство для сицилийских женщин, деспотично правящих в
собственной семье, но робеющих в новой обстановке и особенно в присутствии
мужчин.
Филип Джеймс-младший и Майк видели Аннализу впервые, к тому же из всех
присутствующих только они одни были молоды. Следуя первому побуждению
выразить свой восторг, они едва не присвистнули, но вовремя удержались,
вспомнив, где они находятся.
— Это моя дочь Аннализа, — объявил барон, поворачиваясь к
американцам и к остальным гостям.
Молодые люди обменялись широкими улыбками, приветливыми
How do you do
и
рукопожатиями. Затем в гостиной возобновился общий разговор, сопровождаемый
перемигиваниями и многозначительными улыбками, но кое-кому удалось даже в
этом столпотворении найти островок уединения.
Бархатистые и темные, как ночь, глаза юной баронессы встретились со
стальными глазами американского офицера, и вспыхнула искра, воспламенившая
их сердца.
— Я должен
...Закладка в соц.сетях
