Жанр: Любовные романы
А я люблю военных
Людмила МИЛЕВСКАЯ
Что может заставить обворожительную женщину после веселого новоселья заснуть
лицом в тарелке салата? Конечно, подмешанное в вино снотворное и происки врагов! Не
успевает Сонька Мархалева поднять лицо из салата, как ей в руки попадает гранатомет
и... ее тут же обвиняют в покушении на президента! "Да не может такого быть", - решает
Сонька. Назло ФСБ, бросившему ее мужу и подруге-разлучнице она отправляется на
поиски правды. И не одна. Соньке помогает настоящий японский самурай. А вместе они -
несокрушимая сила!..
Мы с Марусей насплетничались вволю и замерли перед телевизором - шли новости.
Невидящими глазами мы смотрели в экран, каждая думала о своем. Я о подлой Юльке,
отбившей у меня мужа, Маруся о своем Ванечке. Переживала, бедняжка, наверняка
подозревала уже всех подруг, строила планы как от них избавиться, увлеклась,
занервничала...
У нервной Маруси появляется невероятный аппетит, и на этот раз появился.
- Слышь, старушка, - обратилась она ко мне, не отводя глаз от телевизора, - прямо вся я
что-то проголодалась. Пойди-ка, сваргань бутербродик.
И в тот же миг солдат на экране вытянулся в струнку, отдал честь и отчеканил:
- Будет сделано!
Потом он расслабился, по-детски широко улыбнулся, шутливо сделал нам с Марусей
"козу" и исчез. Пошли зарубежные новости.
- Тебе бутерброды парень варганить отправился, - заверила я Марусю.
- Я прямо вся так и поняла, - рассмеялась она и добавила: - Видишь, какие интересные
бывают в жизни совпадения.
- Еще и не такие бывают, - откликнулась я. - Иной раз задумаю книгу, а вместо меня
возьмет и напишет ее сама жизнь. Остается только героев в другую эпоху переставить да
чуть-чуть их с тем временем совместить, а все остальное ну точь в точь.
Маруся всплеснула руками:
- Как я завидую тебе, старушка! Ведь эти герои твои, мужчины, и ты их всех-всех
можешь одним лишь росчерком пера в себя влюбить.
- Да, - согласилась я и уточнила: - Несколькими ударами по клавишам.
ПОЭТ
Многоголосый гомон толпы вспорол дерзкий смех.
Четверо аристократов, рассекая чернь, продвигались к окраине Киото. Напористы и
высокомерны. Буйная радость юности, неуемная жажда жизни.
В "веселый квартал"!
В объятия нежных и покорных дзёро!
Скорей, - жизнь воина не терпит заминок!
Дыбятся металлом жесткие ёрои, дерзко растопырены мечи - угроза нерасторопным.
Можно ли иначе с быдлом?
Воины в боевом снаряжении опасная редкость на улицах Киото.
Прочь с пути! Прочь!
Им ли, славным буси, жалеть плебс. Зевака не доживет до завтра, до светлого
праздника Аой Мацури.
Паника, смятение, - не дрогнет рука самурая, скатится в пыль голова. Берегись зевака!
Сочатся надменным презрением лица бронированных аристократов. Задеть ножнами
воина - неслыханное оскорбление. Но только воина. Здесь, в этой толпе, можновсе.
Весело блестят глаза, бурлит кровь.
Гордо шествует Сумитомо Фудзивара, но не цепляет прохожих. Мягкая улыбка
освещает лицо, мечтателен, миролюбив поэт Сумитомо - ронин великого клана.
"Светел мир, - приятно волнуясь, мечтает он, - но что мир без Итумэ?
Жизнь ждет... Прекрасен день... Прекрасна ночь... И стихи... И гейся - услада поэта.
Лишь гейся... Увидеть ее... Коснуть рукава кимоно..."
- С пользой проведем время! - улыбаясь друзьям в предвкушении удовольствия, заявил
Кусоноки.
- Как иначе в Симбара? - усмехнулся Хейдзо Кадзивара.
- "Божественные врата" для того повелели сделать курава , чтобы вассалы его точно
знали, где можно купить любовь.
- Покупать любовь мерзость! - оборвал друга Сумитомо. - Поэты предпочитают гейся -
женщин искусства. Платить нужно за роскошь общения, любовь - получать бесплатно.
- О-о! Да ты влюбился в молодую гейся! Летишь на яркий свет любви, - рассмеялся Абэ
Кусоноки. - Летишь, позабыв мудрость: "За бесплатное платят втрое."
Веселый тон Абэ поддержал и насмешник Хейдзо.
- Ах, Итумэ! - тоненько пропел он. - Обворожительна и умна! Таких жаждут поэты!
Он сделал выпад в сторону Сумитомо и грозно крикнул:
- Конец тебе, заболел любовью!
Дружный смех - ответом ему. Лишь Сумитомо нахмурился. Заметив это, Абэ
посоветовал:
- Сделай гейсю любовницей, и все. Здоров!
Яростный молчун Энъя Ёриёси не стерпел, принял участие в разговоре.
- Ты больше поэт, чем буси, Сумитомо, - заявил он. - Тебе пристало покупать общение,
а воину нужна женщина. Покорная и молчаливая. Абэ прав: сделай Итумэ любовницей.
Сумитомо вспыхнул. Рука потянулась к мечу. Но мысль опередила:
"Лишь коснусь рукояти... Поединок! Смертельная дуэль с другом! Тронуть меч -
оскорбление... Чем обидел он меня? Сказал, что поэт? Это правда. Сказал, что меньше
буси, чем поэт?! Но всем известно, я завершил путь меча. Лучший мастер Кендо обучил
меня... Я не сдержан! Энъя - хороший друг... Итумэ ждет.... Мир слишком жесток, чтобы
сражаться с друзьями, а я слишком влюблен. Однако..."
- Может быть не я побил тебя деревянным мечом? - нарочито свирепо вращая глазами,
спросил Сумитомо. - Хочешь еще?
Ёриёси лишь равнодушно пожал плечами под жесткими пластинами ёрои. Шутка не
скрыла истинных чувств друга.
- Стоит ли обижаться Сумитомо, - миролюбиво ответил он. - Ты человек чести,
искусный фехтовальщик, всем известно. Но и Книга пяти колец, превзойди ее ты, не
сделает из тебя буси. Воин жесток, беспощаден, а поэт... - Ёриёси неопределенно
взмахнул рукой, - сам знаешь, что такое поэт... Ты предался "ветру и потоку" ,
наслаждаешься радостями богемной жизни.
Сумитомо вспыхнул.
- Наши предки умели все сочетать, - горячо возразил он, - не были жестокими, чтили
справедливость!
- Говорят, предкам это удавалось, - признал Ёриёси, - но они все поэты...
Он смахнул со лба пот, утомленный слишком длинной речью.
Погуляли мы неплохо, и проснулась я (для такого исключительного случая) вполне
традиционно: лицо лежало в тарелке с салатом. Правда, почему-то мы с моим лицом
находились на полу. Под столом.
"Бог ты мой!" - подумала я, с отвращением отползая от салата.
Аппетита не было никакого, впрочем, как и самочувствия. И сон очень странный
снился: Сумитомо, Ёриёси... Бррр!
Хотя, какой еще может присниться сон, когда почиваешь под столом в салате?
Из-под стола я попыталась выбраться, но тут же поняла, что это невозможно: едва
приподнявшись, рухнула на прежнее место и сомкнула глаза, растеряв последние силы.
Да-а, все сильней и сильней ощущается: неплохо мы вчера погуляли! Люба может быть
довольна - новоселье удалось. Хоть куда новоселье! Удалось на славу!
Хорошо еще, что я редко пью - так же и погибнуть можно, но с другой стороны надо,
надо чаще тренироваться - форма отвратительная. Ну сколько мы там выпили? Я-то точно
мало, и вот какая неприятность случилась со мной: очнулась в салате. Как же тогда
чувствуют себя остальные?
Собравшись с духом, открыла один глаз: увидела (комната, слава богу, большая)
спящего вдалеке на диване Валеру, мужа моей подруги Любы. Он так храпел!
Любы с ним рядом не было. Я заволновалась: где же Люба? Теперь, когда меня бросил
муж, и я женщина свободная...
И Бог знает как мы вчера веселились, какие откалывали номера, не каждый же день
моей Любе наследство подваливает в виде четырехкомнатной квартиры.
Нет, ну до чего же хороша квартира! Один коридор чего стоит: хоть на велосипед
садись и...
И по кухне на велосипеде ездить можно, а зал! Я прямо в зале и залегла! Какие
просторы! Какие просторы!
Короче, повод достойный - одно оправдание. Как тут не погулять, когда роскошная
квартира подвалила, просто с неба упала. Как уж тут не погулять...
Но мы что-то слишком. Живу не первый год, но в тарелке с салатом еще не бывала.
Даже на своем новоселии. Правда тогда мне было около трех лет... Да-аа, пора и мне
менять квартиру, слишком старая она.
Бог мой, если квартира старая, что же говорить обо мне? Всю жизнь в этой квартире
прожила, но что я все о грустном? Хотя, веселья не предвидится уже.
Но где же Люба?
Серьезно озабоченная - как бы какого дела не пришили, Люба бывает ревнива - я
открыла второй глаз и с изумлением обнаружила, что мы с Валерой в комнате одни, если
не считать мухи и мужика в фуфайке, стоящего у окна.
Муха немая, да и мужик не в счет, он к нам спиной, сразу скажет, что ничего не видел.
Доказывай потом, что ты честная и непорочная. Даже то, что я на полу, а Валерка на
диване - не спасет. Теперь я женщина свободная. Люба мне вчера об этом раз десять
сказала. Она хорошая подруга, но я поняла это как намек, мол поменьше к нам в гости
шастай, мол я многодетная, а у тебя одна дурость в голове. Мол как замуж выйдешь, так
дальше со мной и дружи, а пока...
Ха! Будто замужество от чего-нибудь спасало...
Но с другой стороны, моего-то мужа моя незамужняя подруга увела...
И все же, где эта чертова Люба? Неровен час, набросится на меня. Валерка, конечно,
на диване, а я на полу, но ревность враг логики. Надо срочно бежать искать Любу.
Тут же вторично выяснилось, что бежать я не могу по совершенно неприличной
причине: ноги все еще не держат.
Это сколько же мы вчера выпили? И еще этот мужик в фуфайке у окна, и эта муха ко
мне привязалась! Ох, как тревожит она меня. Прямо в недра мозгов так и лезет, так и
прется туда, где и без нее, назойливой, проблем хватает. Муха. Муха-муха, но сколько же
мы вчера выпили? Судя по горе бутылок в углу, убийственно много.
По этому случаю из груди моей вырвался стон, и в этот момент я наконец осознала то,
что мои умнющие мозги так долго пытались до меня, дуры, донести: "Так вот что за муха
сидит на плече мужика! Это же гранатомет! "Муха"! Ручной гранатомет "Муха"! На плече
мужика! Ох, сейчас и бабахнет!
Да эта сволочь мне барабанные перепонки порвет!"
Каким-то чудом подняли меня непослушные ноги и...
Поднять подняли, но не удержали. Я рухнула рядом с мужиком, уцепилась в его
фуфайку, и тут-то бабахнуло: из "Мухи" вырвался язык пламени, над моей головой
пронесся сноп пепла и гари, комната наполнилась едким дымом. "Елки-палки! -
ужаснулась я. - Что делал здесь этот идиот? Окно же выходит на правительственную
трассу! Е-пэ-рэ-сэ-тэ! Кого моя Люба пригласила на новоселье?!"
Это была моя последняя мысль.
Но я не умерла. На свое горе осталась жива и даже очнулась.
Второй раз я очнулась в еще худшей форме: голова раскалывалась, и без того
отвратительное настроение приблизилось к психозу - расхотелось жить сразу же, как
выяснилось, что на этот раз мы с Валеркой в комнате совершенно одни, не было даже
мужика в фуфайке и куда-то подевалась муха.
Господи, что подумает Люба? Порой она бывает опасно ревнива...
И боже мой, что там за грохот? Почему мне покоя не дают? Не дают мне покоя! Вот бы
встать и в худшем случае набить морду тому, кто так сильно стучит, а в лучшем и вовсе
его...
Утром, зараза, стучит. Да-да! Мысль хорошая, вот кому надо морду набить - да где там!
Как тут набьешь? Не держат ноги. И Люба куда-то подевалась. И голова раскалывается, и
в ушах гнездится боль. И, что хуже всего, мы с Валеркой в комнате опять одни, а моя
подружка Люба до жути бывает ревнива, потому что Валерка кобель, а я уже
незамужняя...
Боже, до чего паршивое настроение! Спать в одной комнате с кобелем... на разных
кроватях... Я вообще спала на полу в салате. Откуда уж тут возьмется настроение?
Конечно же оно будет паршивое.
Однако, тут же настроение мое значительно улучшилось, - в комнату влетела ватага
парней, и теперь уже никто не мог сказать, что мы с Валеркой уединились.
Теперь нас в комнате было много.
Парни, не теряя времени даром, стащили Валерку с дивана и, что называется,
отбуцкали его прямо на моих глазах.
Я по-прежнему лежала на полу под столом, опираясь на муху и недоумевая, зачем
Люба пригласила на новоселье так много парней в камуфляжной форме? И почему я не
видела их вчера за праздничным столом? Почему, дура, не развернулась?
Были и другие мысли: к примеру, я осуждала этих гостей. Всегда неприятно, когда
гости начинают обижать хозяев, а мужики били Валерку нешутейно. Сильно били, но,
недолго. Он едва успел проснуться и встревоженно таращил глаза. Заметив это, парни в
камуфляже бросили Валерку на диван и спросили:
- А теперь поговорим?
- А разве мы еще не начали? - зевая, удивился Валерка.
Сцена эта была так традиционна для нашей страны, и диалог и действия так пошлы и
затерты, что я заскучала бы, когда бы в комнату не ворвался офицер в погонах полковника
и не закричал, тыча пальцем в меня, все еще лежащую под столом на полу:
- Да вот же он!
"Почему "он"?"
Я сильно изумилась: "Почему "он"? Вот как вредно пить! Неужели уже невозможно с
первого взгляда определить какого рода я, умница и красавица? Неужели возникают уже
такие страшные ошибки?"
Признаться, ошибка полковника очень взволновала меня и даже напугала.
Передать не могу своего ликования, когда секундой позже выяснилось, что "он"
относится не ко мне, а к гранатомету, пригревшемуся в моих объятиях. Тут только
заметила я, на что именно опираюсь, заметила и возрадовалась: значит я все же не "он"!
"Он" - этот дурацкий гранатомет "Муха"!
Впрочем, радость моя сразу же и омрачилась, как только полковник, в ярости бледнея,
задал мне вопрос:
- Зачем ты, стерва, покушалась на президента?
Эта фраза едва не сразила меня наповал, спасло лишь то, что я некоторым образом уже
лежала. Это надо же! Я - стерва, да еще и покушалась на президента.
Чудовищная фраза! Хотя, если покопаться, даже в полнейшем негативе можно позитив
отыскать.
"Раз "покушалась", - подумала я, - значит президент еще жив. Уже легче."
Парни в камуфляже, с изумлением обнаружив меня, лежащую под столом в обнимку с
"Мухой", сразу же потеряли к Валерке интерес, чем он и воспользовался, мгновенно
наполнив комнату таким богатырским храпом, что только завидовать оставалось его
крепким нервам. Я же похвастаться такими нервами не могла, а потому, не расставаясь с
гранатометом, попыталась выбраться из-под стола с далеко идущими намерениями:
страшно хотелось как можно скорей очутиться дома в своей уютной квартире. Да и полы
там уже несколько дней немыты.
"Да, - решила я, - надо срочно помыть полы."
Насколько нелепа была эта мысль я осознала уже через несколько минут, когда в
наручниках тряслась в машине под неусыпным оком полковника и его приспешников.
"Что такое наша жизнь? - горестно размышляла я. - Еще недавно была счастливейшая
женщина, и мне завидовала вся Москва. Сегодня же муж мой обрел свое счастье в
объятиях моей лучшей подруги, а я, вместо того, чтобы упиваться внезапно свалившейся
свободой, мыть полы и кружить головы мужчинам, пьяная и нечесаная, вся в салате еду на
какой-то заурядный допрос. Меня, конечно же, сразу выпустят, как только разберутся, что
в президента я влюблена (как большинство наших женщин), а гранатомет до этого случая
видела лишь по телевизору. Конечно же меня мгновенно выпустят.
Выпустят и очень жаль. Что осталось бы от карьеры моего неверного мужа, если бы
выяснилось, что он столько лет жил с террористкой? Уж я бы постаралась уронить на
него тень, да кто мне поверит? Впрочем, если догадаются поговорить с моими соседями,
поверят. Во всяком случае забрезжит надежда...
Ха! Надежда! Да все сомнения мигом отпадут, как только они пообщаются с моим
соседями! Одной Старой Девы хватит, чтобы у любого появилась уверенность, что кроме
как террористкой мне и быть-то некем. Только здесь я и профессионал, в остальном же
лишь жалкий любитель."
Должна сказать, что в роли арестованной в машине я была не одна, а все с тем же
Валеркой. Правда он выполнял свою роль весьма пассивно: его везли на носилках,
поскольку поставить на ноги так и не сумели, как ни старались - Валерка, не прекращая
храпеть, спал в любом положении, бить же его в присутствии полковника парни в
камуфляже не решились. Поэтому Валерка теперь лежал на носилках, заглушал храпом
шум двигателя и наполнял мрачный салон автомобиля послепраздничным домашним
уютом.
Он был так трогателен на носилках в наручниках, что эфэсбешники смотрели на него
уже без всякого подозрения - какой там гранатомет, когда человек и свой-то вес не
держит. Это было очевидно без всякой специальной экспертизы.
И тем ни менее из гранатомета по кортежу президента жахнули, за что эфэсбешников
по голове никак не погладят. Они явно ждали крупных неприятностей и явно связывали
эти неприятности только со мной. С кем же еще, Валерка-то пребывал в абсолютнейшей
беспомощности, даже на побои не реагировал. Таким образом все нехорошие эмоции
моих попутчиков доставались исключительно мне, чего я (по причине своей красоты) от
мужчин терпеть не привыкла, а потому расстраивалась чрезвычайно, поскольку сама-то
была в наручниках и ответить им достойно не могла, хотя руки сильно чесались.
Только не подумайте, что меня били. Ни в коем случае. Это я мечтала их побить,
эфэсбэшники же вели себя интеллигентно, особенно если учесть только что состоявшееся
покушение и головомойку, им по этому случаю предстоящую. Даже в таких, очень
настраивающих на грубость условиях, эти ребята вели себя как настоящие мужчины и
ограничивались лишь редкими косыми взглядами, но больше демонстрировали
равнодушие.
В чем же, спросите вы, заключались тогда их плохие эмоции? Именно в этом и
заключались, отвечу я. Что может быть хуже косых взглядов от таких красавцев? О
равнодушии уже и не говорю, любая женщина знает как невыносимо оно, особенно тогда,
когда равнодушие это исходит от молодых и приятных мужчин. Уж чего только я не
делала, чтобы равнодушия избежать: и пела, и орала, и ногами топала, и оскорблять их
пробовала, и требовала к барьеру - все бесполезно. Даже полковник, сгоряча назвавший
меня стервой, уже взял себя в руки и не реагировал.
Я смирилась, подумав: "Надеюсь, хоть опохмелиться-то перед допросом дадут?
Допрашивать похмельного человека без всякой анестезии жестоко. Пусть после этого не
говорят мне, что там нет пыток."
Куда нас с Валеркой доставили, до сих пор не ведаю - окон в автомобиле не было.
Валерку сразу же унесли, а меня определили в камеру.
Каталажка досталась вполне сносная, и просидела я там недолго: едва от салата
отмыться успела, как потребовали меня к уже знакомому полковнику. Тут же выяснилось,
что он даром времени не терял и многое уже разведал, даже имя мое узнал.
- Присаживайтесь, Софья Адамовна, - пригласил полковник, кивнув на кресло.
Я присела, готовая храбро отрицать все, но как только заглянула в его глаза, так сразу
какие-то глупости и залепетала.
"Как тяжело, когда на тебя смотрят с таким вот безапелляционным подозрением, -
подумала я. - Уже и сама сомневаться начинаю, не я ли сдуру пальнула в президента, руки
мне некому поотбивать!"
Впрочем, я тут же решила, что сомнения мои связаны исключительно с похмельным
состоянием, способным вселить неуверенность даже в самого черта, а потому заявила:
- Не подумайте, что я алкоголичка, но стаканчик хорошего винца вернул бы меня к
жизни, после чего наша беседа приобрела бы смысл. Только боже вас упаси сделать
вывод, что я склонна. Повторяю: я не алкоголичка.
- Никак нет, - ответил полковник, доставая из стола заранее приготовленный, стоящий
на блюдечке стакан, рискованно наполненный до самых краев, - ни в коем случае я так не
думаю, потому что точно знаю: вы равнодушны к спиртному.
Его заявление меня ошеломило.
- Вы точно знаете, что я равнодушна к спиртному? - переспросила я.
Он кивнул:
- Точно.
- А вот я, видимо, об этом знаю не всегда, иначе не пила бы вчера так много, - со
вздохом ответила я и залпом осушила стакан. - Или ваши сведения устарели, - добавила я,
вытирая губы. - С тех пор успела пристраститься. Вот что вам скажу: еще пару таких
новоселий, и я конченный алкоголик.
Пока я разглагольствовала, вино делало свое дело: пропитывало меня уже столь
необходимым моему организму теплом, пропитывало, пропитывало и пропитало. Вино
было так себе: не "Беерауслезе" и не "Айсвайн", но на душе сразу как-то порозовело; тут
же вспомнилось, что я уже несколько дней как женщина одинокая. И полковник уже не
казался таким противным.
"Да он милашка, - подумала я, - настоящий милашка. Ишь какие у него синенькие
глазки. Ангел! Чистый ангел! Жаль, теперь будут у него неприятности. И жаль, что я
ничем не смогу ему помочь."
Полковник заметил, что я воспряла и приступил к допросу.
- Софья Адамовна, - сказал он, почему-то кивая на пустой стакан, - зачем вы это
сделали?
Я опешила:
- Как - зачем? Чтобы почувствовать себя человеком!
Полковник не стал скрывать своего изумления и воскликнул:
- Да неужели нет для этого других способов? Особенно для такой милой и красивой
дамы как вы, умной и народом любимой.
Должна сказать, что он смотрел на меня ласково, как на покойника.
- Есть и другие способы, - ответила я, настраиваясь на приятную беседу, - но выбрала
этот, как самый оптимальный и доступный.
Полковник еще больше изумился:
- Вы считаете этот способ самым доступным?
Я поймала себя на мысли, что мне приятно его изумлять, с этим чувством и дала ответ.
- В данный период моей странной жизни - да, - ответила я, и полковник схватился за
голову.
- Бедная женщина! - завопил он. - Вы так запросто мне в этом признаетесь?
- А почему бы и нет? Что в этом такого? Я не совершила ничего исключительного,
ничего такого, чего не сумел бы любой.
- Вы полагаете, любой решился бы на такой безрассудный поступок? - окончательно
изумился полковник.
- Да что же здесь безрассудного? - начала уже изумляться и я. - Всего лишь стакан вина
для поправки здоровья. Боюсь, все безрассудное я совершила вчера.
Когда бы не так, так и говорить было бы не о чем.
Бедный полковник так странно себя повел, что я струхнула. Кто его знает, работа у
него тяжелая, не у каждого нервы выдержат, неровен час тронется умом, если еще не
тронулся. Боюсь, трогается прямо на моих глазах.
Примерно то же, вероятно, он подумал и обо мне. Подумал и спросил:
- Софья Адамовна, официальной информации об этом нет, но скажите прямо: вы
никогда не обращались к психиатру?
- Да с чего бы это? - рассердилась я. - Что навело вас на такую дикую мысль?
- Да ваши странные рассуждения. Какое отношение имеет стакан вина к покушению на
президента?
- Абсолютно никакого, - заверила я.
- А что же безрассудное вы совершили вчера?
- Напилась вдрабадан, - с необъяснимым оптимизмом сообщила я.
- И все? - опешил он.
- А вам этого мало?
Полковник без всякой видимой причины вдруг вышел из себя, покраснел, хлопнул по
столу кулаком, да как закричит:
- Так что же вы мне голову морочите?!
"Сейчас начнут бить!" - подумала я.
"Сейчас начнут бить!" - подумала я.
Мое хорошее настроение как ветром сдуло.
- Если вам голову и морочу, то не по своей воле! - зарыдала я и, заливаясь слезами,
напомнила: - До сих пор под столом лежала бы.
Увидев мои слезы, он смягчился и почти ласково сказал:
- Софья Адамовна, прошу вас успокоиться и сосредоточенно отвечать на мои вопросы.
- Будто не этим занималась до тех пор, пока вы не начали на меня кричать, - ответила я
и подумала: "А ласка его преступна и необъяснима. Он же на службе у президента, на
которого покушалась якобы я, террористка."
Уж не знаю какой я там писатель - инженер или не инженер человеческих душ - но
любого собеседника вижу насквозь, потому и дожила до зрелых лет, сохранив ум ребенка.
Может и не открою секрета, но скажу: в то время пока взрослые думают, что успешно
обманывают своих детей, их дети успешно обманывают этих взрослых, и именно потому,
что видят их насквозь. Что касается полковника, то я ясно видела, что нет на свете той
силы, которая смогла бы его убедить, что в президента из гранатомета жахнула не я.
- Вот, Софья Адамовна, почитайте, - и он протянул мне приличную стопку бумаг.
Признаюсь: читать настолько не люблю, что порой сомневаюсь, умею ли вообще
читать. Писать - пожалуйста, это вам сколько хотите, но чтобы читать - нет уж, увольте.
- Нет уж, увольте, - воскликнула я, шарахаясь от его стопки. - Не умею читать!
Полковник растерялся.
- Но вы же каким-то образом писатель, - напомнил он.
Меня поразила его наивность. Будто не в одно время живем. Будто современный
писатель пишет так, что его можно заподозрить в грамотности. Потому современный
писатель так и пишет, что своих книг не читает, просто не успевает порой, а тот, кто их
читает, не знает где этого писателя найти, чтобы рассказать ему все, что он о нем...
Впрочем, я дала себе клятву неприличных слов не употреблять, поэтому вернемся
лучше к полковнику.
- Софья Адамовна, у вас высшее образование и не одно, - рявкнул он, - так что
прекратите ерничать и давайте работать!
- Ха, работать! Да если бы я хотела с вами работать, то сразу бы и пошла в КГБ, еще
тогда, в детстве, когда вы мне предлагали. Да если бы я вообще хотела работать, то и
работала бы себе, а не книжки писала... Впрочем, давайте, так и быть прочту, -
сжалившись над полковником заключила я - бедняга уже покрылся испариной и красной
рябью какой-то странной пошел. - Давайте вашу стопку. Ради вас прочту. И прочла.
Кошмар!
Ужас!
Мне срочно понадобился второй стакан вина, потому что это была моя биография. Ято
считала, что жизнь удалась и даже кое-какими местами собой гордилась, а тут вдруг
читаю про бездарно потраченное время, лаконично уложенное в тонкую стопку страниц и
названное моим бытием...
Господи, неужели это все мое?!
Ужас!
Иначе и не скажешь.
Я с трудом дочитала до конца и вопросительно посмотрела на полковника:
- Ну? И что из этого следует? На что вы этим намекаете? - я гневно потрясла
прочитанными страницами.
- Лично я рассматриваю эту биографию как второе доказательство вашей причастности
к покушению на президента, - скорбно сообщил он мне.
Скорби его я не разделила, вместо этого возразила самым решительным образом.
- Какое второе доказательство? - возмутилась я. - У вас и первого-то нет! О моей же
причастности к покушению на президента и вовсе говорить смешно. Я под столом в
объ
...Закладка в соц.сетях
