Жанр: Любовные романы
Я ищу тебя
... на шее, он расстегивал молнию на
бархатной юбке, шепча нежные, ласковые слоги, которые успокаивали ее страхи.
Его жадный взгляд блуждал по ослепительно прекрасному стройному телу. Она
дрожала, сознавая все, что он делает, и краснела оттого, что это позволяет.
Нежным жестом он отвел несколько каштановых завитков, разметавшихся по ее
разгоряченной щеке. Казалось, его руки покрывали все ее тело.
Джини ощутила прилив самых сильных в своей жизни эмоций. Это напоминало
предчувствие необыкновенного открытия. Между ними возникло напряженное,
мучительное волнение — ожидание истинного счастья.
Нежный запах свежескошенной травы и дыма горящей листвы проникал сквозь
приоткрытые окна.
Они лежали обнаженными в объятиях друг друга среди сбитых простыней и
скомканных подушек. Покрывало валялось в ногах. Прозрачная блузка, бархатная
юбка и тонкое, как паутинка, девичье белье были разбросаны на кровати и на
полу.
Кончики пальцев Джордана ласкали нежные очертания ее живота.
— А я думал, что девственницы в студенческом городке не существуют как
вид, — сказал он.
— Ты так дырку протрешь, — прошептала она. — А кроме того,
мне не хотелось бы становиться объектом рекламы.
Его руки изучали бархатную нежность ее кожи.
— Ты можешь гордиться этим.
— Гордиться тем, что ни один парень никогда не хотел меня? — Она
посмотрела ему в лицо, а потом прогнула спину, чтобы он губами коснулся
сосков. Когда он поцеловал сначала один сосок, а потом другой, она задрожала
от охватившей ее волны новых ощущений.
Мягкий свет настольной лампы с журнального столика переливался на ее
золотистой коже.
— Ты и сама в это не веришь больше, — сказал он. — Любой
мужчина захотел бы тебя.
— Но я не встретила тебя.
— О, Джини! — Он заглянул глубоко ей в глаза. — Джини! —
Его руки любовно скользили по ее шелковистой коже, казалось засиявшей от его
прикосновений. Он и сам был в огне желания.
— Я хочу, чтобы ты любил меня всю ночь, — прошептала она,
сладострастно вытягиваясь, пока он губами измерял всю длину ее ног.
Джордан протянул руку и выдернул шнур лампы. Комната погрузилась в темноту.
— Это не так уж трудно. Солнце скоро взойдет.
Их смех слился в один радостный звук, затем он оказался поверх нее. Он весь,
казалось, состоял из мышц и сухожилий, вплотную прижатых к ее нежному юному
телу. Потом была благоговейная тишина, когда он смотрел ей в глаза и ласково
целовал, прежде чем овладеть ею. После этого слышны были лишь звуки любви,
приглушенные вскрики страсти. Несмотря на неопытность, она не была робкой,
по дорогам любви ее вел томный восторг от радости уступать.
Он любил ее, она любила его. Великолепная багрово-золотая осень принадлежала
только им. Они были молодыми влюбленными, для которых остальной мир не
существовал, влюбленными, которые жили и дышали только для того, чтобы быть
вместе.
Снова и снова, ночь за ночью, день за днем они удовлетворяли ненасытное
желание друг друга, наслаждаясь каждым часом, проведенным вместе, каждым
прикосновением или лаской, обыкновенным жестом приязни — всем тем новым, что
они познали. Любой миг, проведенный вдвоем, был ослепителен, не важно,
насколько незначительным он казался другим. Джини отдалась любви с жадностью
страстной женщины, изголодавшейся по чувственному восторгу. Теперь она
понимала, чего ей хотелось еще в тот первый вечер, когда она встретила его в
общежитии Кинсолвинг. Она страстно желала ощущать его тело на своем и в
бесстыдном порыве принадлежать ему.
О, необыкновенная власть юной любви, наполненной тысячами крошечных агоний
среди экстаза! Стоило Джордану только улыбнуться другой, опоздать на пять
минут на свидание у ее общежития, не позвонить — и ее охватывали сомнения.
Они поженились через шесть недель, не думая ни о чем, кроме своей безумной,
слепой страсти. Слишком поздно осознала Джини колдовскую власть его
музыкального дара и пропасть между его талантом и своей заурядностью.
Чтобы обеспечить семью, Джордану пришлось найти работу в баре, и он пел по
вечерам. Он сам писал песни и сам пел их, и с каждым выступлением число его
слушателей увеличивалось. Когда его хрипловатый, полный чувственности голос
вплетался в страстный ритм музыки, поклонники становились неуправляемыми. На
сцене он был чародеем. Робость покидала его. Он оказался прирожденным
артистом.
Родители хотели, чтобы он пошел по стопам отца, деда и прадеда — стал
юристом, хотя его сердце и талант были отданы музыке. Добропорядочные,
консервативные родители Джордана считали предосудительной ту жизнь, которую
ведут рок-звезды, и убеждали сына, что только дегенераты вступают на этот
путь, а если ты не дегенерат в начале такой карьеры, то непременно станешь
им. Родители Джини, принадлежавшие к среднему классу — они владели
ранчо, — воспитали дочь в том же консервативном духе.
Однажды теплым субботним вечером Фелиция Бреннер, золотоволосая красавица с
вечным калифорнийским загаром, вошла в тот скромный бар на Шестой улице
неподалеку от Конгресс-авеню, где пел Джордан. Один из друзей рассказал ей о
завораживающем голосе темноволосого, красивого, никому не известного парня.
Позже Фелиция рассказывала Джини, что она собиралась только выпить что-
нибудь и уйти, но, едва она вошла в захудалый бар, сразу же заметила, как
слушатели реагируют на Джордана. От волнения у нее мурашки забегали по коже
при звуке истинно мужского бархатного голоса, И она тут же распознала
необыкновенный талант певца. Она просидела у стойки бара до самого конца его
выступления, не прикоснувшись к заказанной выпивке. Фелиция была свободной
женщиной (незадолго до того она развелась), обладательницей значительного
состояния (ее отец — владелец телецентра) и крайнего честолюбия. Пройдя за
кулисы, она вручила Джордану свою великолепную золотую визитку и предложила
стать его импресарио.
Джордан стоял, прислонившись к стене, и полотенцем вытирал пот со лба.
Черные волосы его свисали на лоб, под глазами темнели круги. Он очень устал
от напряженных занятий, долгих часов в библиотеке и работы по вечерам. С
удивлением прочитав карточку Фелиции и рассмеявшись над ее предложением, он
с чувством собственника обнял Джини за плечи, как будто хотел показать, что
только одна женщина имеет на него права.
— Вы не понимаете, — пробормотал он, слишком усталый, чтобы
соблюдать все правила вежливости. — Я не настоящий певец. Я учусь на
юридическом. У меня семья и масса более серьезных дел, поважнее, чем музыка.
Фелиция закурила сигарету и задумалась. Джини чувствовала себя беззащитной и
чужой рядом с ними.
— Нет, мистер Джекс, это вы не понимаете. Вы певец. Гений. Я никогда
прежде не слышала такой музыки, как ваша.
Откинув голову, Джордан расхохотался:
— Вы сошли с ума.
— Не смейтесь, мистер Джекс. Если есть что-нибудь, в чем я разбираюсь,
так это музыка. У вас обаяние, как у Элвиса, а ваша музыка волнующа и
оригинальна, как у
Битлз
. Вы можете стать великим в музыкальном бизнесе,
мистер Джекс. Юристам в наше время грош цена. — Она жестким взглядом
окинула Джини. — Никакие дела не должны для вас быть важнее музыки.
— То, что вы говорите, невозможно.
— Это вы невозможны. А я одна из первых, кто оценил вас. Если вы
позволите мне помочь вам, скоро весь мир узнает и полюбит вас.
— Извините. Мне это не нужно. У меня есть вся любовь, которая мне когда-
нибудь понадобится. — Джордан увлек Джини в комнату, где переодевался,
и закрыл за собой дверь. Но вместо того чтобы поцеловать жену, спросил: —
Как ты думаешь, есть ли хоть доля правды в том, что она говорит,
дорогая? — И глаза его сверкали от возбуждения. — Или она просто
помешанная?
Именно тогда Джини поняла, что его жизнь — в музыке и никогда он не будет
заниматься юриспруденцией. Впервые она испугалась.
— Да, — прошептала она, — я думаю, она и вправду знает, о чем
говорит. Ты хороший певец. В самом деле хороший.
— Но я не хочу такой жизни для нас, — резко проговорил он, в его
хрипловатом голосе прозвучала нотка сожаления. Когда он обнял ее, запах
разгоряченного тела оказал на нее необычайно сильное возбуждающее действие.
Едва их тела соприкоснулись, Джини ощутила, как напряглась его плоть, а
сердце забилось быстрее. Их поцелуй длился вечность.
Фелиция не приняла его
нет
как окончательный ответ. Она стала
бомбардировать телефонными звонками Джини, почувствовав, что здесь слабое
звено, именно сюда нужно нанести удар. Говорила Фелиция всегда об одном и
том же: Джордан — гений, его призвание — музыка, несмотря на все сложности,
а у нее есть связи в музыкальном мире.
Вы тянете его назад, миссис Джекс.
Только из-за вас он отказывается от того, что ему на самом деле так нужно
.
Джини чувствовала, что в словах Фелиции есть доля правды, хотя Джордан
категорически отрицал это. И, в отличие от его родителей, она начала мягко
рекомендовать ему попробовать свои силы. Она еще не осознала, как опасен для
нее его талант и куда он может завести их.
Ради нее Джордан готов был забыть о своем даре, но она не могла допустить
такой жертвы. Больше всего ей хотелось, чтобы он был счастлив. Но так же,
как и его родители, она была в ужасе от той жизни, которую вели рок-звезды.
И по мере того как ей открывался этот мир, Джини приходила к выводу, что не
сможет оставаться с ним, если он выберет сцену. Эта жизнь привлекательна, но
беспорядочна, и Джини она не подходит. Ее присутствие только будет мешать
ему, и постепенно он придет к выводу, что их любовь невозможна и разрушает
жизнь обоих. Если она хочет, чтобы он достиг в жизни того, для чего был
рожден, она должна с ним как можно скорее развестись, прежде чем все
окажется безнадежно испорчено.
Джини не подозревала о своей беременности, когда ушла от Джордана, а узнав,
решила, что ребенок только свяжет его и это будет нечестно по отношению к
ним обоим.
После развода Джордана Джекса ждал потрясающий успех, и все тринадцать лет
он оставался звездой. Его имя связывали со всеми красавицами Голливуда, но
он ни разу не был женат. Никогда не отвечал на вопросы о своей личной жизни,
и все, что Джини удавалось прочесть о нем, оказывалось выдумками
журналистов. Было в его жизни судебное дело о признании его отцовства
(которое он выиграл) и один-два скандала — все это решительно убедило Джини,
что она не могла бы разделить такую жизнь. Он все время переезжал с места на
место, а она принадлежала к тому типу людей, которые с радостью остаются в
одном окружении. Снова и снова она повторяла себе, что их брак не выдержал
испытаний.
Но никакие рассуждения не могли утешить ее, когда хотелось плакать от боли
одиночества. Трудно было воспитывать дочку одной. Иногда к ней приходило
чувство вины перед Джорданом за то, что она лишила его ребенка, и перед
Мелани, не знавшей отца. Ей пришлось оставить своих родных и друзей и начать
новую жизнь вдвоем с дочерью.
Решение, которое Джини приняла, далось ей с трудом, но еще труднее оказалось
жить, приняв его. Женщина, тринадцать лет страдавшая от последствий своего
выбора, была теперь уже не той юной студенткой, что оставила Джордана, и
порой Джини невольно подумывала, не совершила ли она тогда ошибку.
Тайна эта не давала ей жить.
Глава вторая
Джини... Джини... Джини...
Бархатный мужской голос умолк, Джини вернулась из мира грез в мир реальности
и обнаружила, что все еще стоит в своей запушенной гостиной. Она чувствовала
себя потерянной и сбитой с толку, плененной прошлым, а ведь она потратила
большую часть жизни, чтобы забыть о нем.
Джордан закончил песню и раскланивался перед своими восторженными
поклонниками. Вот он медленно выпрямился, поднял загорелое лицо к свету.
Взгляд Джини встретился с чернотой его глаз, прекрасных притягивающих глаз,
окаймленных самыми густыми и загнутыми ресницами на свете. Его глаза были
слишком прекрасны, чтобы принадлежать тому грубовато-мужественному лицу, на
котором сияли.
В самом деле, ни одна женщина не могла бы устоять перед чувственностью его
взгляда, подумала Джини, а судя по крикам восторженных поклонниц, и не
может.
Он неуверенно улыбнулся — она до сих пор помнила эту его манеру, — и ей
внезапно показалось, что сердце сейчас разорвется. Если бы только... Нет,
она правильно сделала, когда ушла от него. Вокруг него царит атмосфера
чувственности. Как бы мог мужчина, принадлежащий миллионам, принадлежать
одной женщине?
— Мам, ты плачешь?! — донесся мягкий голос Мелани, сидевшей на
стареньком стуле, на спинке которого было навешано множество вещей. Девочка
была поражена: как и другие подростки, она не замечала, что ее мать тоже
человек из плоти и крови.
— Нет, не плачу, — возразила Джини, избегая взгляда дочери и, по
мере того как в ней брал верх воспитатель, отдавая распоряжения: — Выключите
телевизор, юная леди, принесите ведерко для мусора, поставьте велосипед под
навес и принимайтесь за уроки.
— Ну, мам, — запротестовала Мелани, она с неохотой поднялась и
выключила телевизор. — Я только недавно пришла.
В своей комнате Джини бросилась на неубранную постель, не обращая внимания
на беспорядок, с которым она успешно боролась каждый день. После того, что
она услышала и увидела на экране, ее тело горело как в огне. В песне
Джордана слышалась невыносимая тоска, и в душе Джини вспыхнуло сожаление.
Неужели он не так счастлив без нее, как она думала? Ну почему он не мог быть
простым юристом, или учителем, или кем-нибудь еще, обыкновенным человеком?
Почему эта мука до сих пор не кончается?
Но каким греховным очарованием, какой завораживающей прелестью веяло от
него, когда на губах появлялась только ему присущая мягкая улыбка, делавшая
его беспомощным, уязвимым!.. Джини казалось, она ощущает прикосновение его
полных чувственных губ. Она вспомнила, как он, бывало, целовал ее — с той
страстью, которая была частью его натуры. Она помнила прикосновение его губ
к самым сокровенным своим тайнам, пробуждавшее в ней огонь желания.
Страстность, принесшая ему славу великолепного музыканта, прежде делала его
великолепным любовником.
С кем он спит теперь? Какая женщина теперь ощущает жар его губ, силу его
стройного мужского тела, когда он обнимает ее сильными руками? Кто слышит,
как он вздыхает от страсти? Чье тело сливается с его телом, как когда-то
было с ней?
Дрожащие пальцы теребили уголок подушки. Да, невыносимо было думать, что он
сейчас с другой. Она доведет себя до безумия, если будет думать об этом.
Она встала с постели и ринулась на кухню, словно в атаку на врага, пытаясь
доказать, по крайней мере себе, что не покорится этому безнадежному желанию
к единственному мужчине на свете, с которым она никогда не сможет быть
вместе.
За ужином Мелани сказала:
— Ты что-то уж очень тихая сегодня, мама.
— Разве? Думаю, просто устала. Ребята сегодня были неуправляемы,
особенно Брэд. Пока я была занята, он залез на лестницу и повис в сотне
футов над сценой на одной руке. Когда я закричала ему, чтобы он слез оттуда,
он чуть не упал от моего вопля. Это было ужасно! Мы ставим отрывок из
Юлия
Цезаря
Шекспира, помнишь, я тебе говорила. Но ведь я учитель английского
языка, а не режиссер...
— А почему ты сказала, что не плакала, ты же плакала тогда, —
спросила Мелани, пристально глядя на мать. — Потому, что песня была о
девушке по имени Джини?
Вилка в руке Джини стукнула по тарелке, но ей удалось сохранить спокойный
голос:
— Просто глупо плакать. Вот и все. А тем более из-за дурацкой песенки.
— Джордан Джекс — это нечто, и в его-то возрасте!
— Ради всего святого, ему только тридцать восемь, — резко оборвала
ее Джини.
— Это немало для рок-звезды. Очень немногие сохранили популярность
после тридцати: Мик Джеггер, Брюс Спрингстен и он. Да, а откуда ты знаешь,
сколько ему лет?
— Я... я... — Джини подняла голову от тарелки, вздрогнула, но тут
же скрыла свой страх, — думаю, где-то прочитала.
— Даже не знала, что ты читаешь о рок-звездах, мама.
— Я и не читаю. Должно быть, попалось в газетах или что-нибудь в этом
роде.
Мелани отбросила длинные черные волосы с лица. Ее темные глаза из-под густых
ресниц, глаза, так похожие на те, другие, смотрели изучающе, и Джини
задрожала. Дочь слишком похожа на отца, но все равно она не должна —
никогда, никогда — узнать правду.
— Знаешь, такое впечатление, что ты потеряла голову из-за него, мам.
— Не будь смешной! — с гневом воскликнула Джини, щеки ее
алели. — Очень жаль, что ты не думаешь ни о чем другом, кроме этой
ужасной музыки и видео. Твоя комната — просто кошмар, эти возмутительные
плакаты с рок-звездами на всех стенах... Ты должна приходить после школы
домой и сразу садиться за уроки. А ты вместо этого играешь на гитаре или
слушаешь эту бесконечную музыку, и я не понимаю, почему мне приходится
говорить об этом каждый день.
— Все ребята так делают.
— Это самое идиотское объяснение на свете.
— Нет, правда, я не вижу ничего плохого в том, чтобы любить музыку.
Джини глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.
— В этом все дело, Мелани, дорогая. Я хотела бы, чтобы тебя
интересовало что-нибудь другое. А у тебя одно в жизни — рок. Это дает
молодежи неверное представление о жизни, делает безответственными.
— Но если ты не слушаешь такую музыку, откуда ты знаешь? Ты должна быть
счастлива, если мне что-то нравится. Многие думают только о наркотиках и
сексе.
— О Господи! — Джини тихо застонала, обессиленная противостоянием
дочери. — Секс и наркотики. Вы, подростки, используете эти вечные
доводы, вроде ядерного оружия, в своей борьбе. Родителям от вас нечего
ждать. Нам остается только умереть с благодарностью, если вы не совершенно
ужасны. Неужели я не имею права надеяться, что из тебя получится что-то
путное? Девушка может стать врачом или юристом...
— Но я не хочу быть врачом или юристом, мама! И школьной учительницей
тоже! Я хочу заниматься музыкой. — С этими словами Мелани оттолкнула
свой стул от стола.
— Тысячу раз говорила тебе, что это не жизнь для такой девушки, как ты!
— Я не собираюсь больше слушаться тебя! Ты пытаешься управлять моей
жизнью. А этого я тебе никогда не позволю.
Пока Джини наблюдала, как дочь пронеслась по холлу с видом мелодраматической
героини, которой неосознанно и неудачно подражала, как и почти все девочки-
подростки, на нее нахлынуло чувство разочарования и безысходности. Ну зачем
она так категорично возражает против музыки? Мелани ведь упряма и настойчиво
стремится к цели, а сказанное ей
нет
только сделает девочку более
решительной. Меньше всего Джини хотелось, придя домой после тяжелого дня в
школе, ссориться со своей единственной дочкой, но, похоже, это стало у них
традицией в последнее время.
Мать и дочь провели остаток вечера в полном мотании, Джини помыла посуду,
проверила тетради, а Мелани сделала лабораторную работу. Когда Джини пришла
в комнату дочери пожелать ей спокойной ночи, Мелани в темноте крепко взяла
мать за руку, ее детский гнев уже прошел.
— Извини, я жутко себя вела за ужином, — прошептала она. — Ты
думала о папе, правда? Поэтому ты и плакала.
Джини кивнула, не говоря ни слова.
— Какой он был? У нас нет ни одной его фотографии. Ты даже никогда не хочешь о нем рассказать.
Джини подняла глаза на самый блестящий плакат на стене комнаты и увидела
неотразимую иронию в черных глазах Джордана. В ее теперешнем настроении эта
белозубая улыбка казалась вызывающей. Длинные мускулистые ноги, одетые в
черные джинсы, широко расставлены, на шее висит полотенце. С головы до пят
он полон жизни и по-земному мужествен. Джини ощутила, как кровь быстрее
побежала в жилах, и странное глубокое волнение охватило ее.
Она быстро отвела взгляд.
— Он был необыкновенный человек, дорогая, — сказала она спокойно,
слабым, приглушенным голосом. — Но мы друг другу не подходили. —
Чуть прикоснувшись, она поцеловала Мелани в щеку и поднялась, чтобы
уйти. — Если бы мы остались вместе, мы бы погубили себя.
Мелани в замешательстве не сводила с матери глаз, а потом повернулась и
долго рассматривала плакат с изображением Джордана Джекса. Ее заполнило
непостижимое чувство ожидания, как будто она стояла на грани какого-то
важного открытия. Что-то есть общее с Джорданом Джексом у ее матери, как бы
она ни старалась это скрыть. Но чего же тут стыдиться? Все девчонки в школе
считают, что Джордан Джекс
в порядке
. Неужто ее мать обожает рок-звезду,
точно школьница? Или все гораздо глубже? Что же так выводит ее из душевного
равновесия?
Мелани включила свой приемник и надела наушники, мама не должна знать, что
она слушает музыку.
Хрипловатый голос Джордана пел и по радио:
Я ищу тебя среди тысяч лиц
.
Мелани не отрываясь смотрела в его глаза, так похожие на ее собственные, она
была глубоко взволнована.
Если бы понять...
Девочка заснула, и его знаменитая слабая улыбка расцвела на ее губах.
А Джини в своей комнате лежала без сна, вспоминая концерт Джордана по видео,
опять вставали перед ней каждый жест, мягкая улыбка, опять звучала его
музыка и волнующий, с хрипотцой, чувственный голос. Наконец Джини забылась
неглубоким сном, но и туда он последовал за ней.
Ее сон был заполнен высоким темноволосым мужчиной, чья дерзновенная яркая
музыка обволакивала Джини, ведь он пел только для нее. В развевающейся
ночной рубашке она бежала среди нежно-зеленых деревьев вдоль сверкающей
реки, стараясь убежать, но, куда бы она ни повернула, всюду был он. Наконец
она замерла, как маленький испуганный олененок, в ожидании, сердце ее бешено
билось, а он бежал к ней с распростертыми объятиями. Вот он подхватил ее на
руки, поднял и закружил, крепко прижимая к своей груди, зарылся лицом в
мягкий водопад ее волос.
— Люби меня опять, Джини! Пожалуйста, не покидай меня никогда, —
молил его прекрасный голос из облака ее блестящих волос, а руки бродили по
ее телу.
Его желание — неистовый поток, он разрывает ее прозрачную рубашку, горячими
руками прикасается к обнаженному телу, ласкает шелковистую кожу.
Больше она уже не может сопротивляться, с нежным стоном удовольствия она
уступает теплым губам, проникающим прямо в душу, и его страсти, без которой
она пыталась жить так долго.
В сновидениях она вспоминала свой восторг. Вместе они получали все мыслимые
удовольствия. Она ощущала в себе его плоть, наслаждалась жгучей страстью,
когда он овладевал ею, узнавал ее, доставлял ни с чем не сравнимое
блаженство, безумный экстаз.
На другое утро, проснувшись, Джини чувствовала себя еще хуже. Как ей
продолжать жить без него? Но она должна. У нее есть Мелани.
Она заставит себя с кем-нибудь встречаться. Смешно проводить время в
мечтаниях о мужчине, с которым, как она давно и твердо решила, ей никогда не
быть вместе. Джини вспомнила о Дэйве Ричардсоне, тренере баскетболистов в
той школе, где она преподавала, и дала себе слово: в следующий раз, когда он
пригласит ее, она не откажется.
Джини поднялась с черными кругами под глазами и вздрогнула, увидев в зеркале
свое бледное, искаженное лицо. Вот почему она никогда не слушала песен
Джордана, никогда не смотрела на его фотографии, не хотела думать о нем. А
если не удавалось этого избежать, он завоевывал ее сердце и душу — все
полностью, и она становилась жалкой тенью, едва похожей на живого человека.
Джини быстро оделась и вышла из дому в половине седьмого, чтобы попасть на
работу как можно скорее: только в школе она могла совершенно забыть о
Джордане. Так она поступала всегда. Бросив дочери
до свидания
, Джини
раскрыла зонтик и шагнула в темноту, к своей машине. А за Мелани попозже
заедут ее школьные друзья.
Когда Джини, включив фары, выезжала задним ходом по дорожке, дождь лил как
из ведра, а на шоссе было много машин, даже в этот ранний час.
Чувствуя себя очень усталой, Джини с напряжением вглядывалась в запотевшее
ветровое стекло и без конца протирала его. Потом она включила приемник, и
опять чарующий голос Джордана заполнил машину:
Все поплыло перед глазами от нахлынувшей на нее огромной волны чувств. А
может, это всего лишь запотевшее ветровое стекло было виновато — она так
никогда и не узнала, потому что в этот мо
...Закладка в соц.сетях
