Жанр: Любовные романы
Я ищу тебя
...мент какая-то машина, мчавшаяся на
огромной скорости по встречной полосе, ослепила Джини. Она вскрикнула и
повернула руль. Старые покрышки заскользили на мокрой от дождя дороге, и
потерявшую управление машину вынесло на обочину. В глубоком кювете она
несколько раз перевернулась, как небрежно отброшенная ребенком игрушка, и
наконец остановилась на размокшем от дождя поле. Передние фары светили под
каким-то странным косым углом.
В перевернутом вверх колесами автомобиле Джини корчилась от боли, едва не
теряя сознание, в салоне хлюпала вода и грязь, постепенно поглощая
покореженный металл, порванную обивку и осколки стекла. А приемник работал,
и голос Джордана пел последнюю строчку припева, зло упрекая:
Джини...
Джини... Джини...
Почти без сознания она лежала в сумраке безвременья, в преддверии ада. Она
не могла двигаться, не могла дышать. Запах бензина душил ее, точно кляп. Она
смутно осознавала, что снаружи раздаются удары, по стеклу кто-то бьет ногой
в тяжелом ботинке, пытается открыть дверцу, вода и грязь просачиваются
внутрь, заливая ее прекрасные пышные каштановые волосы. Вот сильные руки
обхватили ее плечи, и она застонала от приступа боли.
— Господи, я не могу ее сдвинуть!
— Скорее! — во втором голосе слышался страх.
Ее подняли и понесли. Вокруг было множество огней, выли сирены. Потом
раздался звук взрыва, и жар от объятой пламенем машины догнал их.
— Джордан! — едва слышно звала она. — Джордан... Мне нужен
Джордан! Пожалуйста...
Как будто из другого мира, до нее донесся грубоватый мужской голос:
— Что она сказала?
— Не знаю, она в тяжелом состоянии. Надо срочно отправить ее в
больницу, а то будет поздно.
В тот миг, когда машину Джини занесло на скользкой от дождя техасской дороге
и она из последних сил звала единственного человека, которого любила, в
Малибу, в Калифорнии, часы показывали 4.35 утра.
Джордан Джекс проснулся, как от толчка, от щемящей боли, вызванной
необъяснимым, но ясно ощущаемым ужасом ночного кошмара. Он сел на своей
огромной кровати, его мускулистое тело поблескивало от пота, несмотря на
прохладу в спальне. Сначала он подумал, что заболевает, но отвратительный
приступ тошноты прошел, и осталась странная слабость. Изнемогая, он своей
большой бронзово-загорелой рукой откинул со лба прядь черных волос.
Черт побери! Этот сон о Джини был слишком реальным! Ее последний вскрик
полоснул по сердцу. Во сне она казалась живой, и это опять разрывало ему
сердце. Такая хрупкая женщина — и в смертельной опасности!
Щемящая боль, которую он не мог забыть и с которой он научился жить, вновь
настигла его.
Она мертва. Уже более десяти проклятых лет. Непонятно, но Джордан все еще
чувствовал боль утраты, все еще мечтал о встрече с ней. После того как он
съездил в Техас и узнал, что она умерла, Джордану даже пришлось обратиться к
психиатру (об этом визите он ни разу никому не проговорился); врачу он
объяснил, что не может поверить, будто Джини мертва, и услышал: это
происходит потому, что он узнал о ее смерти спустя год с лишним и не
присутствовал на похоронах. Единственный совет, который Джордан
получил, — сходить на кладбище, где ее похоронили. Но, дьявол, даже в
малом утешении — положить цветы на ее могилу — ему отказала судьба. Когда
Джордан поделился с родителями Джини своим желанием посетить ее могилу, они
встревожились, и ее отцу пришлось рассказать, что после кремации прах дочери
был развеян над Мексиканским заливом.
Его Джини кремировали! Кажется, все говорило о смерти. Так нет же...
Пытаясь отбросить болезненные мысли, Джордан посмотрел на часы. Дьявольщина,
всего 4.35, а он лег около часа. Он собирался поспать подольше, ведь после
обеда запись на студии и надо быть в хорошей форме.
Он нажал две кнопки у изголовья своей встроенной кровати, и перед ним
возникла, как огромный экран, стеклянная стена, открывая панораму побережья.
Потом отключил систему охраны и мониторы наблюдения. Встал с кровати и не
спеша вышел на балкон своей виллы — самой роскошной даже в Малибу.
На двух акрах земли вокруг дома в причудливом беспорядке по замыслу умелого
дизайнера появились россыпи камней, величавые деревья, декоративные вишни,
три водопада, два пруда, плавательный бассейн и теннисный корт. Однако
Джордан давно уже не замечал всей этой красоты, так же как и остальных
внешних признаков своего богатства.
Семь лет тому назад его коммерческий директор Фелиция Бреннер потребовала,
чтобы он купил дом. Джордан поручил ей найти архитектора, декораторов и
специалистов по парковому искусству — в общем, всех, кто должен
перестраивать виллу. Наверное, поэтому, несмотря на обилие золотых украшений
из 24-каратного золота, на полы из итальянского мрамора, на изготовленные по
особым эскизам ковровые покрытия и стены, отделанные замшей и натуральным
шелком, вилла не стала для него домом. Он просто жил там, когда надолго
прерывал работу: надо же было где-то жить.
А вот Фелиция обожала свое творение, и однажды Джордан в шутку сказал:
— Да, этот домик для тебя в самый раз.
— Я об этом думаю уже давно, дорогой, — отважилась ответить она,
потому что была в ударе в тот вечер — на приеме в честь какой-то
знаменитости в
Рангун-рэкет-клубе
она выпила довольно много коктейлей за
успех будущего турне.
Джордан рассмеялся ее дерзости:
— Это что, предложение?
Глаза Фелиции засверкали. Она еще засомневалась, призывно помахав какому-то
знакомому, а он все думал, какой же ответ она найдет на его вопрос.
— Не льсти себе, — колко ответила она наконец. — Я не какая-
нибудь звездочка, мечтающая о карьере. Кроме того, я помню, ты не из тех,
кто связывает себя узами брака, так же как и я. Это всего лишь мимолетная
мысль, дорогой. Такой сексуальный мужчина — и так обворожительно наивен!
— И старомоден. Я всегда считал, что подобные
мысли
— прерогатива
мужчин.
— Тогда зачем же ты медлишь, дорогой?
— Может быть, заказать еще по коктейлю?
— Чтобы разжечь огонь или чтобы заставить меня забыть о нашем опасном
разговоре? — спросила она игриво, когда он сделал знак официанту.
Их глаза встретились.
— Ты меня удивляешь, Фелиция. Ты же мой коммерческий директор. А меня
учили никогда не смешивать бизнес с удовольствием.
— А я-то думала, что такой человек, как ты сам устанавливает правила
игры.
Только Фелиция брала над ним верх и разговаривала в манере, соединявшей
самоуверенное тщеславие и дружеское расположение. Она обладала самым
независимым характером в их команде, а это большая редкость в шоу-бизнесе.
До того момента Джордану и в голову не приходило, что Фелиция интересуется
им не только как деловым партнером. Но ее взгляд, которым испокон веку
обмениваются мужчина и женщина, обжег его и дал понять, что она давно ждет
подходящего момента, когда он будет свободен от очередной связи с теми
женщинами, которые хотели только использовать его.
Фелиция единственная не бегала за ним с тех пор, как он стал знаменит. Он
доверял ей. Она ему нравилась, он ее уважал. Позже Джордан не раз вспоминал
о ее словах и думал: а не пришло ли время найти себе умную женщину? Для
разнообразия, после бесконечного парада красивых тел, которому позавидовал
бы любой мужчина. Он рассуждал, что, пожалуй, такая умная женщина, как
Фелиция, внесла бы в его жизнь законченность, которой не могли дать ему
красавицы. Спустя достаточно долгое время, лишив Фелицию надежды, что он
позволит ей управлять им, он бросил танцовщицу из Лас-Вегаса и время от
времени стал провожать Фелицию домой, оставаясь у нее до утра.
Первая же ночь, проведенная вместе, доказала ему, что эта талантливая,
блестящая женщина никогда, ни при какой близости не избавит его от ужасной
пустоты, заполнившей его сердце и душу, с тех пор как ушла Джини. Джордан
понимал, что искренне привязан к Фелиции, и если бы не был когда-то так
влюблен в Джини, то, вероятно, женился бы на Фелиции. И потому оставался с
ней в хороших отношениях, не позволяя, однако, переехать к нему на виллу и
не предлагая жениться на ней. Он хотел невозможного.
Прислонясь мускулистым худощавым телом к перилам балкона, Джордан смотрел на
залив Санта-Моника. Ближе, на знаменитом пляже, никого не было, и волны
лениво перекатывались при свете луны. Ветер холодил обнаженную грудь и ноги
сквозь тонкую пижаму.
Проклятье! Почему он не может спать, когда ему это нужно больше всего? Он
слишком возбужден, чтобы опять вернуться в постель. Только еще одного
кошмара ему не хватало.
Джордан вернулся в комнату и взял гитару, начал наигрывать новую мелодию,
импровизируя слова.
— Приходи, ты как свет для меня, — тихо и проникновенно напевал
низкий голос.
Только ты одна мне, как жизнь, нужна. Но тебя больше нет со мной. Солнца свет, мрак ночной. Где ваш блеск и покой? Все твержу: Приходи, ты как свет для меня...
Резкий звон струны оборвал мелодию. Джордан в молчании сидел на кровати,
мука исказила его лицо.
Странно, несмотря на всех красавиц, бросавшихся в его объятия, несмотря на
любовь Фелиции, бестолковый сон вновь доказал ему, что для него существует
только одна женщина — Джини. Много лет назад он слишком поздно понял, каким
глупцом он был, согласившись на развод, и поехал за ней в Остин. И тогда ее
родители рассказали ему о смерти Джини.
Джордан закрыл лицо руками. К черту! Он должен найти какое-нибудь средство
забыть все это.
Но как? Скоро он опять уезжает в турне. Неожиданно Джордан обрадовался:
когда он много работает, ему удается забывать о чувстве одиночества, которое
порой сводит его с ума.
Остаток утра у Джордана было такое ощущение, словно его заперли, он не
находил себе места, как будто что-то важное не отпускало его.
Запись на студии в тот день не удалась. Ничто и никто его не удовлетворял.
Хотя музыканты повторяли песни до хрипоты, играли, пока пальцы не начали
кровоточить, Джордану не удалось добиться того звучания, какого ему
хотелось.
Все устали, а Джордан требовал повторять снова и снова.
— Ну, парни, еще раз! — кричал Джордан. — Вулф, я хочу, чтобы
слышен был твой бас.
Вулф сердито нахмурился, но подал знак остальным: повторить.
Джордан запел, стараясь передать всю гамму чувств — от печали до открытой
ненависти, истовой страсти. Нежные легато и резкие переходы в его пении,
импровизация в ритме и темпе привнесли в исполнение такие оттенки, о которых
никто раньше не подозревал. Но когда Джордан закончил, кроме упреков, никто
ничего другого от него не услышал. Вулф в бешенстве оттолкнул стул ногой и
поднялся, как башня, возвышаясь даже над Джорданом.
— Не знаю, что тебя грызет, Джордан, но с меня хватит! Встретимся,
когда ты придешь в себя.
— Что???
— То, что слышал.
Вулф и остальные музыканты бурей пронеслись по студии, и даже если бы
Джордан пообещал им взять себя в руки, они ни за что не вернулись бы.
А в это время в Хьюстоне Джини лежала на каталке в переполненном приемном покое, сражаясь за жизнь.
Когда ее руки кто-то нежно коснулся, она застонала и открыла глаза.
— Мелани, — прошептала она.
— Не разговаривай. Скоро тебя повезут в хирургическое отделение, —
проговорила девочка горячо.
— Нет времени... а сказать надо... так много...
— У тебя будет сколько угодно времени, мамочка. Ты поправишься. Все
врачи говорят...
Ужасная боль в животе, там, куда ее ударил руль, стала еще сильнее. Джини
попыталась шевельнуться, но побледнела как смерть. По-видимому, у нее были
разрывы внутренних органов. Обезболивающие средства, которые ей ввели,
уменьшили боль, но стоило пошевелиться, и ее как будто резало ножом.
— Я умираю.
— Нет! Мамочка, ты не оставишь меня одну!
Появился санитар, чтобы отвезти ее в операционную. Джини испуганно смотрела
на дочь.
— Знаешь...
— Что, мамочка?
— Я должна сказать тебе об отце. Застывший ужас в голосе матери
заворожил Мелани, увеличил зловещий страх, что мать не выживет. Девочка
схватила ее за руку. Больше она не мешала Джини говорить. Она шагала рядом с
каталкой и про себя молилась, хотя не пропустила ни слова.
— Ты не останешься одна. Отец позаботится о тебе.
— Но я ведь даже не знаю, где искать его. Фамилию Кинг носят в Техасе,
наверное, миллионы.
— Нет... не Кинг. — Голос Джини смолк.
— Что? Мамочка, я не слышу тебя.
— Его фамилия не Кинг, доченька. Я понимаю, это звучит невероятно, и я
бы отдала все, чтобы объяснить. Но... теперь, когда осталось так мало
времени... Твоего отца зовут Джордан Джекс.
Джордан Джекс
. Это прозвучало как сюрреалистическая фантазия. При других
обстоятельствах Мелани не поверила бы матери. Но Джини продолжала говорить,
тихим голосом, абсолютно серьезно:
— Если я умру, ты должна разыскать его. Мелани, он не знает о твоем
существовании. Он думает, что я умерла. Пожалуйста... он может не поверить
тебе сначала. Ему не так-то легко смириться с тем, что ты есть, что у него
дочь, а он и не знал об этом все эти годы. Видишь ли, деточка, он думал, что
я умерла. Мелани...
— Что, мамочка?
— Пожалуйста... попроси его простить меня.
У Мелани возникли сотни вопросов, но каталка проскользнула между двумя
дверьми из нержавеющей стали, и оттуда раздался добрый голос:
— Тебе туда нельзя, девочка.
Мелани продолжала двигаться, пока сильная мужская рука не остановила ее.
Тогда она потеряла контроль над собой, стала вырываться, как пойманный дикий
зверек.
Крик жгучей боли разорвал больничную тишину:
— Мамочка, пожалуйста, не умирай!
Глава третья
Со времени катастрофы прошло ровно четыре месяца, шестнадцать дней и
одиннадцать часов. Джини это знала точно, потому что считала каждый
заполненный болью день. И лишь в последнюю неделю она почувствовала себя
нормально.
Джини заткнула красный карандаш за ухо, скрытое копной коротких каштановых
волос (четыре месяца назад ей обрили голову перед трепанацией черепа).
Она сидела за столом на кухне, не сводя глаз с листа бумаги, исчерканного
красным карандашом. Она терпеть не могла в субботу после обеда проверять
тетради, но выбора не было. Героическими усилиями она пыталась облечь свое
резко отрицательное мнение о работе Брэда Клейтона в слова с положительным
значением, чтобы он не бросил заниматься.
Тыльной стороной ладони стерла пот со лба — еще только май, все окна
открыты, приглушенно гудит и поворачивается во все стороны вентилятор, а в
кухне можно задохнуться. Стоял один из тех раскаленных от жары дней, какие
бывают в Техасе весной на побережье залива: небо обесцвечивается, а из-за
влажности кажется, что температура поднялась за сто градусов (по Фаренгейту,
разумеется), не спасают даже легчайшая блузка и шорты из хлопка. После
катастрофы и длительного лечения Джини не могла себе позволить кондиционер.
Ей пришлось отказаться и от покупки автомобиля и отложить даже установку
пластинки на зубы Мелани.
Однако не жара и не финансовые проблемы мешали Джини сосредоточиться на
проверке тетрадей, а молчаливая битва, которая шла у них с Мелани уже четыре
месяца — все время ее болезни.
После рокового решения рассказать о Джордане Джини знала, дочь не забудет ее
слов, и со страхом ждала неизбежного противоборства. Пока Джини лечилась в
больнице, а потом приходила в себя дома, она чувствовала молчаливый вопрос
дочери, но оставляла его без ответа. Ей казалось, что она нашла самый
простой выход: вот буду покрепче, думала она, тогда смогу поговорить с
девочкой, завтра я буду знать, что ей сказать.
Слишком много
завтра
превратились во
вчера
, а проблема осталась.
Двадцать минут тому назад, когда Мелани отправилась на велосипеде купить к
обеду жареного цыпленка, в ее глазах Джини опять прочитала враждебность.
Мелани слишком долго позволяла матери откладывать важный разговор, и Джини
почти боялась ее возвращения.
Только на этой неделе Джини опять приступила к работе. Последние повязки на
голове и на теле сняли, а волосы уже отросли настолько, что их можно было
укладывать. Физически она чувствовала себя почти здоровой, но говорить с
дочерью о Джордане пока еще не могла.
Когда она услышала звук шуршащих по гравию шин велосипеда, сердце ее
забилось быстрее. Выглянув в окно, она увидела Мелани под высокими
деревьями. Дочь выглядела еще мрачнее, чем была, уезжая из дому. С растущим
беспокойством Джини наблюдала за тем, как она бросила велосипед в высокую
траву около черного хода, где ей не разрешалось оставлять его. Раздался
топот на крыльце, распахнулась дверь в кухню. Впереди девочки шла серая
кошка Саманта, хотя Джини не пускала ее в дом.
— Быстрее, Сэм, беги в мою комнату, пока мама не увидела, —
заговорщицки прошептала Мелани, выкладывая расплющенную картонную коробку с
цыпленком на кухонный стол. Она стояла к матери спиной, не замечая ее.
Мелани бросила на стол какой-то рулон, завернутый в бумагу, с таким видом,
словно бросала кому-то перчатку. Потом вынула из картонки крылышко, и кошка,
потянувшись, встала на задние лапы, нюхая воздух и с восторгом мяукая.
Мелани присела, чтобы взять Саманту на руки, и в этот момент заметила мать.
Девочка вскочила на ноги, ее юное лицо залила краска вины, а взгляд вернулся
к тому черному рулону, что лежал рядом с цыпленком. Однако голос ее звучал
ровно, с притворной невинностью.
— О, привет, мам, — произнесла она с участием и детской
беззаботностью. — А я думала, ты отдыхаешь у себя в спальне.
Глаза Джини остановились на крылышке цыпленка, соблазнительно свешивающемся
перед Самантой.
— Ну, разумеется, — сухо пробормотала Джини.
— Я собиралась вывести Сэм.
— Ты опять кривишь душой, Мелани.
— А ты опять говоришь книжными словами, как учитель английского языка. Ребенку тебя не понять.
У Джини упало сердце, когда она услышала интонации, к которым дочь всегда
прибегала во время их ссор.
— Все ты прекрасно понимаешь. Положи крылышко на место, Мелани. Ты ведь
знаешь, у нас нет сейчас лишних денег, чтобы кормить кошку тем, что мы едим
сами.
Мелани подчинилась.
— Но это всего лишь маленькое крылышко. Ты же всегда раньше разрешала
мне дать Сэм крылышко, когда у нас были цыплята.
— Но в то время у нас не было долга, превышающего все, что я могу
заработать за два с лишним года.
— Я устала от того, что у нас вечно нет денег! — взорвалась
Мелани. — Устала от твоей вечной боязни, что я никогда не смогу
получить то, что есть у других ребят.
— Не смей упрекать меня! — резко оборвала ее Джини. Но тут же
спохватилась, что перегнула палку. Со времени аварии она чувствовала: что-то
ее постоянно терзает — и только теперь поняла, какой тяжелый груз она
взваливает на ребенка. — Дай Сэм крылышко, — проговорила она
мягко, — но не оставляй ее в доме. Хватит с меня блох.
Лицо девочки осветилось радостью, она подхватила кошку на руки, чтобы
вынести на улицу. Джини встала. После многих месяцев лечения она научилась
уже ходить не хромая. Она подошла к кухонному столу и взяла коробку с
цыпленком. У нас есть пара помидоров, пожалуй, сделаю салат, подумала она. И
тут заметила завернутый в черную бумагу рулон. А это что такое?
Мелани, успевшая уже вернуться, стремительно бросилась к ней, чтобы забрать
плакат, но опоздала — Джини уже разворачивала его.
Гордо, как флаг, он реял на ветру от вентилятора, и обаятельный Джордан
Джекс был на нем как живой. Джини застыла, и лишь губы ее беззвучно
двигались — она читала то, что было написано под портретом.
Этот плакат оказался рекламой его концерта, который должен был состояться на
стадионе
Астродом
. В аншлаге сообщалось, что весь сбор от четырехчасового
шоу пойдет на медицинские исследования.
Джордан здесь, в Хьюстоне, а она не знала!
Картонка с цыпленком упала, но Джини, не заметив этого, с серым от страха
лицом добралась до своего стула и замерла, как сломанная кукла.
Еще прежде, чем Мелани произнесла хоть слово, Джини поняла: вот он, ужасный
момент противостояния, которого она боялась все четыре месяца.
Тихий, спокойный голос донесся до нее как бы издалека:
— Я сегодня пойду его слушать, мама.
— Нет!
— Мне это нужно, мама.
— Я запрещаю.
— У тебя нет такого права.
— Мелани, ну почему ты даже не пытаешься понять?
— А что тут понимать? Ты не хочешь говорить. Я ждала несколько месяцев,
а ты молчала. Я дала тебе время. Теперь ты выздоровела. Плакаты с его
портретом — повсюду, во всех газетах реклама. Если бы ты не ушла с головой в
свои проблемы, то бы уже несколько недель назад знала о его приезде.
Половина всех ребят в школе идут сегодня на концерт. А он мой отец! И я хочу
его видеть. Что в этом плохого?
— Ты не пойдешь, и все!
— Да ну? К твоему сведению, я уже купила билет на те деньги, что
заработала, когда сидела с малышами.
— Ты потратила эти деньги на билет? Что ж, мне все равно, можешь
выбрасывать свои деньги. Сегодня ты останешься дома.
— Он что, бил тебя или что-нибудь в этом роде? Он дурной человек и ты
боишься, как бы он не причинил мне той же боли, что и тебе? Да, мама? Скажи
мне. Я хочу знать о своем отце все — хорошее и плохое. Я уже не младенец в
пеленках. Не у тебя одной есть чувства. Всю жизнь думать, что у меня нет
отца, и вдруг, когда ты умирала в больнице, узнать, что есть, и какой!
Мамочка, с тех пор как ты сказала мне, я прочитала все, что нашла, о нем. И
знаешь, звучит здорово. Но скажи: какое горе он причинил тебе?
Черты лица дочери расплывались, слезы застилали Джини глаза, и она закрыла
лицо руками. Голова подрагивала от боли, но она знала, это не связано с
перенесенной ею операцией. На сердце лег тяжкий груз. Как бы она ни хотела,
чтобы отношения с дочерью опять стали такими, как прежде, она не могла
намеренно очернить Джордана. Печально посмотрев на Мелани, Джини
проговорила:
— Твой отец ни разу не ударил меня и вообще не сделал ничего такого, чего тебе надо стыдиться.
Дверь в кухню с грохотом захлопнулась. Последние слова Джини произносила в
пустой комнате. Она бросилась к черному ходу, но это ей только показалось,
что бросилась, на самом деле ей удалось доковылять до двери и увидеть, как
Мелани удаляется на велосипеде по мощенной гравием дорожке, ведущей на
улицу.
— Мелани! — закричала Джини.
Девочка только энергичнее налегла на педали. Она упряма, как ее отец, и так
же своевольна, угрюмо подумала Джини, опускаясь на ступеньки.
Как же она позволила событиям зайти так далеко? Почему уже давно не
набралась храбрости и не поговорила с дочерью об отце?
Джини не заметила, как утомительная послеполуденная жара сменилась приятной
прохладой. На солнце можно было смотреть, небо опять стало голубым, а не
раскаленным, под высокими деревьями появились тени. Легкий ветерок принес
аромат цветов, но новое великолепие дня не рассеяло мрака в душе Джини.
Никогда еще не чувствовала она себя в такой растерянности. Что делать? Не
имея понятия о том, как Мелани поедет на концерт, почти невозможно найти ее,
особенно если учесть, что машины теперь у Джини нет. Наконец она решила
позвонить кому-нибудь из друзей дочери.
Вернувшись в дом, она дрожащими пальцами набрала несколько номеров. Мать
Кэролин Мэбри сказала, что мистер Мэбри повез в город свою дочь и других
ребят. Кажется, среди них была и Мелани.
Тогда Джини позвонила Люси Морено, своей лучшей подруге. Выслушав шесть
длинных гудков и уже решив повесить трубку, Джини вдруг услышала голос Люси.
— Слава Богу, ты дома! — воскликнула она в отчаянии.
— Джини, ты?
— Мне нужна твоя помощь, Люси. Это из-за Мелани.
— Сейчас приеду.
Люси понадобилось пятнадцать минут, чтобы доехать. За это время Джини
сменила шорты на джинсы, провела расческой по коротким волосам и мазнула
помадой по губам. И все же, приехав, Люси была поражена, как плохо выглядит
ее подруга.
— Джини, ты бледна как смерть.
— Про тебя тоже не скажешь, что ты сошла со страниц шикарного журнала
мод.
Люси только рассмеялась и отбросила с лица свои заметно нуждавшиеся в
стрижке волосы.
— Знаю, при моем весе мне не следовало бы на людях показываться в
джинсах, но мне показалось, у тебя что-то случилось. Я расчищала двор,
...Закладка в соц.сетях
