Жанр: Любовные романы
Ты - лучший
...ала перед отъездом, это вопли
Тюры о том, что ее чемоданы надо спасать в первую очередь.
— Ты недобрая.
— Я злая. И грязная. Как я покажусь в доме? Твоя Тюра меня с землей
сровняет.
— Только не говори, что тебя волнует ее мнение.
— Нет. Меня волнует твое.
Звенящая цикадами ночь неожиданно надвинулась на них. Сквозь острый запах
гари и беды Джон чувствовал и другой запах, острый и будораживший его запах
возбуждения. Чувственный, недоступный никому, кроме него. Запах самки,
стоящей перед самцом.
Еще одно слово, одно прикосновение — и мир взорвется.
Он стиснул зубы, потряс головой и заметил почти непринужденным голосом:
— Домой и впрямь лучше не заявляться в таком виде. Послушай, у ребят
найдется шампунь, а около реки мы построили небольшую душевую. Она не
слишком комфортна, и туда любят заползать ужи, но я их выгоню, и мы сможем
смыть с себя хотя бы часть грязи...
— Джон Карлайл! Ты меня склоняешь... к чему?
— К тому, чтобы помыться.
— Я боюсь змей.
— Я войду туда с тобой и посторожу.
— Ага, размечтался!
— Я встану спиной и не буду смотреть, клянусь. К тому же там все равно
нужна мужская рука.
— Зачем?
— Подкачивать насос. Он немного туговат.
— Ладно. Но ты дал слово!
Чтоб я им подавился, невесело подумал Джон, ведя свою грязную фею по узкой
тропинке к реке.
Душевая была очень условная. Собственно говоря, чего или кого было
стесняться молодым парням? Джон объяснил, что в жару здесь бывают и женщины,
готовят еду, а кроме того иногда после грозы в реке полно всяких зловредных
личинок, которые норовят забраться под кожу. В душе есть против них фильтр.
Он отдал Морин бутылку с шампунем и отвернулся.
Шорох одежды, падающей на пол. Сдавленное шипение Морин — это она
прикоснулась к ссадине. Журчание воды. Запах шампуня. Тихий, восторженный
стон удовольствия.
— Никогда не думала, что приду в такой экстаз от тоненькой струйки воды
сомнительной чистоты. Боже, как хорошо! Джон, мы словно в аду побывали...
— Ты бы помолчала, мисс О'Лири. Сейчас как обернусь...
— Не обернешься.
— Почему это?
— Ты дал слово.
Когда она тронула его за плечо, он едва не позабыл о своем обещании, но взял
себя в руки, сдернул с дощатой стены забытый кем-то купальный халат
(поскольку им не особенно пользовались, он оказался практически чистым) и
протянул назад.
— Могу поворачиваться?
— Можешь. Мне тебя тоже посторожить?
— Обойдусь.
— Тогда я прямо здесь, у берега прополощу джинсы и футболку.
— Придется в мокром ехать...
— Тут недалеко. После душа я не могу даже смотреть на эту грязь. Хоть
что-то отстирается...
Она выскользнула за дверь. Халат едва доходил ей до колен.
Джон энергично потер ладонью лицо. Античные герои — слабаки по сравнению с
ним. Стоять спиной к обнаженной Морин О'Лири, не будучи слепым и глухим
импотентом ста лет от роду, — это подвиг.
Джон бросил останки рубахи на пороге. Пригодится в качестве половой тряпки.
Джинсы упали в угол, что его даже удивило, он думал, они просто останутся
стоять.
Качать воду он давно приноровился, так что процесс омовения проходил без
задержек. Измученное тело благодарно откликалось на ласковые прикосновения
пены и прохладной воды, мышцы переставали ныть...
Шорох за спиной. Джон стремительно повернулся, не переставая подкачивать
воду. И замер.
В дверях стояла Морин.
Блестящие глаза в темноте казались черными провалами на белом лице. Ее кожа
и вправду светилась...
Морин не могла отвести от Джона глаз. У него была фигура атлета или древнего
воина. Смуглая кожа, ровный бронзовый загар по всему телу. Ни единой светлой
полоски. Морин сквозь шум крови в ушах вспомнила хихиканье Алиситы...
Они там загорают, как у нас принято. Не то что в городе. Никаких плавок...
Гладкая, безволосая, как у индейца, кожа. Выпуклая мускулистая грудь —
словно два бронзовых блюда перевернули вверх дном. Темные маленькие соски.
Светлый страшный шрам тянется наискось от левого плеча к правому бедру.
Впалый живот, твердый, как камень, даже на глаз. Узкие бедра. Длинные
стройные ноги бывалого наездника. И то, на что был устремлен зачарованный
взгляд Морин...
Она видела обнаженную натуру. В деревне под Дублином тоже предпочитали
загорать в чем мать родила и уж конечно не стеснялись при этом детворы.
Видала она и раздетого брата, Брайана. Став старше и переехав в Лондон,
ходила в музеи, видела античные статуи.
И все же обнаженный Джон Карлайл потряс Морин. Она видела, что он возбужден
до предела, видела, чего стоит ему сдержаться и не наброситься на нее... Он
был так прекрасен и так сексуален, что она чувствовала, как плавятся ее
колени, подгибаются ноги и все начинает плыть перед глазами.
Внизу живота зажегся маленький костер, быстро превратившийся в пожар... нет,
пожалуйста, хватит на сегодня пожаров!
Она молча распахнула халат, повела плечами и сбросила его на пол. Шагнула
вперед. Встала под холодную струю воды, совсем близко к Джону, но все еще не
касаясь его тела. Жар, исходивший от него, вызывал веселый ужас... Ее
светящиеся в темноте руки медленно легли белыми птицами на смуглые бедра
мужчины. Джон глухо застонал.
— Морин... Что ты творишь... Я же обещал...
— Ты обещал не поворачиваться. Ты сдержал слово. А я ничего не обещала.
И знаешь что, босс?
— Что?
— Я хочу тебя...
Он молча, осторожно, почти с ужасом обнял ее за талию, привлек к себе. От
прикосновения мужской плоти, вернее от возбуждения, вызванного этим
прикосновением, она едва не потеряла сознание. Лицо Джона оказалось совсем
близко. Темные бездны глаз, губы слаще меда... Пропала рыжая Морин...
— Рыжая... Я так мечтал об этом... У тебя кожа, как лепесток розы...
— Джон... поцелуй меня...
И он поцеловал ее. Сначала нежно, едва касаясь трепещущих алых губ, словно
пробуя ее на вкус и боясь спугнуть... Потом — все яростнее и сильнее,
настойчиво и неудержимо, словно желая выпить ее дыхание...
Она ответила, сперва робко, а потом радостно и доверчиво, выгнувшись в его
руках, с восторгом отдаваясь его ласкам, желая только одного — раствориться
в нем, слиться с ним воедино, стать его частью, разделить его дыхание,
отдать всю себя и забрать всего его...
Джон со сдавленным вскриком подхватил ее за бедра, с силой разжал судорожно
стиснутые ноги коленом, заставил ее обхватить его ногами. Словно наездник —
лошадь, мелькнуло в голове Морин... Она обвила его за шею руками,
зажмурилась, откинула голову назад и отдалась его безудержным ласкам.
Постепенно их тела стали двигаться в едином ритме, потом Морин
почувствовала, что он ласкает ее рукой, настойчиво, жадно, словно готовя ее
к чему-то более сладостному... На секунду ей стало страшно, но это прошло,
потому что с Джоном не могло быть страшно, а могло быть только так, как
надо...
И была короткая боль, и изумление, и безбрежное море счастья, которое,
оказывается, всегда жило в ее душе, но только Джону было дано выплеснуть это
море из берегов, и было ощущение того, что теперь наконец она обрела саму
себя, стала собой, и больше не надо прятаться за насмешками и независимым
нравом, потому что она — женщина, а вот — ее мужчина, и сейчас они едины,
ибо так захотел Бог...
— Джон!..
— Морин!..
— Я люблю тебя!
— Я люблю тебя!
Их закрутило в бесконечной и беспечальной тьме, и звезды рождались у них на
глазах, на глазах у них гасли, только им не было до этого ни малейшего дела,
их громадным маятником любви и желания возносило на невидимую высоту, туда,
где нет воздуха, потому что нечем дышать, но нельзя задохнуться, разве
только от счастья, а потом они достигли вершины и рухнули с нее вниз,
свободные, как птицы, нет, не птицы, а ангелы, такие же ангелы, как и те,
что поют им эту прекрасную и грозную песню любви, любви бесконечной и
вечной, любви прекрасной и страшной, любви единственной и разнообразной,
любви, с которой все началось в этом лучшем из миров и которой все наверняка
закончится, когда придет срок...
А потом тьма милосердно выбросила их на берег невидимого океана и откатилась
назад, словно теплая волна...
Первым из чувств вернулось обоняние. Морин чувствовала духоту и запах цветов
сельвы. Она их даже помнила — розовые, огромные, с алыми тычинками и
неровными краями лепестков...
Потом пришли зрение и слух. Джон слышал крики ночных птиц в сельве. Видел,
как яростная серебряная луна, абсолютно полная, огромная, пробивается сквозь
жерди, из которых была построена душевая.
Сверху растерянно капала забытая вода. Они лежали на мокром полу, обнявшись
так крепко, словно боялись хоть на мгновение расцепить руки.
Джон приподнялся первым. Его что-то мучило, хотя это было не главным.
Главное — блаженство. Восторг. Ощущение полного и абсолютного счастья,
переполняющего душу. Впервые после смерти матери он чувствовал себя
счастливым и с радостью узнавал собственные давно забытые ощущения.
Мама, красавица Марисабель — ангел. Папа — Бог. Вокруг — рай. И так будет во
веки веков. Маленький мальчик смеется, подняв руки к солнцу, и солнце
смеется в ответ, щедро заливая мальчика золотыми лучами.
Теперь Богом был он сам, а ангел лежал в его объятиях. Рыжий ангел, совсем
такой, как на картинах Ботичелли. Ангел со светящейся нежной кожей, ангел с
улыбкой на припухших от поцелуев губах...
Джон нежно и властно провел рукой по прекрасному телу, прильнувшему к нему.
Задержал ладонь на теплом лоне, вкрадчиво погладил шелковистую кожу на
внутренней стороне бедер... Замер. Поднес руку к глазам.
На пальцах отчетливо виднелась... кровь.
Он ошеломленно уставился на Морин, а она ответила ему спокойной и гордой
улыбкой. Так улыбалась Ева Адаму в первую их ночь, а до нее так улыбалась
Лилит...
— Это что же... Господи, я...
— Тсс! Что ты шумишь? И чего ты так перепугался?
— Морин, надо было сказать...
— ЧТО сказать?
— Я не знаю... Я...
Он выглядел таким растерянным и смущенным, большой, красивый мужчина,
победитель по жизни, сейчас столкнувшийся со старой, как мир, и непонятной
для него проблемой. Морин мягко улыбнулась, задумчиво провела пальцем по
белому шраму.
— Я могу только повторить, Джон, то, что сказала тебе миллион лет
назад. Я люблю тебя. И очень надеюсь, что ты был не в горячке, когда говорил
мне то же самое.
— Я... я... Господи! Да разумеется нет! То есть, разумеется, да! Я
люблю тебя!
— Ну и хватит об этом. Лучше посмотри на меня. Посмотри мне в глаза и
повтори еще разочек... Пожалуйста.
Он успокоился. Заглянул в бездонные глаза своей рыжей колдуньи и повторил.
— Я люблю тебя, Морин.
Они вернулись домой вместе, в мокрой одежде и с сияющими лицами. Разумеется,
никто не спал. Каседас и Алисита, толстая Кончита, встревоженная Марисоль и
взбешенная Тюра.
Их обступили и стали ахать, расспрашивать, молиться, рыдать, возмущаться...
Морин слышала их, как сквозь вату. Голова стала тяжелой, веки налились
свинцом. Она не помнила, как дошла до постели, как разделась, как легла...
Только через некоторое время до нее дошло, что это не ее комната и не ее
постель. Морин рывком села.
— Джон! Это же...
— Тихо, женщина. Это моя постель. А в ней моя женщина. Спи. Ни о чем не
думай и спи. А я буду тебя баюкать. И любить.
Морин обняла его и мгновенно заснула, как провалилась в сон.
А потом пришло утро, солнечное, напоенное ароматами цветов и звенящее
голосами птиц, и Морин О'Лири проснулась в объятиях своего мужчины.
— Ты ранняя пташка, мисс О'Лири. Это мне подходит.
— Морин. Просто Морин. Сегодня должен быть прием.
— И он будет, чтоб я провалился.
— Джон?
— Да, рыжая?
— Можно, глупая женщина опять скажет кое-что?
— Я тоже люблю тебя.
— Нет, я не об этом. Смотри: девушка, любовь, первая ночь. И ничего не
произошло. Никаких ужасов.
Джон помрачнел, потом улыбнулся и немного растерянно посмотрел на Морин.
— Знаешь, а я ведь даже не вспомнил об этом. Смешно... столько лет я
мучил себя, забивал голову сказками... Пойдем? Сегодня будет долгий, долгий
день.
Тюра Макфарлан прокралась в комнату рыжей твари ни свет ни заря. Теперь она
стояла, бледная от ярости, переводя взгляд с нетронутой постели на платяной
шкаф и обратно.
Сука, рыжая сука! Она провела эту ночь в постели Джона Карлайла! Заняла ее,
Тюры, место. Дрянь ирландская. Шлюха. Ничего. Она заплатит за все. Не может
быть, чтобы ей удалось так безупречно сыграть свою роль. На чем-нибудь она
проколется, обязательно проколется, и вот тогда наступит время Тюры
Макфарлан.
Первые гости прибыли к полудню, а потом на Дом На Сваях обрушился прямо-таки
девятый вал гостей. Моторки, катера, вертолеты, маленькие частные
самолеты... Даже птицы притихли.
Морин встретила гостей во всеоружии. Джон немного задержался в своей
комнате, а когда появился в саду, то едва не потерял дар речи.
Каседас. Ослепительно хорошенькая, маленькая черноволосая красавица в
серебристом платье и сказочной шали через плечо, Каседас, загадочно
мерцающая старинными серебряными серьгами, раздающая направо и налево улыбки
и приветствия. Каседас, с изящным и незаметным макияжем, благоухающая
мускусом и амброй. Джон не узнавал свою мачеху!
Алисия. Тонкая, легкая, в алом шелковом платье, с ниткой гранатов на шее и
алой розой в волосах, а худенькие смуглые плечи прикрыты золотистым облаком,
повторяющим расцветку шкуры ягуара. Алисита, не обращающая ни малейшего
внимания на красного и вспотевшего от восторга и смущения лорда Эдуарда
Финли. Алисита, флиртующая направо и налево с изяществом записной кокетки.
Марисоль. Темно-зеленое платье с маленьким вырезом, изящный бронзовый
браслет на тонком запястье и изумрудный шелковый шарф, свободно лежащий на
плечах. И маленький ангел шоколадного цвета у ее ног, ангел с крутыми
кудряшками и пышнейшим белым бантом, ангел в белоснежном платьице, расшитом
вручную белыми орхидеями с алыми тычинками.
Кончита. Белозубая, чернокожая, сияющая и благоухающая горячим хлебом, Мать
всех Матерей, африканская богиня очага, чей необъятный бюст грозит разорвать
яркое, жизнерадостное платье, на котором все цветы сельвы. Кончита, в
белоснежном чепце на жестких черных кудрях и белоснежном же крахмальном
фартуке, зловеще гремящем при каждом движении.
И наконец — Морин О'Лири. Рыжеволосая Венера, чьи поцелуи еще горят на его
губах. В чем-то невообразимом, сине-зеленом, под цвет глаз, в чем-то,
обтягивающем бедра и развевающемся над стройными ногами в золотистых
босоножках на высоком каблуке, невесомом и летящем, искрящемся золотом...
Это нельзя назвать платьем. Как нельзя назвать платком или шалью то, что
накинуто на белоснежные плечи и прикрывает ссадину, полученную на вчерашнем
пожаре. Это не платок. Это хвост павлина, со всеми его изумрудными,
бирюзовыми, сапфировыми глазками и переливами, с золотой каймой, с небесно-
голубым пухом по краям...
Джон глубоко вздохнул и шагнул к своим женщинам. Здесь не было служанок,
поварих, внебрачных детей, наемных работников, молодых вдов. Здесь, на
высоком крыльце Дома На Сваях, стояли его Женщины, женщины дома Джона
Карлайла, его хранительницы и хозяйки, его домашние божества и королевы,
принцессы и герцогини. Они расступились, давая ему место, и собравшиеся
гости разразились дружными аплодисментами. Все эти Аркона, высший свет,
акулы бизнеса и воротилы банковского дела рукоплескали Дому На Сваях и его
хозяевам.
Джон незаметно стиснул пальцы Морин и прошептал:
— Я закажу памятник Мерседес. Из чистого золота. Поставлю в саду и буду
молиться каждое утро. И голосовать буду только за Лона. Даже если он не
будет баллотироваться.
— Ты чего? Обалдел от нашей красоты?
— Имею право, но нет. Сама балда. Ведь это Мерседес прислала тебя. Мое
Благословение.
Морин тихо засмеялась, и они спустились в сад, к гостям, рука об руку, как и
подобает хозяевам приема.
Тюра Макфарлан прикончила третий стакан рома с лимонадом и не глядя сунула
его в траву. Тюру трясло от злости.
Ходит с ним под ручку, улыбается направо и налево, болтает как сорока...
Тварь, рыжая тварь, выскочка с большими сиськами. Фу! Смотреть противно.
Ого! Что-то интересное. Себас Орасио, один из столпов бразильского нефтяного
бизнеса, привел с собой дружка... Смотри-ка ты, а ведь мы его знаем! А еще
интереснее, что и рыжая сучка его тоже знает, причем не с лучшей стороны.
Вон как побледнела! Это надо поподробнее, поподробнее...
— Эй, придурок! Не видишь, на подол мне наступил. Подай сюда ром. И
лимонад. И лед. Да, чтоб не ждать тебя сто лет, давай всю бутылку, прямо с
подносом!
Тюра вместе со стратегическим запасом спиртного удалилась в кусты, откуда
открывался прекрасный обзор гостей и где предусмотрительная рыжая стерва
распорядилась поставить удобную скамейку...
Боско Миллиган вытер вспотевший лоб. Как же душно в этой проклятой стране!
Он не хотел сюда ехать по вполне понятным причинам. Джилл, правда, не
собиралась прилетать из Парижа, где жила последние полтора года, но здесь
полно ее родственников, да взять хоть самого Джонни-боя! Вряд ли он
обрадуется, увидев бывшего мужа своей кузины... или Джилл ему тетка? С
латиносами сам черт ногу сломит. Куда ни плюнь, одни родственники.
Однако Себастьян настоял, говоря, что на прием соберутся как раз те люди, от
которых зависит подписание контракта на разработку серебряных жил, а значит,
и инвестиции. Боско Миллиган любил в этой жизни всего две вещи. Себя —
больше всего. И деньги — больше чем себя.
Ничего. Выпивки море, жратва отличная, служанки — цыпочки, да и среди дам
попадаются штучки... с влажными глазками, хоть сейчас в койку. Нет, по такой
жаре никаких коек. Еще не вечер, хе-хе...
Морин расхотелось улыбаться, едва она его увидела. Боско Миллигана.
Этого не может быть, потому что не может быть никогда. От Лондона ее
отделяют тысячи километров, а от Боско Миллигана — целая вечность. Надо же —
заехать в сердце Амазонии, спрятаться от цивилизации, встретить главного
мужчину своей жизни — и тут же напороться на Боско Миллигана!
Надо рассказать Джону...
Держите себя в руках, мисс. Вы — распорядительница приема, Джон — хозяин
дома. Гость — это святое. Неужели вы допустите, что по вашей милости будет
испорчен семейный сбор и деловой светский раут?
Места много, и она просто постарается не попадаться Боско на глаза...
Старая колдунья Яричанасарисуанчикуа открыла желтые совиные глаза, оглядела
стены хижины. Странная тревога охватила ее на мгновение, потом старуха
усмехнулась, кивнула и вновь погрузилась в приятную дремоту, пробормотав
напоследок:
— Скоро, скоро, не шуми! Одну кровь ты уже получил... Будет и еще
кровь, будет и конец пути.
Словно вторя ее словам, над сельвой пронесся тихий, почти неслышный, но
леденящий душу вой...
Алисита уселась на скамью, обмахиваясь веткой. Жара сдавила виски, но
настроение у девушки все равно было хорошее. Рядом вырос Эдди. Странно,
Алисия отреагировала на его появление совершенно спокойно, хотя именно
сегодня Эдди вел себя с ней, как в сказке. Заглядывал в глаза, ходил
хвостом, кидался выполнять любую просьбу и даже откровенно ревновал к
некоторым гостям.
— Эдди, будь другом, налей мне простой воды и положи туда лед, а?
— Конечно. Сейчас. Алисита, я...
— Ой, Эдди, лапочка, я сейчас растаю!
Лапочка Эдди исчез и почти мгновенно появился снова, неся в руках высокий
запотевший бокал.
— Спасибо. О, это блаженство!
— Алисита, ты такая красивая. Знаешь, я никогда тебя такой не видел.
— А я никогда так и не одевалась. Морин волшебница, правда? А Марисоль
— настоящая художница. Меня уже три раза спросили, не из Парижа ли у меня
шаль. Мол, такую ручную роспись делают только в лучших парижских Домах моды.
Знали бы они... Вот интересно, что будет с Аркона, если они узнают, что та
женщина в зеленом платье — яномами, мать-одиночка и служанка в доме
Карлайла?
— Ну, пережили же они лорда-ранчеро...
— Ты не понимаешь, Эдди. Лорд-ранчеро — это не ранчеро-лорд. Фу, жарко,
неохота спорить.
— Алисия... Я получил письмо из дома.
— Да? Значит, скоро в дальний путь? Жаль. Нам будет тебя не хватать,
Эдди-Помидорчик.
— И все?
— А что еще?
— Алисита... Поедем со мной?
Алисия серьезно посмотрела на Эдуарда и тихо сказала:
— Знаешь, Эдди, если бы ты сказал это неделю назад, я бы сошла с ума от
счастья. Что-то произошло со мной за это время. Наверное, я просто
повзрослела. Мы ведь не влюблены, Эдди.
— Алисия, я...
— Погоди! Ты увидел меня сегодня совсем другой, не такой, как обычно.
Яркой. Эффектной. Поэтому тебе кажется, что ты влюблен. На самом деле все
иначе. Мы не влюблены. Ты уедешь, мы поскучаем друг без друга, но уже через
пару недель с удивлением поймем, что мир не рухнул и тоска притупилась.
Эдуард Финли смотрел на Алисию с отчаянием — и с уважением. Девушке стало
его жаль.
— Сделаем вот что. Ты поедешь домой один. Обрадуешь родителей, найдешь
работу... А через год напишешь мне. Если прав ты и ничего не изменилось, то
я приеду. Обещаю. А если права я... Что ж, тогда ты просто напишешь мне
письмо. Про то, как ты живешь в Англии.
Эдуард Финли, будущий третий лорд Уэссекс, молча склонился над рукой Алисии и нежно ее поцеловал...
Каседас разговаривала с одной из пожилых родственниц Аркона, когда ее за
локоть тронул высокий, худощавый и загорелый мужчина. Его русые волосы
сильно выгорели, как и мягкая короткая бородка, что указывало на то, что
большую часть жизни мужчина проводит на открытом воздухе. Каседас обернулась
и ахнула.
— Господи, Алехандро! Я сто лет тебя не видела! Как ты?
— Отлично. Лучше и представить себе нельзя. Я теперь ваш сосед.
Относительный, конечно, как и все на Реке и в Лесу. До моего нынешнего дома
отсюда три часа лету.
— Действительно соседи! Неужели ты оставил медицину и осел в
собственном доме?
— Ну что ты! Я, наверное, единственный из Аркона, кто до ужаса боится
благ цивилизации и привилегий богатства. Нет, все совсем наоборот. На
Асунсьон открывается большая станция. Биологи, экологи, научная шатия-
братия, но им нужен полевой врач. Такой, чтоб знал местные болячки не из
книжек, а из жизни. Как ты понимаешь, я немедленно ухватился за такую
возможность. Так что теперь я участковый врач.
— Представляю! Участок величиной с Францию?
— И еще Италию, Швейцарию и половинку Бельгии. Зато у меня будет
возможность помогать лесному народу. Самолет есть, а с Джоном хочу
договориться о лошадях. Заодно и о проводниках. Его парни славятся по всей
Амазонии.
— Наши парни хороши, это правда.
— Каса... ты тоже очень хороша. Правда-правда! Если бы я не боялся тени
старого Ричарда Карлайла, то сказал бы, что ты истинная королева...
Каседас посмотрела в серые глаза Алехандро Аркона, одного из немногих членов
этой семьи, к которому она относилась с доверием и симпатией, и просто
сказала:
— Не надо бояться прошлого. Ричард умер. Упокой Господь его душу.
— Да... Дикое Сердце... Он оставил замечательного сына и прекрасный
дом. Каседас?
— Да, Алехандро?
— Поскольку мы соседи... Можно, я буду навещать тебя иногда? Тебе здесь
довольно одиноко, когда Джон в Нью-Йорке или в Лондоне...
Каседас загадочно улыбнулась.
— Сдается мне, скоро кое-что изменится. Но тебе я всегда буду рада.
Прилетай, когда соскучишься.
Алехандро рассмеялся и поднес к губам маленькую ручку.
— В таком случае я буду прилетать каждый день, моя королева...
Кончита сидела на кухне и обмахивалась огромным веером. Чимара, устроившаяся
рядом на маленькой скамеечке, отчаянно зевала. Кончита не обращала на это
никакого внимания и разглагольствовала в свое удовольствие:
— ...Потом можно ведь и потрошка пустить в дело! Суп из потрошков да со
свежими сливками и зеленью — это же сказка! По утрам будем печь блинчики с
кленовым сиропом. Знаешь, какие блинчики пекут негры на Миссури? Не знаешь,
потому что ты глупая и бестолковая индейка! Это румяные блинчики, из которых
так и брызгает масло, есть их надо с пылу с жару, а сироп поливать не
пипеткой, как пишут в поваренных книгах, а настоящей ложкой...
— Кончита! Я толстею от одних твоих слов!
— Тебе не повредит! Я-то зн
...Закладка в соц.сетях
