Жанр: Любовные романы
Ты - лучший
...рат сегодня
вечером, а я про нее ничего не знаю, кроме того, что Алисия ее не любит, а
тебе она подружка...
— Тюра мне не подружка.
— Хорошо, возлюбленная.
— И не возлюбленная!
— А кто?!
В голосе Морин прозвучало такое искреннее изумление, что Джон неожиданно
расхохотался и уселся на ствол поваленного дерева.
— Ну хорошо. Верю. В порядке ознакомления сообщаю следующее. Пит
Макфарлан был старинным дружком моего отца. Это он так говорит. На самом
деле друзей у отца не было. Здесь, по крайней мере. Пит Макфарлан жил в
фактории, километров сто вверх по течению от Дома На Сваях. Промышлял то
золотом, то лесом, за это отец его даже колотил пару раз. Однако Пит всегда
был упрям, поэтому смог-таки разбогатеть, уехал в Штаты, там женился на
скандинавке, шведке кажется, потом почти все потерял, ну и вернулся сюда.
Мне тогда было пять лет, дочке Пита — три года. Назвали они ее в честь
шведской бабки — Тюра. Потом погибла мама, я был мал, вот отец иногда и брал
меня в гости к Макфарланам. Считай, раза три за год мы виделись. Выросли.
Пит успел еще раз сколотить состояние, а Тюра... Она выросла такой
красоткой, что без труда устроилась в модельное агентство в Нью-Йорке, а
вскоре и прибрала его к рукам. У нее хладнокровие шведской мамы и
бессовестность шотландца-папы в крови. С виду она... сама увидишь. Со мной у
нее отношения сложные. Тюра уверена, что должна стать миссис Карлайл, а я
нет. Вот, собственно, и все.
— Тогда почему ты назвал ее другом семьи?
— Потому что она усиленно работает над этим образом. Приезжает сюда,
когда захочет, сразу же начинает командовать, учить Каседас жизни, помыкать
Алиситой и морщить нос при виде индейцев.
— Почему ты ей не запретишь?
— Морин, я бываю здесь только летом. Кроме того, в деловом отношении
она действительно голова и много сделала для Дома На Сваях в его нынешнем
виде.
— И ты с ней не спал?
— Мне еще жить не надоело.
— Ты боишься из-за закля...
Джон взвился в воздух, словно его ужалили.
— Так я и знал! Ты вбила себе в голову индейские бредни и теперь будешь
приставать ко мне с этой...
— Так ты с ней спал?
— Нет! Не веришь?
— Нет.
— Я с ней не спал, потому что не хотел, а что до заклятия, то Тюра вряд
ли вспомнит даже год, когда она потеряла невинность, не говоря уж о дате, а
слово
любовь
в ее лексикон вообще не входит...
— А почему ты не хотел с ней спать?
— Господи, да что же это за мучение?! Потому что мне нравятся совсем
другие женщины!
— Какие?
— Маленькие! Темноволосые! С добрыми серыми глазами! С точеной фигурой!
И молчаливые!
А в следующий момент Морин и Джон уже целовались, яростно, взахлеб,
всхлипывая, впиваясь друг другу в губы и не имея сил отстраниться хоть на
миг.
Его руки превратились в стальные оковы, сдавившие Морин, и она таяла в этом
плену, отчаянно желая навсегда остаться в его объятиях. Они обнялись так
крепко, что она не могла понять, стук чьего сердца отдается у нее в ушах,
его жар сжигал девушку, и она растворялась в яростных поцелуях, щедро даря в
ответ не менее страстные объятия.
Джон подхватил ее на руки, а через миг они уже опустились на траву, и Морин
со стоном выгнулась, почувствовав, как жадная рука мужчины уже касается ее
груди, неведомо почему обнаженной почти полностью... И вот уже ее руки
скользят по груди Джона, тонкие пальцы впиваются в широкие плечи, она
вскрикивает, почувствовав, как его губы обхватывают ее напряженный до боли
сосок, хочет запустить пальцы второй руки в эти густые черные волосы,
разжимает судорожно сжатый кулак, и что-то падает на ее обнаженную грудь...
Джон отпрянул, ослепленный золотым блеском, неожиданно расплескавшимся по
груди рыжей богини. Тяжело дыша, словно после долгого изнуряющего бега, он
приподнялся над Морин, в изумлении рассматривая находку.
— Откуда это у тебя? Что это, Морин?!
— Это бусики... Колдунья подарила. Я думала, речные камешки
отполированные...
— Камешки? Мисс О'Лири, к твоему сведению, это потянет тысяч на сто
пятьдесят! Это же золотые самородки! Золото Амазонки, то самое, которое все
ищут, но не могут найти.
Морин поспешно села, торопливо застегивая рубашку и нервно поправляя волосы.
— Ох, Джон, но ведь она, наверное, не знает, надо ей вернуть...
— Ты что! Яричанасарисуанчикуа не знает? Да она с закрытыми глазами
может определить возраст любого дерева в сельве! Нет, тут другое. Когда-то
мне сделали почти такой же подарок...
— Тоже золото?
— Нет. Перед той охотой вождь надел мне на шею кинжал из настоящей
стали. Древний кинжал, никто в целом мире не знает, откуда эти вещи у
яномами, а они свято хранят тайну. Во всяком случае, это не повседневное их
оружие, это реликвия. Твое ожерелье — из разряда таких же вещей. Яномами
могли бы с легкостью накопать себе тонну самородков — достаточно спросить
Яричанасарисуанчикуа, где именно копать. Только им это не нужно. Золото для
них не имеет цены. В нем великая магия земли и солнца. Этому ожерелью
наверняка не одна сотня лет. Береги его.
Морин осторожно расправила тонкий кожаный шнурок и подняла на Джона
потемневшие зеленые глаза.
— Почему у меня такое чувство, что я тону в каком-то водовороте...
— У меня тоже...
— Джон...
— Морин...
Он протянул к ней руки, и девушка потянулась к нему в ответ, но внезапно
судорога исказила лицо Джона Карлайла, он резко вскочил на ноги и торопливо
пробормотал:
— Прости. Я не должен был так. Прости меня, пожалуйста.
— Что с тобой, Джон?
Он вскинул на нее горящие темным огнем синие глаза, и в его голосе зазвучала
ярость:
— Я получаюсь ничем не лучше мерзавца Боско!
— Нет!
— Да! Неожиданно, так ты сказала? Еще мгновение — и я бы окончательно
потерял голову.
— Но это же другое!
— Да? Почему? Потому что у меня нет жены? И мы не в библиотеке чужого
дома?
Она вскинула руку с ожерельем, словно защищаясь от его резких, почти
оскорбительных слов.
— Зачем ты... Джон, замолчи, прошу тебя! Ты ведь сам сказал, между нами
что-то происходит. Может быть, из этого ничего и не выйдет, может быть, мы
ошибаемся, но это не имеет ничего общего с грязной похотью Боско Миллигана!
Он закрыл лицо рукой, а когда отнял ее, лицо превратилось в бронзовую маску.
— Пойдемте, мисс О'Лири. Нас ждут к обеду.
— Морин. Просто Морин. Босс, ты опять убегаешь? Но ведь мы и так в
лесу.
— Не надо, Морин. Пошли.
Весь оставшийся путь они проделали молча, и лишь на широких ступенях Дома На
Сваях Морин робко тронула Джона за руку. В ответ Джон молча взял ее руку и
нежно поцеловал грязную ладошку. Повернулся и распахнул перед Морин двери.
Есть вещи и события, на которые нельзя реагировать иначе, чем это делают,
например, маленькие дети. Скажем, от сильного восторга дети визжат. Это
нормальная и здоровая реакция. Именно такую реакцию продемонстрировала Морин
О'Лири, едва растворились двери, ведущие в просторный и уютный холл Дома На
Сваях.
Потому что в холле стояла Летняя Рождественская Ель.
Если быть точными — пиния. Темно-зеленая, восхитительно душистая,
развесистая, изящная красавица, на ветвях которой сверкали золотые шары и
бусы, гроздья алых ягод бересклета, тонкие, невесомые нити золотого дождя...
Джон замер — отчасти от неожиданности, отчасти от восторженного вопля Морин,
а из-под хвойного чуда на них воззрились несколько пар блестящих от
удовольствия глаз.
Кончита, Чимара, Марисоль с дочкой Чикитой, Каседас и Алисита с веселым
смехом кинулись навстречу вошедшим. Каседас обняла Джона и залилась
радостным смехом, когда он, ошеломленный и недоверчиво улыбающийся, легко
приподнял ее и покружил вокруг себя.
— Джон, Морин, мы хотели сделать сюрприз, но не все успели! Вы
посмотрите, мы же все малыши по сравнению с вами, а никого из ребят пока
нет! Мы не можем только повесить звезду! Джон, пожалуйста!
Джон улыбнулся и наклонился к самому полу. Морин застыла в восторге. Чикита,
крошечное коричневое создание с черными блестящими глазенками и роскошными
ресницами на пол-лица, в цветастом легком платьице и с большим белым бантом,
невесть как державшимся среди упругих шоколадных кудряшек, важно
приблизилась к Джону и протянула ему большую золотую рождественскую звезду.
— Визду, пажалиста, дядя!
Джон подхватил малышку на руки, и Чикита с веселым писком в мгновение ока
вознеслась к самому потолку. Она одновременно вытянула ручки и высунула язык
— и вот звезда закачалась на самой макушке Летней Рождественской Пинии Дома
На Сваях. Джон рассмеялся и подбросил Чикиту несколько раз, а она залилась
веселым смехом, а потом обняла Джона за шею и крепко чмокнула в щеку. Морин
почувствовала, что сейчас разрыдается. Более прекрасного зрелища ей видеть
не доводилось.
Наконец утихли восторги, разошлись оживленные домочадцы, и Морин наконец
смогла запереться у себя в комнате и принять душ, а также поразмыслить о
случившемся за сегодняшний день.
Почему-то собственное отражение в зеркале ванной комнаты заставило девушку
залиться отчаянным румянцем. Словно последняя деревенская дурочка, Морин
прикрыла глаза рукой и смотрела на себя сквозь растопыренные пальцы, только
что не хихикая при этом смущенно и придурковато.
А стесняться было нечего. Молочно-белая кожа, казалось, светилась изнутри.
Только руки, шея и ноги были слегка прихвачены солнцем. Высокая полная грудь
была упругой и практически идеальной формы. Нежно-розовые маленькие соски
походили на розовые бутоны... Возле одного из них темнел небольшой синяк —
след яростного поцелуя Джона. При воспоминании об этом Морин вспыхнула еще
жарче, но взяла себя в руки и продолжила исследование собственного тела.
Живот впалый, упругий. Пресс у нее всегда был хороший, а как иначе?
Баскетбол — игра атлетов. Бедра — на взгляд самой Морин — широковаты, хотя
при ее росте это незаметно. Ноги — гордость женщин О'Лири. Длинные,
мускулистые, сильные, с округлыми коленями и тонкими изящными лодыжками.
Длинные пальцы на ногах — надо будет покрасить их сегодня вечером розовым
коралловым лаком.
Морин медленно опустила руки, тряхнула волосами и пристально посмотрела в
зеленые глаза зеркальной Морин. Что в ней изменилось за эти два дня? Что
стало по-другому? Вроде бы все осталось по-прежнему, но в глазах появилось
новое выражение. Радостное ожидание? Уверенность?
Она сердито плеснула водой в собственное отражение и решительно шагнула под
холодный душ. Ничего в тебе не изменилось, балда, если не считать того, что
ты по уши влюбилась в Сына Ягуара, Джона Карлайла.
Как там сказала колдунья? Две светлых на пути одного? И одна станет жертвой,
а другая спасением? Ерунда какая-то. Тюра Макфарлан, если Джон Карлайл не
врет насчет своего отношения к ней, вряд ли станет жертвой, да и спасения от
нее не дождаться. И вообще, может, она брюнетка с усиками над верхней губой,
а вторая светлая — это подружка Джона? Что ты о нем знаешь, Морин О'Лири,
кроме того, что он красив, сексапилен, что у него шрам на груди и море
комплексов в голове? Ты здесь ЧУ-ЖА-Я! Заруби это на своем ирландском носу.
Морин сердито растерлась жесткой мочалкой и поняла, что больше не может
представить себе жизни, в которой нет Джона Карлайла!
Джон вошел в свою комнату, на ходу сдирая мокрую от пота рубаху. Бросил ее в
угол и повалился в кресло, стоящее перед открытой дверью балкона. Легкий
ветерок обдувал разгоряченное тело. Джон прикрыл глаза — и тут же поспешно
открыл их.
Морин О'Лири, нагая и соблазнительная, проплывала под закрытыми веками,
улыбаясь загадочно и нахально. Но и перед открытыми глазами роились отнюдь
не безопасные видения. Морин на мягкой траве, в его объятиях. Морин,
отвечающая на его поцелуи. Ее обнаженная грудь, вкус ее кожи на губах...
Джон глухо зарычал. Будь проклят Боско Миллиган! Неужели Джон всю жизнь
обречен вспоминать этого мерзавца, осмелившегося посягнуть на наготу Морин
О'Лири, наготу, принадлежащую только ей и...
Ему, Джону? Что за ерунда. Приди в себя, юрист! Ты знаком с ней два дня, ты
не знаешь о ней ровным счетом ничего, кроме того, что она потрясающая,
сногсшибательная, великолепная, чувственная, красивая, обаятельная,
остроумная, высокая, рыжая, хорошо готовит, добрая, любит детей, у нее
сладкие губы и душистая кожа, она танцует как цыганка и колдует как...
колдунья, она ирландка, у нее хорошая дружная семья, и она не боится
разговаривать даже о самом неприятном, она умеет слушать и слышать...
Все. Это конец. Даже двести лет назад, во времена несравненно более строгие,
чем сегодня, мужчины чаще всего женились, зная об избранницах наверняка
только одно: это существа женского пола. Он же за два дня узнал эту рыжую
ведьму так, как не знал ни одну свою подружку со времен колледжа.
Проклятье! Что же ему делать? Ведь совершенно очевидно...
...что он влюблен в Морин О'Лири по уши и без памяти.
Глубокая морщина вдруг прорезала смуглый чистый лоб Джона Карлайла. Сильные
пальцы впились в светлый шрам, пересекающий грудь.
Кровь притягивает кровь. Так сказал охотник Акуиньятекупай. Эти слова
повторила несколько раз старая колдунья Яричанасарисуанчикуа в тот самый
день, когда Морин О'Лири появилась в Доме На Сваях. Лучший охотник племени
был встревожен за Сына Ягуара и своего названого брата. По его словам,
неугомонный и кровожадный дух Великого Ягуара может вернуться, и тогда в
сельву придет смерть...
Несчастный безумец, застрявший между двух цивилизаций! Какое право имеешь
ты, Джон Карлайл, втягивать в свое безумие рыжеволосую богиню, которую ты...
Любишь?
На обед Джон не пришел, да и сам обед вышел на скорую руку. Как-никак уже
завтра начинался семейный сбор. Каседас была мрачна как туча, Алисита даже
за столом не расставалась со своим ежедневником, то и дело что-то в нем
проверяя, и даже несравненная Кончита призналась, что тушеные овощи у нее
подгорели, за что прощения она даже и не просит, потому что не ждет, но Дева
Мария свидетельница, что такое случилось со старой Кончитой впервые.
— Сдаю я, ох сдаю!
С этими словами необъятная негритянка в печали удалилась на кухню, откуда
немедленно раздались ее энергичные вопли на испанском. Армия ее подручных и
так трудилась не покладая рук, но Кончита считала, что, если девчонок не
подгонять, они в жизни ничего путного не сделают.
Морин наскоро проглотила десерт, извинилась перед Каседас и Алисией и
торопливо направилась в большой сад, где вовсю кипели приготовления к
завтрашнему приему.
Ребята
с ранчо оказались на высоте. Все столики и стулья, легкие садовые
скамейки и небольшие сервировочные столы были расставлены именно так, как
вчера и спланировала Морин — максимально удобно и ненавязчиво. Главным
украшением сада должен был оставаться сам сад.
Завтра на столы лягут накрахмаленные скатерти и салфетки, привезенные Морин
из Каракаса, брызнут солнцем хрустальные фужеры, и тончайший белый фарфор
скроется под разноцветными фруктами и небывало крупными ягодами. В
серебряных ведерках, обложенная льдом, появится на столах русская икра, к
ней будут подавать с пылу с жару крошечные тосты, которыми займется лично
Кончита, сверкнет золотой радугой шампанское, а чуть погодя ноздри всех
присутствующих защекочет аромат жарящегося на углях сочного мяса,
замаринованного заранее по особому и секретному рецепту все той же
Кончиты...
Будут салаты из фруктов и салаты из овощей, будут ароматные соусы, будут
крошечные канапе и сандвичи, будет море сока со льдом, красное, розовое и
белое вино, для мужчин — ром и виски, а ближе к вечеру, когда можно будет
зажечь огоньки на Летней Рождественской Пинии, будут рассыпчатые печенья и
сласти для детей, шербет и огромный торт...
Морин счастливо зажмурилась и вздохнула. Она никогда не была сладкоежкой, не
особенно любила вино, а всем деликатесам предпочитала классические
английские картофельные чипсы с жареной рыбой, но само предвкушение
праздника доставляло ей всегда массу удовольствия. Морин нравилось видеть
счастливые и довольные лица людей, зачастую совершенно незнакомых ей,
которые благодарили ее за устроенный праздник.
Наверное, это у них всех было в крови, у рыжих и веселых, шумных и дружных
О'Лири. Морин улыбнулась, вспоминая свою семью. Она по ним скучала.
Ладно. Воспоминания воспоминаниями, а дело делом. Близится вечер, и скоро
появится Тюра Макфарлан. Кроме того, надо подготовить вечерний туалет,
продумать макияж — масса дел.
Морин еще некоторое время пометалась рыжим вихрем по дому, проверяя, все ли
комнаты убраны, везде ли приготовлены столики для напитков, несколько раз
навестила Кончиту, в чем не было особой необходимости, но чему обе стороны
были рады, а потом зашла к Каседас.
Маленькая женщина сидела на кровати, с несчастным видом рассматривая
несколько пар туфель на высоком каблуке. Морин одарила Каседас улыбкой, но
та только рукой махнула.
— Я в ужасе, Морин! Это же орудия пытки, а не обувь. Я провалюсь и не
смогу вытащить ногу, а все будут смеяться...
— Раз уж я здесь, давай попробуем похулиганить. Ты уже выбрала платье?
— Наверное, вон то черное?
Каседас нерешительно указала на простое черное платье с довольно маленьким
вырезом и короткими рукавами. Морин с сомнением посмотрела на него, перевела
взгляд на туфли...
Одна пара привлекла ее внимание. Туфельки из змеиной кожи, но необычной
расцветки. Изумрудная зелень на носках сменялась цветом хаки, неожиданно
вспыхивала ярко-желтой полосой, потом шли странные узоры, штрихи и точки
черного цвета, ближе к пятке туфли узоры становились все гуще и словно
стекали на высокий французский каблук абсолютной чернотой.
— Никогда такого не видела. Это искусственная окраска?
— Что ты, Морин! Это обычная анаконда. Такая расцветка у самцов в
брачный период. Ричард убил одного, как раз в год нашей свадьбы. Громадная
была змея, метров двенадцать.
— Ого!
— Бывают и больше. Ричарду предлагали за нее на месте десять тысяч
американских долларов, но он отказался. Отнес шкуру индейцам, а они знают
особые секреты выделки. Кожа совсем не тускнеет и сохраняется дольше. Это
его подарок мне... только я никогда их не носила.
Морин решительно нырнула в шкаф. Через несколько минут ее поиски увенчались
успехом. Шикарное, тоже черное, платье, только из шифона, на тонюсеньких
кожаных парных ремешках, из которых один, собственно, поддерживал платье, а
второй небрежно спадал с плеча. Подол асимметричный, но самое главное —
черная полупрозрачная ткань отливала в серебро.
— Вот то, что нам нужно!
— Нет, Морин! Я не могу... Это слишком шикарно, я...
— У тебя есть черное боди? Ищи, я сбегаю к Марисоль и вернусь.
Прежде чем Каседас успела произнести хоть слово, рыжий вихрь умчался прочь.
Марисоль заканчивала прибираться в одной из дальних комнат. Ее специально
отвели для отдыха пожилых дам, так что пепельницам здесь было не место, а
вот рюмки для бренди были вполне кстати. Морин едва не стала причиной гибели
нескольких таких рюмок, потому что Марисоль с перепугу упустила из рук
поднос, но, к счастью, мягкий ковер не позволил им разбиться.
— Сеньорита Морин, вы меня до смерти напугали. Случилось что?
— Случилось! Бросай рюмки, здесь все уже отлично! Пойдем.
— Но куда?
— Ты говорила, у тебя есть ткани, которые ты сама расписываешь
природными красками? Они здесь, в доме?
— Д-да, у меня в домике...
— Где это? Пойдем скорее.
— Это надо проплыть, прямо от нижней террасы, на каноэ, минуты три. Мой домик тоже на сваях...
Через десять минут смущенная и счастливая Марисоль стояла на коленях возле
большого сундука и осторожно вынимала свои сокровища, а Морин О'Лири
издавала нечленораздельные возгласы и всплескивала руками.
Это того стоило. Небольшие отрезы шифона, газа, китайского шелка, простого
ситца, бязи, тюля превратились в маленьких руках художницы Марисоль в
настоящее чудо.
На оранжевом фоне сияло золотое и белое ослепительное солнце. По изумрудному
полю ползли, извиваясь, коричневые плети лиан, на которых розовыми и
бирюзовыми взрывами распускались орхидеи. А вот одна большая орхидея, матово-
персиковая, хищная, царственная, с белоснежной сердцевиной, из которой
кровавыми брызгами вырастают тычинки, увенчанные коралловыми головками...
Шкура ягуара, золотая и черная... Павлиний глаз... Лужа крови, оставшаяся на
песке после удачной охоты, — желтая песчаная кайма, потом уже подсохшая
буроватая линия, потом алая, бордовая, вишневая и самая темная, почти
черная, рубиновая в центре...
Морин подалась вперед и выхватила из рук Марисоль невесомый кусок ткани,
достаточно большой, чтобы превратить его в шаль.
— Я знала, что у тебя найдется все, что нужно! Ты волшебница, Марисоль!
Нет! Ты настоящая художница. У тебя воистину золотые руки!
Маленькая женщина в смущении спрятала свои огрубевшие руки под фартук —
древнейший жест всех работящих и скромных женщин.
— Что вы, сеньорита Морин. Я просто пробовала.
— И все эти краски — они из травы? Из листьев?
— Они из сельвы, это я могу сказать наверняка. Старые люди учили меня.
Яномами учили меня. Здесь и земля, и трава, и листья, и цветы, и плоды.
Змеиная кровь, толченая яшма, всего не перечислить. Я все записывала, как
могла...
— Марисоль, клянусь, это увидит весь мир! Ты прославишься!
— Да ну, что вы, сеньора Морин. Я просто Марисоль...
— Ты... ты — Амачиканоисасьянарари, дочь сельвы, и ты — художница. Твоя
дочь будет гордиться тобой. Твой народ будет гордиться тобой! Можно взять
это для Каседас?
— Конечно, сеньорита Морин! Все, что угодно.
— Тогда возьмем с собой все. И все нарядимся в это. Ручаюсь, таких
нарядов больше нет ни у кого в мире!
Они с Марисоль почти бегом вернулись к Каседас и замерли. От зеркала к ним
повернулась настоящая красавица. Прямые черные волосы блестящей волной
падали на обнаженные плечи. Маленькие стройные ножки грациозно ступали по
ковру, почти не приминая ворс. Туфли облегали точеные ступни, как лайковая
перчатка облегает руку.
Каседас в тревоге подняла свои черные грустные глаза на Морин и Марисоль.
— Ну... вот... глупо, да? Дикарка в серебряной ночной рубашке...
Морин молча шагнула вперед. Стремительно выхватила из раскрытой шкатулки с
драгоценностями старинные длинные серьги из черненого серебра с подвесками
из зеленой яшмы. Каседас вдела их дрожащими пальцами, откинула волосы
назад... Морин торжественно, рассчитанным движением развернула невесомый
сверток, который несла в руках, накинула Каседас на одно плечо, закрепила на
другом, развернула маленькую хозяйку дома к большому зеркалу...
Каседас тихо вздохнула, а Марисоль, дурочка такая, заплакала.
Так бывает, когда складываешь головоломку. Дурацкая картинка не желает
получаться, но вот последний кусочек ложится на место — и картина оживает.
Так бывает, когда шлифуют алмазы. Невзрачный серый камешек вертят и так и
сяк, потом проводят резцом — и ослепительная маленькая радуга бьет в глаза
снопом лучей.
Каседас смотрела и не узнавала себя. Исчезла маленькая, неуверенная в себе
женщина. Прекрасная и загадочная фея сельвы снисходительно улыбалась из
зеркального стекла. Казалось, что вокруг смуглых точеных плеч нежно обвилась
огромная и прекрасная змея, владычица Амазонки, гигантская анаконда,
прирученная своей хозяйкой.
Изумрудный переливался в болотный, вспыхивал желтым и пестрел узором черных
штрихов и точек. Еле видные, но тщательно прорисованные чешуйки на невесомой
ткани. Змеиная кожа — но прозрачная, легкая, словно видение из сельвы.
Каседас обернулась к Морин.
— Я и не знала... Морин, ты настоящая волшебница. Господи, это я или не
я?
Алисия влетела в полуоткрытую дверь и издала вопль восторга:
— Ого! Каса, ты потрясающая! Морин, это ты сделала, да? Марисоль,
почему ты никогда не показывала такую красоту?! Я тоже хочу!
И Дом На Сваях наполнился щебетанием, смехом, шушуканьем, возгласами
восторга, довольным визгом и прочими несомненными признаками того, что
женщины готовятся блеснуть своими нарядами.
Через пару часов, когда солнце уже клонилось к закату, со стороны реки
послышался звук моторной лодки. Улыбки немедленно слиняли с лиц Алиситы и
Каседас, а Марисоль поспешно скрылась в кухне. Морин с недоумением
посмотрела на своих подруг и хозяек.
— Что случилось?
...Закладка в соц.сетях
