Жанр: Любовные романы
Женщины его жизни
... уставилась на
крестницу.
— Иисус, Иосиф, святые Анна и Мария! — воскликнула она, садясь в
постели. — Что происходит?
— Тетя Роза! — воскликнула Аннализа. — Мне надо с тобой
поговорить, — от возбуждения она начала заикаться.
— Кто-нибудь заболел? — в панике спросила принцесса. Она немного
пришла в себя и задала единственный вопрос, имевший, по ее мнению,
действительно важное значение.
— Нет, тетя, — ответила Аннализа, — все здоровы.
Принцесса испустила глубокий вздох облегчения, ее круглое лицо, на мгновение
вытянувшееся в тревоге, приняло свои обычные мягкие очертания.
— Тогда успокойся, потому что все остальное поправимо, — сказала
она, вновь обретая уверенность.
— Фил сделал мне предложение, — одним духом выпалила девушка.
Протянув руку к выключателю лампы, стоявшей на ночном столике, принцесса
повторила:
— Иисус, Иосиф, святые Анна и Мария!
Вспыхнул свет. Она смотрела на свою крестницу с недоумением, все еще не
вполне проснувшись.
— И ты будишь меня среди ночи, чтобы рассказывать мне сказки? Кстати,
который час? — В ту же секунду выражение полусонного недовольства на ее
лице уступило место глубочайшему изумлению, граничившему с
недоверием. — Он предложил тебе выйти за него замуж?! —
воскликнула она, окончательно освобождаясь от цепких объятий Морфея.
— Вот именно, — подтвердила Аннализа, постепенно обретая дар
речи. — Он сказал, что поговорит с папой. Ты представляешь, что теперь
будет? — И Аннализа бросилась на шею крестной с рыданиями.
— А ну-ка расскажи все по порядку, — попросила принцесса.
— Мы только что встретились с ним в саду... — Рассказать о
произошедшем оказалось много труднее, чем она думала.
— И что же дальше? — допытывалась принцесса.
— Он меня поцеловал. — По прекрасному, пылающему жаром лицу
катились слезы.
— Поцеловал? — вздохнула крестная, так и не решив, возмущаться ли
этой новостью или завидовать.
— Это было божественно, уверяю тебя.
— Что значит
божественно
? В каком смысле? — подозрительно
осведомилась принцесса.
— Божественно, потому что Фил мне безумно нравится.
Женщина, потерявшая невинность, не может говорить так искренне
, —
подумала про себя принцесса Изгро.
— Только он вдруг ни с того ни с сего начал говорить о женитьбе, —
жалобно добавила Аннализа.
Легкий ветерок шевельнул белую кисейную занавеску и заиграл ее волосами.
Вдалеке по небу пронесся гул, обе женщины надеялись, что это гром.
— По-моему, это не повод для отчаяния, — заметила старшая.
— Он сказал, что хочет на мне жениться, — твердила младшая с таким
ужасом, словно он пригрозил убить ее.
— Не плачь, детка, — с искренним участием утешала ее
крестная. — Все это так романтично. Вы вдвоем в саду. Поцелуи при луне.
Эх, сбросить бы мне лет двадцать...
— Тетя, я серьезно, — вновь начала Аннализа. — Папа его
убьет. Он ведь планировал для меня другое будущее.
— Пеппино никого не убьет, — решительно возразила
принцесса. — Филип прекрасный молодой человек, и тебе он нравится.
Кроме того, он из хорошей семьи, и это упрощает дело. Я постараюсь
образумить твоего отца. Правда, существует негласное обещание принцу
Бельмонте, но у этого американца есть шик. Придется побольше разузнать о его
семье. И если мы увидим, что все в порядке, а я в этом не сомневаюсь, можно
будет заключить брак.
— Нет, тетя, ты меня совершенно не понимаешь! — вскричала Аннализа
в полном отчаянии. — Я не хочу выходить замуж. Не сейчас. Не за этого
человека.
— Как? — в ужасе переспросила крестная.
— Я не хочу выходить замуж за Фила, тетя Роза, — решительно
объявила девушка.
Женщина одним порывистым движением откинула одеяло, сунула ноги в домашние
туфли, накинула легкий халат и грозно повернулась к Аннализе:
— Американец тебе нравится, ты позволяешь себя целовать, однако
выходить за него замуж ты не желаешь?
— Именно это я и стараюсь тебе объяснить, — вздохнула та. —
Замужество никак не связано с тем, что он мне нравится и что мы
поцеловались. Я слишком молода, чтобы выходить замуж.
— Но не слишком молода, — живо возразила принцесса, — чтобы
встречаться с ним ночью в саду наедине. Ты, наверное, с ума сошла, если не
хуже.
Аннализа перешла от яростной атаки к нежным уговорам и испробовала все
богатые возможности этого средства, чтобы поведать крестной правду, которую
та упорно отказывалась воспринимать.
— Тетя, — прошептала она, — если уж ты меня не понимаешь, то
никто другой и вовсе не поймет. Я ни с кем не могу поделиться так
откровенно, как с тобой. Я люблю Фила, — продолжала она
растроганно, — я хочу, чтобы у меня был роман, романтическое
приключение. Но все это не имеет ничего общего с супружеством.
Роза Миранда Изгро поняла ее. Да, она хорошо разбиралась в том, о чем
Аннализа пыталась ей поведать. Романтическая страсть была важнейшим
элементом ее собственной жизни, при случае она умела обращать это чувство
себе на пользу и делала это не раз с присущим ей тактом и изяществом. Но,
несмотря на все свои либеральные и широкие взгляды, она не могла допустить,
чтобы Аннализа в свои девятнадцать лет совершила подобное безумие. Даже
благородное и громкое имя, которое она носила, не смогло бы защитить ее от
последствий такого неподобающего поведения. В любом случае ее репутация в
глазах окружающих была бы погублена.
— Ты ошибаешься, Аннализа, — попыталась она разубедить
крестницу. — Когда двое любят друг друга, брак неизбежен. — Нужны
были другие, более убедительные слова, чтобы достичь желаемой цели, но у нее
не хватило духу к ним прибегнуть. — Разве ты хочешь выйти замуж за
того, кто тебе не нравится? — спросила она самым обыденным тоном.
— Нет, ни за что.
Банальнейший довод, затрепанный до неприличия, недостойный разумной беседы
образованных людей, подействовал безотказно.
— Вот видишь? — улыбнулась принцесса, облегченно вздыхая. —
Теперь надо подумать, как получше сообщить об этом твоему отцу. Но ты не
беспокойся, это я возьму на себя.
— Послушай, тетя Роза, я хотела тебе сказать...
— Повторяю, я сама этим займусь. — Принцесса мягко подтолкнула
Аннализу к выходу из спальни.
— Ладно, тетя Роза, — бессильно улыбнулась девушка. Ее крестная
тем временем принялась яростно сдирать с головы папильотки.
— Вот так, — удовлетворенно приговаривала она. — Все отлично.
Сейчас она умоется, надушится, причешется, наденет кружевной пеньюар и
тихонько проскользнет в спальню барона: в постели обсуждение некоторых
щекотливых тем дается легче, чем при свете дня. Широта взглядов и
современное понимание жизни тут были совершенно ни при чем. Любовная история
могла иметь лишь одно логическое завершение: супружество.
НОРМАННСКИЙ РЫЦАРЬ
Аннализа вернулась в свою комнату, легла в постель, но тут же поняла, что
заснуть не удастся. Может быть, уже в эту минуту принцесса разговаривает о
ней с отцом. Каким бы ни был исход этого разговора, какое бы решение ни
принял ее отец, в одном можно было не сомневаться: начиная с завтрашнего
утра ее окружат неприступной крепостной стеной, через которую ни ей, ни
Филипу не перебраться.
Кало, Аннина, ее отец, слуги будут неусыпно стеречь ее, не спуская с нее
глаз ни на минуту, потому что таков был закон. С завтрашнего дня Филу больше
не разрешат жить в палаццо Монреале. А ей не хотелось потерять Фила в тот
самый миг, когда она так страстно желала его. Она могла рассчитывать лишь на
одну союзницу, на крестную, да и та ничем не сможет ей помочь, после того
как отец обречет их с Филом на расставание.
В одну минуту Аннализа поняла, что ей следует делать: это будет поворотный
шаг в ее беспокойной юности и даже во всей ее жизни. Она вышла из комнаты
босиком, чтобы никто не услышал, пробежала по длинной галерее второго этажа
и свернула в коридор, ведущий в восточное крыло палаццо, где располагалась
комната Фила. Она уверенно двигалась в темноте, прекрасно зная на память все
закоулки родного дома, по которому столько раз бегала, играя в детстве.
Помедлив у двери, под которой пробивалась полоска света, она повернула
тяжелую медную ручку и неслышно вошла: все, что она могла различить, было
всего лишь бешеным стуком ее собственного сердца и гулом крови в ушах.
Аннализа инстинктивно угадывала то, что другие женщины постигали только
благодаря долгому опыту. Ее первым побуждением было раздеться и решительно
предложить себя Филу со словами:
Возьми меня, потому что потом будет
слишком поздно, а я умираю от желания принадлежать тебе
.
Однако инстинкт подсказывал ей, что даже самый уверенный в себе мужчина
предпочитает, чтобы его раздразнили, а не атаковали, и хочет сам одержать
победу, а не пасть, как крепость, взятая штурмом.
Когда она вошла в комнату Фила и взглянула на него влюбленными глазами, она
уже знала, что позволит ему соблазнить себя, как порядочная девушка,
уважающая священные древние традиции.
Американец сидел за письменным столом, втиснутым между стенкой кровати и
балконной дверью. Он был погружен в чтение, когда вдруг услышал шорох за
спиной, и невольно обернулся. От этого движения на обнаженной загорелой
груди, среди мягких шелковистых волосков, блеснул опознавательный медальон
на черном кожаном ремешке.
Поднявшись на ноги, Фил смотрел на нее, не в силах произнести ни слова.
— Значит, ты все-таки пришла? — вымолвил он наконец. Он уже не
ожидал ее прихода; если бы его спросили, что он еще надеется увидеть в эту
ночь, мысль о волшебном видении, представшем сейчас его взору, даже не
пришла бы ему в голову.
— Вроде бы да.
Она была иронична, остроумна, весела, ее огромные глаза сверкали, на щеках
играл стыдливый румянец, на лице читалась решимость человека, бросившего
вызов судьбе.
— Боюсь прикоснуться к тебе, — признался он. — А вдруг это
только сон?
— Тебе придется пойти на этот риск, солдат.
Она вся светилась нетронутой и грешной красотой, воспламененной жгучим
желанием.
— Дай мне полюбоваться тобой хоть минуту.
Они стояли друг против друга, разделенные малым пространством комнаты, но
уже объединенные неукротимым порывом страсти.
— Фил, наверное, я сошла с ума.
— Это совершенно не важно. Ты под моей защитой, — он слышал ее
горячее дыхание.
— Я навлекла на себя всеобщее проклятье, придя в эту комнату.
— Никто не посмеет причинить тебе вреда.
— Я столько думала о тебе, — прошептала она.
— Ты — женщина моей мечты. — Американец двинулся к ней, медленно и
нерешительно преодолевая разделявшее их пространство, словно эти несколько
шагов могли стоить ему жизни.
Он поднял ее на руки и, держа в объятиях, направился к балкону, распахнутому
навстречу звездной ночи. Порыв ветерка обвеял их, заставив задрожать.
— Когда две недели назад я высаживался на Сицилии, я и вообразить не
мог, что буду любоваться самым прекрасным в мире небом, сжимая в объятиях
свое счастье.
Из сада поднимался одуряющий аромат цветов. Аннализа спрятала лицо на
обнаженной груди американца.
— У меня мурашки по коже, — пожаловалась она. Это было правдой:
она действительно дрожала всем телом, несмотря на тепло летней ночи.
Филип вернулся в комнату, подошел к постели и бережно уложил ее на свежие
белые простыни. Со всей возможной деликатностью он принялся медленно
раздевать ее.
— Мне страшно, Фил. Мне кажется, мы совершаем нечто ужасное.
— Нет ничего ужасного, когда двое любят друг друга, — он неуклюже
пытался ее успокоить.
Он уже знал женщин, но все это были наивные и бесхитростные американские
девушки, их поведение и реакцию всегда можно было более или менее точно
предсказать заранее. Ни одна из них не была такой загадочной и волнующей,
как Аннализа.
Свой первый опыт Филип приобрел с однокурсницей в университете, такой же
неискушенной и напуганной, как он сам. Приключение, вызванное спонтанным
чувственным порывом, вышло кратким, беспорядочным и болезненным. Ни он, ни
она не получили удовольствия. У обоих осталось ощущение неловкости.
И вот он снова держит в объятиях восемнадцатилетнюю девушку, но теперь он
уже не подросток, а тридцатидвухлетний майор, весь захваченный чувством
бесконечной нежности, какой-то изнуряющей истомой.
Аннализа, не сопротивляясь, позволила освободить себя от одежды, она
выступала из покровов, как бабочка выходит из куколки, чтобы предстать перед
глазами мужчины во всей своей прелести. Будучи существом естественным по
натуре, она и не пыталась прикрыться, словно выставляя напоказ свою
ослепительную наготу.
Ей вспомнились слова, произнесенные Анниной несколько лет назад, когда
однажды верная экономка помогала ей принять ванну. Принцесса Изгро заглянула
в дверь в тот самый момент, когда Аннализа поднималась из ванны с теплой
водой, источающей аромат лаванды.
— Взгляните, принцесса, как прекрасна наша девочка, — восхищенно
заметила Аннина. — Прямо как нарисованная.
Принцесса посмотрела на нее с восхищением и гордостью.
— За этой безупречной внешностью, — объяснила она служанке, —
стоят поколения сицилийских аристократок, веками славившихся своей красотой
и утонченной элегантностью.
Аннина не поняла ни слова, но кивнула с чистой радостью, свойственной
простым душам, питающим трепетное уважение к непостижимому.
Аннализа тогда не придала этим словам никакого значения: она была
необыкновенно хороша собой и сознавала свою красоту, поэтому собственная
внешность ее мало волновала. Физические особенности становятся проблемой,
когда человек некрасив и страдает от этого. Но теперь, когда Филип жадно
разглядывал ее при свете луны, Аннализа не могла не возгордиться.
Когда же сам Филип стал снимать брюки, она отвернулась, спрятав лицо в
подушку. Филип заметил ее пугливое движение и ласково спросил:
— Ты никогда не видела мужчины?
— Нет, — едва слышно призналась Аннализа.
Он склонился над ней, сжал ее лицо ладонями и нежно поцеловал лоб, глаза,
губы.
— Это совершенно не важно, — сказал он, вытягиваясь на постели
рядом с ней.
— Я знаю, как сложены Юпитер, Аполлон, Геркулес, я их видела на
картинах в нашем доме. Но ты живой. Я ничего не знаю о настоящих мужчинах.
Это было не совсем так, кое-что она знала по рассказам своей кузины,
принцессы Изабеллы Флорио, согрешившей в ее же возрасте с учителем верховой
езды, флорентийцем, которому разоблачение грозило смертью.
Со слов кузины Аннализа пыталась разгадать для себя волнующую тайну секса,
но сумела понять лишь одно: речь идет о неистовом кипении крови, о грубом
сладострастии чувств, о греховном слиянии тел, за которым следует стремление
к покаянию и искуплению. Образ мужчины, подавляющего женщину своей мужской
силой, был ей навеян некоторыми страницами
Золотого осла
Апулея, которого
она тайком прочитала в отцовской библиотеке. Мысль об учителе верховой езды
с континента, оседлавшем Изабеллу, как кобылицу, рождала в ней волнение,
распространявшееся по всему телу и исходившее теплой росой в хрупкой
раковине ее пола.
Это была сладкая пытка, которой она не в силах была сопротивляться, жестокая
лихорадка, сотрясавшая ее тело и заливавшая лицо краской стыда. Она
отдавалась неизведанному томительному ощущению, зарывшись головой в подушку,
пока сон не спасал ее от греховных действий, но не от мыслей. На следующий
день она бежала в церковь молиться и просить Христа о прощении: ведь ее
помыслы были смертным грехом.
Желание согрешить и потребность в покаянии доводили ее до головокружения,
становились всепоглощающей страстью. Вот и теперь, лежа рядом с незнакомцем,
ласкавшим ее с такой томительной нежностью, она трепетала на грани
возбуждения и ужаса, впервые в жизни ей пришло в голову, что безудержная
притягательность совокупления, пожалуй, в значительной степени обусловлена
тем, что оно сопряжено с преодолением стольких запретов.
В последние секунды лихорадочного ожидания она чувствовала, как безвозвратно
уходит целая пора ее жизни, как сгорают за плечами мосты, связывающие ее с
юностью. Решающий момент наступил.
Глаза ее были закрыты, когда мужчина накрыл ее своим телом, она не оказала
сопротивления. Их дыхание смешалось, слова перешли в невнятный шепот и
стоны, Аннализа позволила полноводному потоку, о котором столько грезила,
проникнуть в себя.
Она инстинктивно следовала за Филипом в его движениях, однако ее собственный
пыл уже угас, она ждала, когда же разрядится его напряжение, совершив в ее
теле желанное и так долго предвкушаемое чудо. Но фейерверк не состоялся, ее
сознание не вспыхнуло и не рассыпалось мириадами ярких звезд, напряжение не
нашло выхода, оно разбилось, раскрошилось, как старый глиняный горшок.
Желание исчезло, остался стыд и невыносимое чувство неловкости.
Филип оказался неуклюжим, стеснявшим ее незнакомцем, он больше не горел
пламенем и не находил слов, он был озадачен и явно пребывал в сомнении.
— Ты так себе представляла
первый раз
? — он был смущен и
чувствовал, что говорит не те слова, да еще в самый неподходящий момент.
— Не знаю, — Аннализа была разочарована своим первым, слишком
поспешным сексуальным опытом и отказывалась верить в непоправимость
конечного результата. Она была холодна, в ясном сознании и хотела бы сейчас
оказаться как можно дальше от него, но вместо этого была вынуждена
переживать похмелье, нелепый разговор, к которому совершенно не была готова
и не могла даже вообразить, что он возможен. — А ты? — спросила
она в надежде, что он поможет ей выбраться из дурацкого положения.
— Ты изумительна.
— Значит, вот как вы, американцы, разговариваете с женщинами...
после? — Она была сумрачной и грозной, как угли, тлеющие под слоем
пепла.
— Ты сердишься? — Он попытался обнять ее, справедливо полагая, что
после всего случившегося ее отношение более чем оправданно. Филип тоже в
глубине души был озадачен, хотя и по другим причинам. Он овладел самой
волнующей женщиной, какую когда-либо мог возжелать мужчина. Но его смущало
одно обстоятельство: его проникновение, которому она инстинктивно
содействовала, не вызвало ни разрыва, ни кровотечения. Ничего.
— По-моему, это ты нервничаешь, — ответила Аннализа. В отличие от
него, она настолько была уверена в собственной девственности, что ей и в
голову не приходило волноваться по этому поводу.
— Нет, — солгал он, — я просто счастлив.
Он где-то вычитал, что девственная плева не всегда разрывается и что
дефлорация не всегда сопровождается небольшим кровотечением, составляющим
гордость мужчины, но почему это должно было случиться именно с ним?
Отсутствие классического признака привело его в замешательство. Он попал в
тягостное положение сицилийского мужа, усугубляемое тем, что ни с кем не мог
поделиться мучившим его ужасным сомнением.
В проеме открытой балконной двери показались первые, светло-коралловые
краски, готовые вот-вот расцвести ослепительными лучами утренней зари.
Аннализа наблюдала вечное чудо рассвета с детским восторгом. Она
чувствовала, что внутри ее что-то изменилось, но эта перемена не вызывала
торжества и радости. Волшебство, о котором она так мечтала, все еще было
скрыто пологом тайны.
Филип оделся и теперь возился с чемоданом. Аннализа тоже надела снятое им
платье.
— Мне нужно уходить, — сказал он. — Сборы не займут много
времени.
— Куда же ты пойдешь? — спросила она растерянно. Она поправила
волосы, заблестевшие в первых лучах летнего дня. В ее лице появилась томная
бледность.
— Ты же не думаешь, что я могу остаться здесь после того, что
случилось? — Он был тверд в своей решимости.
— Куда ты идешь? — машинально повторила она.
— Перееду в мэрию, — он улыбнулся. — Придется переехать. Ты
что, боишься, что я тебя брошу? — Мужская гордость и самоуверенность
заговорили в нем, не позволяя задуматься об истинных причинах сомнений
Аннализы.
— Нет, — ответила она. — Я просто так спросила.
Филип предпочел понять по-своему беспокойство девушки и крепко обнял ее.
— Я тебя никогда не покину, — заверил он ее. Это прозвучало как
торжественный обет. — Я тебе больше скажу, — добавил он, —
начиная с сегодняшнего утра мне придется заняться бумажной волокитой, чтобы
получить разрешение на брак.
— О, Фил! — воскликнула она, намереваясь сказать нечто
противоположное тому, что он хотел бы услышать.
— Да, Аннализа, — решительно подтвердил он, нежно целуя ее в лоб и
в уголок рта, — ты станешь синьорой Брайан.
— А если тебе не дадут разрешения на брак? — произнесла она с
робкой надеждой в голосе, которую Фил принял за беспокойство.
— Ты меня еще не знаешь, — усмехнулся он, впервые намекая ей на
возможности, которыми располагал, и на авторитет своего имени.
— Так оно и есть, — Аннализа всей душой надеялась, что он прав.
— Я сегодня еще вернусь в палаццо, — торжественно обещал Филип.
— Ты говоришь так, будто это нечто из ряда вон выходящее.
— Это и есть нечто из ряда вон выходящее: я собираюсь официально
просить твоей руки у барона Монреале. Разве не это предусмотрено официальной
процедурой?
— Более или менее, — кивнула Аннализа. Она была в ужасе. — Но
мой отец, — добавила она, цепляясь за последнюю надежду, — может
тебе отказать.
— В таком случае придется тебя похитить, — Филип говорил
совершенно серьезно.
— Да ты и вправду американец? — возмутилась она. — Ты приехал
из Штатов? Или ты просто переодетый сицилиец?
Как мало осталось от романтической мечты! Образ красавца офицера с веселым
взглядом и разговором о музыке померк на фоне реальности, заставившей ее
осознать всю непоправимость совершенной ошибки.
— Возможно, эту аналогию, — примирительно заговорил он, —
подсказывает тебе мое происхождение. Мои предки — ирландские крестьяне,
бежавшие в Новый Свет, спасаясь от голода. Но это было более трехсот лет
назад.
Сейчас он скажет: Сегодня семейство Брайан входит в десятку богатейших
фамилий Калифорнии
, — с грустью подумала Аннализа.
— Сегодня семейство Брайан входит в десятку богатейших фамилий
Калифорнии, — действительно произнес Филип, в точности подтвердив ее
догадку. — И может представить рекомендации, способные распахнуть двери
любого дворца, включая палаццо Монреале.
Отбытие майора Филипа Джеймса Брайана-младшего, столь неискусно приобщившего
ее к тайнам секса, Аннализа сопроводила вздохом облегчения. Но разве один
только американец виноват в том, что так получилось? Нет ли здесь и ее
собственной вины? Первые лучи солнца погасили сияние звезд, луна зашла,
мягкость ночного воздуха растворилась в преддверии дня. Из гущи сада больше
не поднимался аромат роз и магнолий. Новый день принес из бесконечной дали
дуновение свежего воздуха. Даже неумолчное журчание фонтана стало иным,
более явственным.
Аннализа следила, как Филип идет вдоль фонтана, но американцу не удалось
осуществить свое намерение: обернуться к ней для романтического прощания.
Кало возник перед ним из садовой чащи, как демон ада, не дав ему времени
даже опомниться от удивления. Светловолосый великан ударил американца в
солнечное сплетение, а когда тот согнул...
Закладка в соц.сетях
