Жанр: Любовные романы
Ты - лучший
...Ох, нехорошо это все...
— Раньше надо было думать. Нацепила черный шелк, понимаешь! Дерюжку бы
накинула, волосики зачесала бы назад, личико скорчила пострашнее...
— Прекрати, босс! Я же не собиралась...
— Никого соблазнять, я все помню. Потому и под дождем плясала. Ладно.
Идем.
— Куда это?
— На твое счастье и к моему собственному изумлению, у меня нарисовалось
полдня свободы, и я намереваюсь посвятить их тебе. Экскурсия по сельве.
Только никаких шелков! Джинсы. Рубашка с рукавами. Желательно сапоги, но
если их нет, то подойдут и кроссовки. Шляпу я тебе найду. Жду через
пятнадцать минут.
С этими словами Джон Карлайл развернулся и пошел прочь, да еще такой
походкой, что у Морин сердце защемило.
Она собралась за десять минут и вылетела из дома, страшно довольная собой.
При виде ее Джон слегка переменился в лице, потом решительно шагнул к ней и
почти с возмущением застегнул ее ковбойку на две пуговицы, совершенно в
спешке ею незамеченные.
— Опять твои штучки, мисс О'Лири? Прекрати!
— Да я же...
— Знаю, знаю. Ты знать ничего не знаешь, всегда ходишь расстегнутая до
пупа, а то, что мужики на тебя кидаются, так это их распущенность, а ты тут
ни при чем.
— Джон, я...
— Умолкни. Мы идем в сельву. Значит, так. Ни за что не хвататься.
Цветочки не рвать, не нюхать. Ягодки не есть. Зверюшек не гладить. От змей
не шарахаться.
— Ох. А без змей никак нельзя?
— Нет. Змеи тут главные. Перестань трястись. Ни одна змея в своем уме
не нападет на человека. Только анаконда, да и то самка, во время насиживания
яиц и если ничего более подходящего для еды рядом не будет.
— А она тоже ядовитая?
— Нет. Она — удав. Ее легко заметить, в ней обычно метров пять длины, а
толщиной она с мою ногу.
— Джон, а может...
— Не может. Ты все поняла?
— Да.
— Отлично. Хорошая Девочка.
И они отправились в путь. Страхов Морин хватило на первые десять минут пути,
а потом она разом забыла обо всех опасностях и только успевала вертеть
головой, придерживая широкополую шляпу.
Сельва производит на новичка ошеломляющее впечатление. Впрочем, точно таким
же оно остается и для старожилов. Представьте себе волнующееся бесконечное
море всех оттенков зеленого. Представьте себе деревья, у которых вместо
листьев — розовые цветы, а вместо цветов — здоровенные колючки. Представьте
себе лианы, обвивающие громадные стволы, уходящие в самое небо, представьте
самые невообразимо-роскошные и пышные орхидеи, небрежно кустящиеся на этих
лианах, а еще не забудьте бесчисленное количество птиц, которые явно сбежали
из какого-то мультика, потому что у настоящих птиц не может быть таких
смешных и ярких желтых клювов, изумленно вздернутых белых бровей и хвостов,
расписанных всеми цветами радуги. Морин даже приблизительно не могла их
сравнить ни с одной известной ей породой, а потому страшно удивилась и
рассердилась, узнав, что белобровые, к примеру, называются воробьями.
— Ты надо мной смеешься, Злой Босс! Воробьи мне отлично известны. Они
маленькие, серенькие и чирикают, а эти... эти... Они же огромные! И
совершенно разноцветные!
Джон в данный момент как раз размышлял о том, что очень трудно понять, в
каком наряде Морин О'Лири более привлекательна и желанна для него: во
вчерашнем цыганском безобразии или в теперешнем своем виде. Все дело было в
том, что мягкие джинсы так ладно и соблазнительно обтягивали точеные бедра
девушки, а завязанная на животе узлом ковбойка так соблазнительно
приоткрывала полоску светлой кожи, не говоря уж о восхитительной груди, чьи
очертания явно не в силах была скрыть клетчатая хлопчатобумажная ткань, что
Джон Карлайл прямо и не знал...
— Джон!!!
— А? Прости. Задумался. Подзабыл дорогу.
— И потому пялился на мою грудь? Верю. Туда тебе пути не проложено. Я
спрашивала тебя — три раза, если быть точной — о чем это вчера болтал
Маленький Эдуард. Яномами — кто это?
— Мисс О'Лири, у тебя слишком хорошая память, так не пойдет.
— Я не понимаю, это что, тайна?
— Нет. Но и не предмет для зубоскальничания. Это я об Эдди. Ладно,
экскурсия так экскурсия. В конце концов, у нашего путешествия появится цель.
Только я не уверен, что они тебя примут...
— Да кто!
Джон вздохнул, вынул мачете и стал равномерно прорубать для Морин дорогу в
непроходимых на вид зарослях.
Этим он привык заниматься приблизительно лет с семи, так что проделывал все
автоматически, а сам тем временем рассказывал своей спутнице краткий, но
необходимый курс сведений о народе яномами.
— Они индейцы. Так их зовут белые. Марисоль ты видела. На самом деле ее
зовут Амачиканоисасьянарари, но это порождало некоторые трудности в общении,
так что пришлось прибегнуть к помощи падре из местной церкви. Да, не
удивляйся, падре тут тоже водятся. Местный люд вообще очень веротерпим,
особенно яномами. Они замечательные. Тихие, небольшого росточка, умеют
ходить тихо-тихо, ни одна веточка не хрустнет. Живут они всегда в глубине
леса. По Реке передвигаются на легких пирогах из коры, гребут одним веслом.
Ловят рыбу и охотятся. В принципе они очень миролюбивые, но у них масса
богов и духов, с которыми им нужно жить в мире. Некоторые из этих богов
начинают время от времени капризничать и требовать жертв...
— Ох! Человеческих?!
— Ну... в принципе да, только... понимаешь, яномами очень
рассудительные и спокойные люди. Если бог рассердился и ему нужна жертва, то
в селении наверняка найдется старый человек, который добровольно соглашается
отправиться к этому богу...
— И они убивают своих стариков?!
— Да нет же! В этом-то и соль. Старого человека, не важно, мужчину или
женщину, наряжают в разные бусы, ленты, красят разными красками, устраивают
в его честь пир, а потом уводят в сельву. Если это женщина, с собой она
берет собранное для нее женской частью племени. Посуду, украшения,
циновку... Старику дают с собой оружие. Его охотничье копье, дротик, если
есть — кинжал.
— И что потом?
— Видишь ли, рыжая, в сельве водятся отнюдь не только птицы и змеи. А
по верованиям яномами, тот самый бог, которому обычно и требуется
человеческая кровь, всегда приходит в образе Ягуара.
Морин остановилась и от волнения даже сняла шляпу, до смерти ей надоевшую.
— Ягуар! Эдди говорил что-то о Сыне Ягуара! Ты тоже в чем-то таком
участвовал, да, Джон?!
Джон остановился, вытер со лба пот, вздохнул, потом тщательно нахлобучил
шляпу обратно на рыжую голову Морин и нехотя подтвердил:
— Можно сказать и так. Только я в этом совсем недавно разобрался до
конца. Тогда-то я просто считал себя великим и могучим охотником, в ус не
дул и страшно гордился собой.
— Рассказывай или я умру!
— Ну... только это секрет. Да нет, не то чтобы я был суеверен, но здесь
принято хранить свои тайны... понимаешь, может, магия и в самом деле
существует...
— Джон Карлайл! Прекрати рассказывать ирландке про магию! В этом я
разбираюсь лучше тебя. Умоляю, рассказывай про ягуара...
— Да. Ладно. В общем, лет десять назад в здешних местах объявился ягуар-
людоед. Честно говоря, все ягуары вполне способны задрать человека, но этот
был особенно наглый. Воровал спящих людей прямо от костра. Убивал не только
стариков и детей, как заведено в природе, а еще и не боялся нападать на двоих-
троих взрослых мужчин одновременно. Естественно, его стали считать демоном.
Великим Ягуаром. Тут приезжает Джон Карлайл, только-только получивший диплом
Оксфорда, накушавшийся цивилизации и готовый к любым подвигам. Кричит: а кто
тут самый великий охотник?! И немедленно идет к яномами, желая убить ягуара-
людоеда...
— А ты с ними уже был знаком?
— Конечно. Они давным-давно знали моего отца. С тех самых пор, когда он
впервые появился в здешних местах. Он ведь был упрям как мул и все хотел
сделать сам. Яномами прозвали его Дикое Сердце. Папа брал меня с собой, как
только я научился держаться в седле, а было мне тогда три года.
— Ого!
— Нормально. В три года он подарил мне моего первого пони. Вот. Короче,
я пришел к яномами, вот в то самое племя, куда мы сейчас идем, и стал их
уговаривать разрешить мне пойти вместе с ними на охоту за этим ягуаром. Они
долго отказывались, уговаривали меня, чирикали на своем птичьем говоре, я
даже не все понимал, а потом согласились и стали готовить к ночной охоте.
Для начала раздели и натерли какой-то травой...
— Очень романтично. Представляю: голый босс в набедренной повязке...
— Во-первых, БЕЗ набедренной повязки. Во-вторых, в этом есть смысл.
— Какой? Я не вредничаю, мне правда интересно...
— Видишь ли, рыжая, яномами славятся своими охотничьими навыками. Но
одно из самых их удивительных умений вообще не поддается описанию. Дело в
том, что, скажем, голодного крокодила, почуявшего запах добычи, может
остановить только разрывная пуля в голову. Если эта добыча к тому же
подранена, то и разрывной пули может оказаться мало. Крокодилы чуют кровь и
живую плоть за милю. Так вот, яномами ухитряются проплывать мимо крокодилов,
и те их не трогают. То же касается и наземных хищников.
— Босс, я глупая. Я не понимаю, при чем здесь отсутствие набедренной
повязки...
— Вот я к этому и веду. Это мне объяснили их лучшие охотники. Видишь
ли, человек всегда чем-то пахнет. Здоровьем, болезнью, любовью, ненавистью,
страхом, радостью. Сильнее всего для зверя пахнет страх человека. Даже самый
хладнокровный охотник при виде или при мысли о крокодиле или ягуаре хоть на
секунду, да испытывает страх. Этот запах впитает в себя его одежда, даже
если человек заставит себя не бояться. Поэтому — одежду долой. Ну а трава,
всякие пахучие мази...
— Это чтоб окончательно отбить запах страха?
— И это тоже. А еще камуфляж — пахнуть, как сельва, анальгетик — многие
травы притупляют болевой рефлекс, наркотик — о листьях коки ты, я надеюсь,
слышала.
— Класс! Так что было дальше?
— Дальше... я вместе с лучшими охотниками племени углубился в сельву.
Потом понял, что остался один. Это меня тогда не смутило. Охотники яномами
умеют становится практически невидимыми. А потом на меня прыгнул ягуар.
В этот момент над головой Морин с громким шорохом вспорхнула какая-то птица,
и девушка с отчаянным воплем метнулась в объятия Джона. Она прижалась к его
груди, и он мгновенно почувствовал острейшее желание закончить сегодняшнюю
экскурсию прямо здесь, на мягкой травке...
Морин предприняла попытку освободиться из стальных объятий, уперлась руками
в грудь Джона — и остолбенела. Под распахнувшейся рубашкой, на широкой,
смуглой, словно отлитой из бронзы груди светлой лентой выделялся страшный
шрам. Морин, совершенно не отдавая себе отчета в своих действиях, провела
кончиками пальцев по этому зловещему следу кровавой охоты.
— Это... оттуда?
— Да. Он меня здорово порвал. Самое удивительное, что я его все-таки
убил, а сам выжил. Тогда меня и назвали Сыном Ягуара.
— Джон... Но ведь это же здорово! То есть, я хочу сказать, это ужасно и
все такое, но ведь ты победил?
Джон выпустил Морин и криво усмехнулся, отводя глаза.
— Видишь ли, я именно так и думал долгие годы. И лишь недавно узнал
правду.
— Какую правду?
Он беспомощно вцепился всей пятерней в спутанные черные волосы, выбившиеся
из-под шляпы, и неуверенно произнес:
— Я не говорил об этом ни одному человеку, Морин. Собственно, и
правильно делал. Индейцы и так знали правду с самого начала, а белые подняли
бы меня на смех. Если ты засмеешься, я тебя задушу, клянусь!
— Ты что! Мою прапрапрабабку, бабушку Морриган чуть не спалили на
костре, так что ко всем этим делам я отношусь вполне серьезно!
— Понимаешь... Ладно, была не была! В общем, считается, что в тот раз
Великий Ягуар потребовал свою жертву не вовремя. Такое бывало, но очень
редко. У племени просто не было... э-э-э... подходящих кандидатов. И тут
появляюсь я, молодой глупый белый. Они меня любили, уважали моего отца, но я
все-таки был чужим. Интересы племени превыше всего. Они честно пытались меня
отговорить, а когда не получилось, с чистой совестью приготовили меня, так
сказать, на заклание. Я шел не на охоту, а на смерть.
— Но ты выжил! Ты победил!
Джон немного растерянно усмехнулся, посмотрел прямо на Морин и медленно
произнес:
— Великого Ягуара нельзя победить. Он бог. Он не принял мою кровь, но я
пролил ее. Трудно объяснить все эти верования... Одним словом, я что-то
вроде... проклятого. Одержимого. Потому меня и назвали Сыном Ягуара.
Морин смотрела на Джона широко раскрытыми зелеными глазищами, и в них не
было ни насмешки, ни страха, ни недоверия. Пожалуй... сочувствие. И тревога.
— Джон? А чем грозит это проклятие? И как его можно снять?
Молодой человек помотал головой, словно стряхивая невидимую паутину, а затем
произнес натужно беспечным голосом:
— Ну, не будем же мы всерьез об этом говорить... Так, ерунда. Как и все
эти первобытные культы, все замешано на крови и сексе. Якобы Ягуар оставит
душу своего Сына, когда тот возьмет в жены полюбившую его девушку, но в тот
миг, когда они... короче, когда она перестанет быть девушкой, зверь вырвется
на свободу...
Его голос упал до шепота. По странному стечению обстоятельств в этот момент
в лесу наступила почти мертвая тишина, и у Морин мурашки побежали по спине.
Она зябко передернула плечами и вымученно рассмеялась.
— Надеюсь, ты не поэтому до сих пор не женат? Это ведь всего лишь
легенда. Красивая, страшная и завораживающая легенда, не так ли?
Джон поднял голову. Его смуглое лицо внезапно исказилось от какой-то скрытой
боли.
— Да. Конечно. Это просто легенда. Только вот дело в том, что...
— Что, Джон?
— Иногда со мной что-то творится, рыжая. Я не могу это объяснить.
Такого не было, когда я рос здесь. Это началось после той охоты. Я ухожу в
лес.
— Ты никогда раньше не уходил в лес?
— Не то... Как тебе объяснить, чтобы ты не приняла меня за психа?..
В его голосе звучало такое отчаяние, что Морин больше не колебалась ни
секунды. Она шагнула к нему, схватила обеими руками его голову и заставила
его взглянуть ей в глаза.
— Джон! Посмотри на меня! Я уже говорила тебе, все беды людей от того,
что они боятся говорить друг с другом. Невысказанные обиды превращаются в
ненависть. Страхи — в манию. Я здесь. Я верю. Я слушаю. И я слышу тебя!
И он решился. Ровным и спокойным голосом он сказал то, что мучило его
последние десять лет.
— Я убегаю в сельву. Голым. Без оружия. Не важно, что я здесь вырос.
Голый белый человек в сельве не проживет и двух часов. Не змея, так ядовитый
шип, тарантул, да что угодно! Яномами ходят босыми, но они делают это с
детства, у них подошвы тверже любой подметки... не то, не то! Другое меня
пугает, Морин. Я не помню, что я делаю в такие ночи в лесу. Ничего не помню.
Но мне снятся странные сны. Нечеловеческие. Сны, в которых нет образов. Есть
только запахи. Шорохи. Я не могу их описать, потому что человек не в силах
их обонять и слышать, а потому у него нет для этого слов. Но один запах я
помню. И это запах... крови!
Она не отвела взгляда. Не дрогнула. Не выпустила его виски, только начала
слегка их поглаживать, словно успокаивая его.
— А когда ты просыпался? Что-нибудь напоминало тебе...
— Ничего. Никаких следов. Я всегда оказывался в своей комнате, в той
самой, где родился, рос и жил всю жизнь. Сухие листья на полу. Все. Больше
ничего. Теперь ты считаешь, что я псих?
— Нет. С какой стати? Ты просто можешь быть одержим этим злым духом.
— Морин О'Лири, что ты несешь? На дворе двадцать первый век!
— Ну и что? Можно подумать, мы сегодня знаем о Боге и дьяволе больше,
чем наши предки пятьсот лет назад! Да, в космосе их не нашли, но их там,
собственно, и не должно быть! Что им там делать?
— Все! Хватит. Пошли, а то мы никуда сегодня не доберемся!
Он решительно зашагал вперед, а Морин молча пошла за ним. Отчаяние раздирало
ее на сотню маленьких Морин О'Лири. Теперь Джон Карлайл стал ей еще ближе.
И еще желаннее.
Потому что теперь перед ней был живой человек, испуганный, растерянный,
недоумевающий — и все же достаточно сильный, чтобы справляться со своими
страхами.
Яномами очаровали Морин с первой минуты. Во-первых, они появились как из-под
земли, вернее из травы, и сразу защебетали на странном и певучем языке,
улыбаясь белоснежными улыбками и отчаянно кивая ей в знак приветствия. Самые
высокие мужчины доходили Морин примерно по грудь, а дети выглядели самыми
настоящими эльфами. Опасения Джона насчет того, примут ли они ее, оказались
беспочвенными — яномами были явно рады ее появлению.
В селении Морин подвели к вождю — старенькому, сгорбленному, но очень
шустрому старичку, одетому в шикарную хламиду из звериных шкур. Его
соплеменники обходились практически без одежды. Морин с грустью отметила,
что красавиц среди девушек почти нет, во всяком случае, на взгляд европейца.
Впрочем, все с лихвой возмещали природные добродушие и благожелательность
индейцев. Они наперебой старались оказать гостье почет. Джона это несколько
озадачило.
Улучив момент, она спросила его, о чем это толковали индейцы, показывая на ее волосы. Джон пояснил:
— У них рыжих нет. Это как дар бога. Сама понимаешь какого.
— Какого?
— Бога солнца, какого же еще? Они называют тебя... ну, не важно.
— Нет, скажи! Так нечестно!
— Хорошо, хорошо, только не шуми. Благословением они тебя назвали.
— Ого! А чьим?
— Ну... моим.
Морин бросила на босса снисходительный взгляд и подбоченилась.
— Я и так это знала, Джон Карлайл. Только ты в слепоте своей мог желать
моего немедленного отъезда с твоего распрекрасного ранчо! Теперь сам видишь
— мое упрямство спасло тебя от ошибки. Я — Твое Благословение!
Джон рассмеялся, а сам подумал о другом.
Рыжая, если бы я мог сказать тебе все, что я хочу!
Если бы я мог, рыжая, сделать все, о чем мечтаю, глядя на тебя.
Я хотел бы целовать тебя с утра до ночи и с ночи до утра, я хотел бы спешить
к тебе в конце дня и мучиться оттого, что приходится покидать тебя на целый
день, я хотел бы...
Я хотел бы быть с тобой всегда...
Пока смерть не разлучит нас.
При этой мысли Джон нахмурился. Зря он наговорил ей всю эту ерунду! Да,
Морин О'Лири особенная, но не настолько же, чтоб вот так запросто поверить в
индейские сказки. Наверняка она смеется над ним и его страхами в душе.
Нет, непохоже, чтобы смеялась.
Ну, значит, она уже забыла. И слава богу. Все равно праздник, будем
надеяться, скоро закончится, она уедет...
Она уедет. И он никогда больше не увидит эти золотые локоны, горящие в лучах
солнца. Не вдохнет нежный аромат ее тела, не коснется этой светящейся
кожи...
— Джон Карлайл! Немедленно прекрати меня хватать! На людях!
— А? Ох, прости! Задумался.
— Ничего себе! Задумался он! Еще немного, и ты начал бы снимать с меня
одежду.
— Здесь это никого бы не удивило.
— Это удивило бы МЕНЯ! Между прочим, вон тот дядька с копьем что-то
говорит мне, а я только улыбаюсь, как дура. Он случайно не собирается взять
меня к себе в гарем?
— Яномами очень щепетильны в вопросах брака. Они всегда спрашивают
согласия женщины. По крайней мере, формального.
— Формально я ему уже десять раз кивнула и восемьсот раз улыбнулась,
поэтому прошу, переведи, что он говорит.
Джон улыбнулся и повернулся к молодому мужчине, сжимавшему в руках копье.
Следующие несколько минут были заполнены мелодичным пощелкиванием и
посвистыванием — именно так, на слух Морин, звучал язык лесных людей. Потом
Джон снова повернулся к ней и с некоторым удивлением произнес:
— Акуиньятекупай просит милостиво разрешить проводить тебя к их
колдунье.
— Ох нет, я боюсь.
— Я буду рядом. Это великая честь, Морин. Колдунья редко сама хочет
видеть кого-нибудь, особенно из белых. Моего отца она, к примеру, на дух не
переносила.
Колдунья обитала в отдельной хижине. Здесь было темно, пахло травами и
дымом, а по щелястым стенкам были развешаны странные предметы, напоминавшие
кукол — то сплетенных из травы, то глиняных, то деревянных. Хозяйка хижины
была под стать обстановке. Неожиданно высокая, очень прямо державшаяся
старуха с жидкими, абсолютно белыми космами, которых не касался гребень. По
крайней мере в последние лет тридцать. Лицо у колдуньи было темное, почти
черное, ссохшееся, тем неожиданнее выглядели на этом лице глаза. Желтые, как
у совы, пронзительные и ясные.
Морин вступила под крышу, сопровождаемая Джоном и тем самым охотником
племени, но колдунья нетерпеливо махнула рукой — и мужчины покорно отступили
назад, опустив за собой плетеную из трав циновку, заменявшую дверь. Морин
растерянно оглянулась, но в этот момент раздался голос старухи, и это
потрясло девушку еще сильнее.
Верховная колдунья яномами говорила на хорошем английском языке. Во всяком
случае, на понятном.
— Не бойся, светлая. Войди и оставь свой страх. Им незачем слушать
женскую болтовню.
— Вы... вы говорите по-английски? Кто вы?
— Если я скажу, что меня зовут Яричанасарисуанчикуа, это что-то
изменит?
— Н-нет... но ведь...
— Давным-давно, когда ты еще не родилась, и Сын Ягуара еще не родился,
и даже Дикое Сердце еще не родился, у меня было имя, которое мне дали белые.
Они звали меня Роситой. В те годы на Реке было много белых. Они пришли в эти
края за золотом и славой. Почти все здесь и остались. В земле. Что ж, по
крайней мере, золото теперь при них. Спроси меня о чем хочешь.
Морин сглотнула комок в горле, а потом неожиданно смело взглянула в глаза
старухе.
— Джон... Сын Ягуара и впрямь проклят?
Колдунья долго молчала и смотрела на девушку, не мигая и не шевелясь. Потом
сухие губы искривились в странном подобии улыбки.
— Смелая светлая. Не боишься задавать вопросы, не боишься слушать
ответы. Что ж. Я сама тебя позвала. Да, он проклят. Так это назовете вы,
белые. В нем дух бога. Так скажем мы, яномами.
— Его это мучает. Как он может избавиться от проклятия?
— Мучает не это. Мучает неуверенность. Отсутствие веры. Отсутствие
смысла. И как я могу избавить от того, что я не считаю проклятием?
Морин рассердилась. Чего она боится? Сумасшедшей старухи из леса? Старых
индейских сказок? И вообще пора уходить. Ее ждет работа!
— Я пойду. Извините за беспокойство и всего вам...
— Золото примет удар, когда сила уйдет, воля ослабеет. Кровь притянет
кровь, кровь отворит кровь, кровью уйдет черная кровь. Две светлых на пути
одного, только одна может стать жертвой, только одна — спасением. Теперь
уходи. Стой! Возьми. Это — тебе.
Через полумрак хижины метнулся золотистый блик, и Морин машинально поймала
подарок колдуньи. На кожаном ремешке были нанизаны странные бусины — не то
речные камешки, не то комочки грубо отлитого металла. Морин сжала это
примитивное ожерелье в кулаке и торопливо вышла из хижины. Джон сразу
заметил ее смятение и быстро шагнул навстречу.
— Что-то не так?
— Нет, все нормально. Там так душно и странно пахнет... Я чуть не
заснула, хотя все ясно соображала. Джон, мне кажется, нам пора вернуться на
ранчо. Должно быть, уже поздно...
— Вообще-то всего лишь полпервого, но нам и в самом деле пора. Как ни
крути, а праздник уже завтра.
Они распрощались с маленькими индейцами и отправились в обратный путь. Джон
опять шел впереди, но на этот раз Морин не приставала к нему с расспросами.
В голове девушки против ее воли крутились слова старой колдуньи. Странные
слова, диковатые, абсолютно непонятные и явно бессмысленные...
Что она говорила насчет двух светлых?
И какая злая сила заставила Морин О'Лири задать Джону Карлайлу следующий
вопрос?
— Джон... А Тюра Макфарлан, она тебе все-таки кто?
Он остановился так резко, что Морин с размаху впечаталась в его широченную
спину. Медленно повернулся. Смерил Морин убийственным взглядом и очень
недобрым голосом процедил:
— Чтоб я еще раз в жизни вздумал хоть что-нибудь рассказывать женщине,
у которой от романтических бредней в голове все перемешалось...
— Стоп! Тпру! Осади назад! И не смотри на меня так, Джон Карлайл! У
меня прямо сердцебиение начинается! Я даже и не вспоминала про твой рассказ,
я шла себе и думала, что эта самая Макфарлан приедет акку
...Закладка в соц.сетях
