Жанр: Любовные романы
Валентина
...твовала страх, но решительно расправила
плечи. Над воротами она увидела надпись:
ТОТ, КОМУ ПОМОГАЕТ БОГ —
ВЛАСТЕЛИН МИРА.
ОН РАЗРЫВАЕТ ЦЕПИ ЗАКОНА.
ПРЕКЛОНИСЬ ПЕРЕД ИМЕНЕМ ЕГО.
Валентина долго стояла, размышляя над смыслом надписи. За огромными воротами
крепости возник шум, и вдруг ворота распахнулись, как бы приглашая войти.
Девушка осторожно приблизилась, тихо позвав Шадьяр.
Даже если ворота были распахнуты руками людей, увидеть их оказалось
невозможно, но ощущение, что чьи-то глаза неотрывно следят за ней,
неожиданно стало почти осязаемым.
Вокруг царили тишина и спокойствие. Едва дыша, Валентина двинулась вперед.
Она бросила взгляд на Шадьяр. Пантеру, казалось, ничто не тревожило: она не
прижимала уши и не била себя хвостом по бокам — и Валентина успокоилась. В
случае опасности пантера вела бы себя иначе, в этом отношении хозяйка с
уверенностью полагалась на свою питомицу.
Тропинка привела к другим воротам, и они тоже распахнулись при ее
приближении, беззвучно повернувшись в петлях. Всадница спешилась, оставив
коня в полной уверенности, что, когда вернется, найдет своего скакуна на
этом же самом месте.
Валентина вошла в полутемную комнату, освещенную только слабым светом
факелов, прикрепленных к стенам. Воздух был напоен сладким запахом
благовоний, и Шадьяр наморщила нос. Незваная гостья Аламута медленно
двинулась вперед в сопровождении пантеры.
Она нерешительно приблизилась к дальнему концу комнаты и, когда глаза
привыкли к полумраку, различила очертания человека, сидевшего в позолоченном
кресле, похожем на трон, позади завесы из блестящих бусин, отделявшей его от
посетительницы.
У ног человека стояли горшочки с благовониями, от которых поднимался легкий
дымок. Мерцающий свет факелов отбрасывал призрачные тени, скрывавшие лицо,
походившее на череп, обтянутый кожей, тонкой, как бумага. На скулах
проступали голубые вены, редкие седые волосы ниспадали на костлявые плечи.
Тело казалось доведенным до крайней степени измождения. Скрюченные руки были
сложены на коленях, худые ноги — скрещены. Дымящиеся благовония испускали
струйки дыма, спиралеобразно поднимавшиеся вверх. Глаза старика оставались
сомкнутыми, рот — сжатым в прямую линию.
Валентина содрогнулась: чем может этот слабый старик помочь ей? Он должен
был знать, что прибывшая стоит перед ним, но не подал никакого знака.
Однако, не для того же приехала она сюда, чтобы теперь развернуться и уйти,
даже не попытавшись добиться своего! Валентина заговорила тихим, умоляющим
голосом:
— Мне нужна твоя помощь, о шейх аль-Джебал! Я Валентина из Напура и
хотела б, чтобы твои люди помогли мне доставить зерно и запасы провизии в
войско христиан, — сказала она. — Может, мы договоримся поделить
деньги, которые Ричард Львиное Сердце заплатит за продовольствие?
Все не то говорит она! Все не то! И почему так дрожит? Не от страха же за
свою жизнь, которой ее легко могут лишить в наказание за оскорбление,
нанесенное властелину федаинов появлением в Аламуте. Нет! Совсем по другой
причине: от страха получить отказ.
Мысль поразила Валентину. Она поняла, что готова умолять шейха аль-Джебала и
пресмыкаться перед ним — готова на все ради благополучия воинов Ричарда.
Люди, принадлежавшие к тому же народу, что и она, умирали от голода, а в ее
руках была пища!
Голос Валентины дрожал от волнения:
— Если ты не можешь дать мне сопровождающих, то хотя бы пообещай не
трогать мой караван.
Дряхлый старец не подал виду, что расслышал ее слова, продолжая сидеть в
прежней позе. Сладко пахнущие благовония все так же испускали змеевидные
струйки у его ног.
Валентина опустилась на колени и протянула к старцу тонкую руку.
— Пожалуйста, помоги мне! — принялась умолять она хрипловатым
шепотом. — В награду за твою помощь я сделаю все, что ты потребуешь.
Неожиданно завеса из бусин колыхнулась, и из-за нее появился высокий
человек. Сверху вниз посмотрел он на низко склонившуюся в поклоне гостью
Аламута и рассмеялся, весело запрокинув голову.
— Ты умеешь просить, женщина, правящая Напуром вместо Рамифа!
Пораженная до глубины души, Валентина застыла от изумления, в ее зеленовато-
голубых глазах мелькнуло удивление, но тут же улетучилось вместе с образом
изможденного старца и мыслями об умирающих от голода христианах, из-за
страданий которых и пришла она сюда, на вершину горы. Только счастье видеть
человека со смеющимися темными глазами выражала теперь каждая мельчайшая
черточка ее лица. Она нашла его! Это был тот мужчина, что похитил ее на
турнире в Мессине. Это был бедуин, продававший персики на базаре, и
музыкант, игравший на флейте. Это был всадник, которому она сказала, что не
может ждать целую вечность.
Сердце девушки бешено билось, слезы застилали глаза.
— Кто ты? — прошептала она. — Пожалуйста! Ты должен сказать
мне на этот раз!
Время остановилось — она ждала ответа. Это лицо, веселые темные глаза,
сильные руки и высокая гибкая фигура навеки запечатлелись в ее сердце, и ей
уже не нужно было слышать, как произносит он свое имя:
— Менгис.
ГЛАВА 18
Менгис смеялся, блестели белые зубы. Лицо, словно высеченное рукой искусного
резчика, поражало мужественностью и красотой. Изгиб смеющегося рта пронзала
чувственность. Юноша поглядывал на прекрасную женщину. На его голове не было
тюрбана, и пряди угольно-черных волос свободно ниспадали на лоб. Рукой он
поглаживал усы.
— Шейх аль-Джебал не слышит тебя! Он находится в состоянии глубокой
медитации, ожидая часа своей смерти.
Валентина постаралась взять себя в руки. Ноги у нее дрожали, и невозможно
было усмирить безудержно бьющееся сердце.
— Если он не может меня выслушать, то кого же мне просить?
— Можешь попросить меня. Я слышал твою просьбу, и она показалась мне
странной. Ты правишь владением мусульман и радеешь о христианах? Скажи,
почему ты решила, что я помогу тебе?
— Христианам необходимо продовольствие, иначе они погибнут.
Смеющиеся темные глаза помрачнели.
— А если я откажусь, что ты станешь делать? Валентина взволнованно
ответила своим низким и хрипловатым голосом.
— Ты оставишь людей умирать от голода, в то время как в твоих силах
помочь им! Не понимаю! Неужели у тебя нет ни сердца, ни чести?
Менгис рассмеялся и заключил ее лицо в свои ладони.
От его прикосновения огонь побежал по жилам Валентины. От близости этого
человека она ослабела.
— Пошли погуляем по саду. Вечер очень хорош. Мы обсудим, есть ли у меня
сердце и честь, в прохладе ясной ночи, где благовония не будут будоражить
наши чувства.
Дрожь пронзила Валентину снова, когда Менгис взял ее за руку и вывел из
комнаты в сад. Сгустились сумерки, на небо высыпали звезды. Легко двигаясь в
полумраке, юноша повел гостью Аламута по узкой дорожке, и шли они молча,
ощущая присутствие друг друга и пытаясь разобраться в своих чувствах.
Валентине показалось, что она была в отъезде, но теперь вернулась, наконец,
домой, где ее встретили с любовью и нежностью, и в словах не было нужды.
Менгис приноровил свой шаг к шагам Валентины. Он гордился тем, что из двух
прекрасных дам выбрал лучшую, когда в день турнира в Мессине Паксон
вознамерился похитить королеву. Эта женщина столь же трепетна и отважна,
сколь и красива.
Из-под опущенных век юноша рассматривал ее профиль, оценивая изящество тонко
очерченного носа и решительную линию подбородка. Распущенные волосы в
живописном беспорядке были откинуты за спину. С трудом удалось ему
удержаться и не погрузить пальцы в темную, как ночь, густую пелену.
Но чаще всего его глаза возвращались к губам Валентины, полным, сочным,
плотным, изысканной формы — рот казался просто созданным для поцелуев.
Менгис понимал, что прикосновение этих губ к его губам окажется нежным и
прохладным. Он понимал, с какой радостью утонул бы в их сладости.
Юноша подвел Валентину к ручью с небольшим водопадом и сел рядом с нею на
берегу.
— Ты спрашивала, есть ли у меня сердце. У меня его нет, —
рассмеялся он. — И чести тоже.
— Но ты мне поможешь? — тихо спросила Валентина, глядя в его
темные глаза.
— Почему ты решила, что я должен тебе помочь? Я понимаю, о чем ты
просишь: мол, те воины умрут, если я откажу тебе в просьбе. Пойми, мужчины
не должны идти на войну, если они не готовы умереть. Каждый человек —
заложник своей собственной судьбы и не должен ожидать чьей-либо помощи в
тщетной надежде избежать рока. Что ты можешь предложить в обмен на мою
помощь?
— У меня ничего нет, но Малик Рик заплатит золотом, и в два раза больше
того, что будет стоить доставленное продовольствие. Половину получишь ты за
свою помощь, а половину — Напур для возмещения расходов.
Менгис снова рассмеялся, сверкнув белыми зубами в сумеречной полутьме.
— Мне твое требование кажется более чем странным! Только что ты
интересовалась моей честью, а сама ты, христианка, выдаешь себя за
черкешенку и правишь Напуром вместо покойного эмира, скрывая ото всех смерть
Рамифа!
Валентина издала испуганный возглас, и Менгис улыбнулся.
— В тот же миг, как эмир ушел к Аллаху, мне стало это известно. О тебе
я знаю больше, чем ты сама о себе. Например, ты утверждаешь, будто в военном
противостоянии мусульман и христиан не принимаешь ни чью сторону, а сама,
правя владениями эмира, крадешь продовольственные припасы из кладовых
Напура, чтобы помочь христианам! И эта женщина еще осмеливалась спрашивать,
есть ли у меня честь! — с улыбкой заключил Менгис.
Валентина поежилась, выслушав язвительную речь.
— Это был вопрос жизни и смерти, — медленно проговорила
она. — У меня не было выбора. Умирать совсем не хотелось. Все, что ты
сказал обо мне — истинная правда. Однако, как бы там ни было, я не могу
допустить, чтобы люди умирали от голода, когда в моей власти помочь им.
— Ты говоришь загадками, прекрасная Валентина! Ты ничего не сможешь
сделать, если я тебе не помогу. Но учти, когда христиане станут хорошо
питаться и восстановят силы, они начнут уничтожать тот самый народ, что
помог тебе выжить. Вот и скажи мне теперь, — насмешливо потребовал
он, — есть ли у тебя честь?
— Я молилась о примирении, — возразила Валентина. — Но оно
кажется несбыточным; и пока я молюсь, люди умирают от голода.
— Мне известны тяготы войны, — красивое лицо юноши
омрачилось. — Неужели никогда люди не поймут, что войной ничего они не
добьются? Во имя своих богов христиане и мусульмане уничтожают друг друга,
навлекая на себя несчастья и нищету, а утверждают, что откликаются на призыв
своей веры! Это удручает.
— Ты говоришь
во имя своих богов
, — прошептала Валентина. —
Но какому Богу поклоняешься ты, Менгис?
— Силы и законы Вселенной — вот мой Бог. Все сущее есть Бог, и на
каждом из нас лежит печать бессмертия. Отрицать доброе начало в человеке —
значит порицать идею Бога. Учение несложное, согласись! Бог — все сущее, и
все сущее — Бог. Война противоречит этому учению. Мир — естественный порядок
вещей, значит мир и есть Бог.
Просто и трогательно проповедовал юноша ей свою веру, голос мягко
обволакивал, в словах чувствовалась затаенная тоска. Валентина поверила
Менгису, невзирая на то, что находилась она на вершине Аламута, в цитадели
убийц и воров. Девушка поверила ему, но сердце разрывалось на части от
противоречивых чувств. Если Менгис в силах решить, поможет ли ей шейх аль-
Джебал, не несет ли и он некую долю ответственности за те злодеяния, что
приписывают Старцу Гор?
— Еще раз спрашиваю тебя, Валентина, — мягко проговорил Менгис, на
этот раз без малейшего намека на насмешку. — Есть ли у тебя честь?
— Ты можешь верить во что угодно, Менгис, но если бы умирали от голода
мусульмане, я бы помогла мусульманам. Так что мне ответишь на просьбу?
— Мой ответ ты узнаешь завтра утром. Валентина заглянула в самую
глубину глаз юноши и улыбнулась.
— Не значит ли это, что ты хочешь заставить меня ждать целую вечность?
Менгис мог и не отвечать ей. Он нежно заключил в ладони ее лицо и долго
смотрел ей в глаза. Все заботы и опасения улетучились от этого ласкового
прикосновения и проникновенного взгляда. Она принадлежала ему, сейчас,
завтра, всегда. Он был ее судьбой.
— Здесь, в Аламуте, время не имеет никакого значения. Я хочу, чтобы в
этот вечер ты была моей гостьей. Может, — лукаво улыбнулся он, — я
пожелаю не расставаться с тобой никогда!
— Пожалуйста, не говори больше ничего подобного, если только не думаешь
так на самом деле, — попросила Валентина.
— А если я скажу, что действительно хочу, чтобы ты навсегда осталась в
Гнезде Орла, согласишься ли?
Страх овладел сердцем девушки. Ей следует отказаться!
— Я не могу остаться... по крайней мере, сейчас. Быть может, наступит
время, когда я...
— Да, понимаю, — сдержанно произнес Менгис.
— Скажи, — спокойно спросила Валентина, — когда шейх аль-
Джебал воссоединится душой со своим Богом? И кто сидит в его кресле?
— Очень хитрые вопросы ты задаешь, но я отвечу тебе. Я сижу в этом
кресле и становлюсь с каждым часом все больше похожим на шейха аль-Джебала.
— Нет! Нет! Ты не можешь сидеть в том кресле! Если это так, значит, ты
и есть... Нет! Нет! — в отчаянии воскликнула Валентина.
— Такова моя судьба, — произнес Менгис с печалью в голосе.
— Ты сказал, что люди являются заложниками судьбы, но неужели, зная
предназначенное, невозможно избежать рока?
— Это кажется парадоксальным, правда?
— Объясни мне так, чтобы я смогла понять, — со слезами в голосе
принялась умолять Валентина. — Именно это имел ты в виду тогда, в
пустыне, правда?
— Я глубоко скорблю о том, что отыскал тебя в пустыне. Я не имел права
это делать, но дал себе поблажку. С того самого момента, как мы встретились
в Мессине, я уже знал, что должен увидеть тебя снова. И в тот день, на
базаре, и потом, во дворце, я просто ничего не мог с собой поделать и
говорил себе, что когда окажусь на троне, стану вспоминать об этих встречах.
А теперь я отвечу на твой вопрос. Говоря о судьбе и роке, я имею в виду
других людей. Сам же я отличаюсь от остальных. Чтобы лучше понять, тебе
следует сравнить меня с вашими европейскими королями. Им известна их судьба,
и они от нее не отступают, даже если и хотят для себя чего-либо иного. Я
наследник трона Аламута, предводитель федаинов, тот, на кого обращены взоры
многих. Миф о Старце Гор утверждает, что он бессмертен. Глядя на того
старика, что готовится сейчас к своему смертному часу, ты, конечно же,
понимаешь: это не так. Шейху аль-Джебалу приписывают многие убийства. Это
тоже неправда. Есть на свете множество людей, которые из желания снять с
себя вину убивают своих врагов от моего имени. Федаины не опровергают эту
ложь лишь потому, что она помогает вселять в сердца людей страх перед
всемогущим шейхом аль-Джебалом.
— Но ведь не один ты живешь здесь, в Аламуте? Кто еще?
— Если ты пытаешься узнать, нет ли какой-либо особенной женщины в моей
жизни, я могу сказать: таковой нет. Но я не одинок, потому что за троном
шейха аль-Джебала стоят многие люди, и они принимают решения, а не я. Хвала
Аллаху, я не несу ответственности за все то, что творится от имени Старца
Гор.
— А Гнездо Орла? Что это за тайна, порождающая бесстрашие в сердцах
федаинов? Говорят, они ничего не боятся, потому что им ничто не дорого в
этой жизни и они всегда готовы умереть.
— Это еще один миф. Умереть боятся все, но правда и то, что есть одна
тайна. Она объединяет сердца федаинов и позволяет им не бояться смерти, как
все прочие люди. Это и есть тайна Аламута, Гнезда Орла.
Валентина зачарованно слушала. Сейчас Менгис раскроет ей тайну, которую
пытались разгадать на протяжении долгого времени очень многие, и узнает ее
она из уст самого шейха аль-Джебала!
— Здесь, на гребне горы, простирается мир Аламута, всевидящего ока,
бдительно взирающего на мир. В кольце стен Гнезда Орла есть сад — сад Эдема,
где редкостные деревья и мраморные фонтаны с благоуханным вином услаждают
все чувства. Шелковые шатры, устланные коврами, своей тенью манят скрыться в
них от жаркого солнца. Благозвучная музыка радует слух. Таков этот мир, куда
стремится попасть каждый, но только федаины могут войти в этот рай. Их
привозят в Аламут и показывают, что ждет их в вечности после смерти, а затем
дают наркотик, всего один раз. Когда вновь прибывшие просыпаются, то
принимают решение: оставаться в Аламуте или нет. И это решение каждый должен
принять сам, Валентина. А знаешь ли ты хоть одного человека, который не
предпочел бы страданиям райские наслаждения? По лицу твоему вижу, ты
подумала, Аламут — скопище людей, одурманенных наркотиками. Неправда! Нет
смысла лишать людей разума. Если бы это было так, то как бы они стали столь
безукоризненно выполнять приказы Старца Гор? О федаинах ходит много всяких
рассказов и легенд, но мне хотелось, чтобы ты услышала правду, — голос
Менгиса звучал мрачно, в глазах застыла печаль.
— Спасибо, что ты рассказал мне правду, — произнесла
Валентина. — Я сохраню все в тайне.
— Знаю, что сохранишь, иначе не рассказал бы! Если ты выдашь хоть слово
из того, что услышала, кинжал федаина найдет путь к твоему сердцу. Я редко
ошибаюсь в своих суждениях. Нет, я не беспокоюсь на этот счет. Ты доказала,
что можешь надежно хранить секреты, даже теряя из-за того возможность
вернуться в привычный мир христиан. Ты необычная женщина. Честь — это слово,
значение которого женщины чаще всего не понимают.
— Может, потому так, что женщины редко встречаются с
благородством? — встала на защиту женщин Валентина.
Менгис рассмеялся.
— Метко сказано! Метко! Теперь, когда тебе известна моя судьба,
расскажи о своей.
— Я не размышляю, как ты, о судьбе, а просто живу изо дня в
день, — сказала Валентина.
— Тогда мы немного похожи, разве не так? Ты живешь сегодняшним днем, а
я скоро буду жить днем вчерашним.
Валентина опечалилась, услышав эти слова. Пустая трата жизни!
— Посмотри! — показал Менгис на небольшую рощицу неподалеку.
Он сменил позу и протянул руку. Маленькая лань на еще шатких ножках
приблизилась к нему и легонько коснулась протянутой руки. Валентина
удивленно заметила пшеничные зерна в смуглой ладони.
— Не шуми, — предупредил Менгис. — Скоро здесь появится мать
этой малышки.
Валентина замерла, наблюдая, как появляется сначала одна лань, потом
другая... Они осторожно брали зерно из рук Менгиса и отступали, опасливо
поглядывая на него своими красивыми темными глазами. Старец Гор, улыбаясь,
издавал воркующие звуки.
Когда лани убежали, Валентина засмеялась.
— Ты разговаривал с животными! Как это здорово: они доверяют
человеку! — сказала она.
— В этом нет ничего странного. Они ведь ничего Не просят. Их доверие
бескорыстно. Разве ты смогла бы убить хоть одну из этих ланей? —
спросил Менгис.
— Чтобы выжить — да! Ради своей жизни я сделаю все, что только смогу.
— Иногда, когда обстоятельства позволяют, ты говоришь правду, иногда же
обходишь острые углы невольной ложью. Почему так?
— Порой приходится лгать, чтобы выжить, — пылко заявила
Валентина. — Откуда тебе так много известно обо мне? У тебя свои люди и
во дворце Рамифа?
Менгис рассмеялся, вытянув длинные стройные ноги.
— У меня есть люди повсюду! Я знал о твоем намерении вскарабкаться на
гору, как только ты покинула Напур, знал о твоем продвижении вверх по
горному склону, едва ты начала подъем, и знаю о каждом слове, произнесенном
на встрече английского короля и Малика эн-Насра в пустыне. Знаю, что ты
возлежала в объятиях султана Джакарда, а до этого — в объятиях Саладина.
Скажи, — весело расхохотался Менгис, — когда ты разделишь ложе с
Ричардом Львиное Сердце? Говори правду!
— Ты несносен! — воскликнула Валентина, вскакивая. — Ты не
имеешь права так со мной разговаривать!
— Правда есть правда, не так ли? Почему ты боишься произнести ее вслух?
Ну ладно, довольно! Пошли, я отведу тебя на женскую половину, чтобы ты
привела себя в порядок с дороги. Потом мы вместе поужинаем.
Девочка лет десяти с глазами, похожими на терновые ягоды, встретила Менгиса
и Валентину в саду за стенами крепости, и Менгис поручил Валентину ее
заботам, пообещав, что через час он встретится с гостьей за ужином.
Маленькая прислужница провела Валентину в покои, предназначенные для женщин.
Казалось, множество щебечущих созданий должны были бы обитать в этих
роскошных комнатах, но выяснилось, что великолепные покои предоставлены ей
одной.
Помещение, в которое служанка ввела Валентину — более пышное, чем гарем во
дворце Рамифа, — как бы переносило в легендарные времена древнего Рима,
прославленного красотой дворцов. По обе стороны шли сводчатые галереи, где
под каждой аркой, мраморной или украшенной изразцами, стояли жаровни,
распространяя свет и тепло. Вдоль стен были расставлены длинные низкие
диваны, покрытые восхитительной тканью. Пол устилали изумительные ковры всех
цветов радуги, по ним так и хотелось пройти, ощущая, как ступни утопают в
мягчайшем ворсе. Стены были увешаны гобеленами, вытканными, как показалось
Валентине, во Франции, а статуи богинь на пьедесталах придавали большой и
вытянутой в длину комнате завершенный вид, в то же время не затмевая
изысканность и простоту архитектурных украшений.
В дальнем конце комнаты находился бассейн, вода в который поступала из
природного источника. На поверхности воды плавали лепестки роз, в воздухе
носилось благоухание душистых притираний.
При ближайшем рассмотрении Валентина обнаружила, что по периметру бассейна
сделано углубление — резервуар для воды, стенки которого представляют собой
отполированные камни, нагревающиеся горящим душистым маслом.
Вода оказалась теплой, как раз настолько, чтобы снять усталость и тревогу.
Бассейн постоянно пополнялся свежей водой, а избыточная стекала по желобу,
уходившему под пол, и выводилась наружу. Валентина даже не представляла
себе, что существует на свете подобная роскошь. Кто только придумал все эти
хитроумные приспособления?
Восхищенная увиденным гостья, улыбаясь, повернулась к девочке.
— Меня зовут Агава, прекрасная госпожа, — сказала маленькая
прислужница. — Хозяин велел мне оказывать тебе всяческие услуги и
позаботиться о твоих нуждах.
— А я Валентина, — с улыбкой ответила гостья. — Ты такая
красивая!
Дитя в самом деле было прекрасно. Кожа цвета светлого, ненастоявшегося чая
представляла разительный контраст с густыми черными волосами, строго
зачесанными назад и открывавшими широкий умный лоб. Подбородок Агавы был по-
детски округлым, глаза — широко расставленными, брови — красиво изогнутыми.
Восхитительное дитя с обворожительными манерами, свойственными женщинам
Востока!
Агава рассмеялась:
— Я на самом деле кажусь тебе красивой? — спросила она с детской
непосредственностью.
— Безусловно! Разве никто тебе этого не говорил прежде?
— Говорили, но мне нравится всякий раз слышать это! — робко
проговорила девочка, опустив глаза.
Валентина рассмеялась.
— Тогда я буду повторять тебе это при каждом удобном случае.
Вдруг громкое урчание и поскребывание раздались за дверью. Агава от страха
подпрыгнула и подбежала к Валентине, в ужасе цепляясь за нее.
— Нет! Нет! — закричала она с истеричными нотками в голосе.
Валентина опустилась на колени и привлекла ребенка к себе, стараясь
успокоить.
— Тише, малышка!
Но кошачьи вопли продолжались и царапанье стало еще более ожесточенным, и
крики девочки лишь усилились.
— Агава, это Шадьяр ад-Дарр, мой добрый друг! Смотри!
Девочка продолжала цепляться, не веря ее словам.
Освободившись от цепких рук маленькой прислужницы, Валентина направилась к
двери. Агава забилась за диван с выражением
...Закладка в соц.сетях
