Жанр: Любовные романы
Валентина
...— Пожалуй, это излишне. Ему уже никто не нужен, и ты для него ничего не
сможешь сделать. Он мертв.
— Нет! Нет! — всхлипывала Валентина. — Прошу тебя, позволь
мне проститься!
Но Паксон крепко держал ее, оттаскивая к оседланным лошадям на краю двора.
— Оставь меня! Куда ты еще повезешь меня?
— В Джакард!
Уже сидя в седле, Валентина обернулась, чтобы взглянуть на Менгиса. Слезы
текли по ее щекам. Она осенила себя крестом и опустила голову, прошептав:
— Рамиф, Мохаб, позаботьтесь о нем, пока я сама не присоединюсь к вам в
вечности.
Паксон остановился, чтобы напоить лошадей. Валентина слезла со своего коня и
немедленно напала на него, впившись ногтями ему в лицо. Кровь потекла из
глубокой царапины на щеке сарацина, и левый глаз стал распухать.
— Сука, — рявкнул он, хватая ее за длинные разметавшиеся
волосы. — Ты мне за все заплатишь! — пообещал султан, швыряя
пленницу на песок.
— Убийца! Убийца! — рыдала Валентина. — Я снова и снова буду
царапать тебе лицо, пока ты не убьешь меня.
— Ты слишком торопишься умереть! Пострадай сначала! И пойми, мне дела
нет до тебя как женщины. Ты должна пострадать за предательства, совершенные
тобой. Ты, конечно, умрешь, но позже, — с жестокостью во взгляде
добавил он.
— Глупец! — прошипела Валентина.
Пошатываясь, она поднялась с песка. Паксон с силой дернул ее за руку и снова
бросил на землю.
— Тебе следует быть поосторожней в словах, не то так и будешь ползать
по песку. А может, — задумчиво проговорил он, — мне стоит забрать
у тебя одежду и заставить брести по пустыне голой? Ведь именно так ты
поступила со мной!
— Ты не посмеешь! — ужаснулась Валентина.
— Почему же?
Пленница сжала поплотней губы. Она бы не стала умолять его о пощаде, если бы
он вознамерился ее убить, но оставить голой в пустыне!.. Впрочем, она не
станет умолять, и чтобы он оставил ей одежду!
Паксон сел на коня позади нее, и они продолжили путь. Валентина незаметно
для себя заснула, положив темноволосую голову на согнутую руку, но была
неожиданно разбужена: султан бесцеремонно сбросил пленницу на траву рядом с
журчащим родником. Угольно-черные глаза смотрели на нее так, что она вдруг
испугалась — испугалась грубой и жесткой силы, исходившей от ее мучителя.
Этот сарацин с горящим взглядом убил своего брата, убьет он и ее... когда
соберется с духом. Но, боже милостивый, что же он сейчас собирается с ней
делать?
— По твоим глазам вижу, ты боишься меня! Что ж, я рад. Менгис мертв,
его федаины покинули тебя. Во всей этой огромной пустыне на многие мили
вокруг никого нет, мы одни здесь с тобой. Тебе следует спать вполглаза, мне
ведь может прийти в голову мысль убить тебя именно здесь!
Как дикая кошка, налетела на него Валентина, царапая мучителю лицо.
— Ты не имеешь права жить! — выкрикивала она, колотя его по груди
кулаками.
Паксону достаточно было лишь поднять руку, чтобы защититься от ее ударов.
— Мне твои попытки изуродовать мое лицо, все равно что горному козлу
укусы блох, — сказал он, хватая ее за тонкие запястья.
— Ты и на самом деле козел, — прошипела Валентина, — грязный,
вонючий... — она забилась в его руках, но чем сильнее сопротивлялась,
тем крепче становилась хватка Паксона.
Неожиданно он отбросил от себя Валентину, и она упала на землю возле его
ног. Не успела девушка и глазом моргнуть, как султан сорвал с нее одежду.
Они боролись, как дикие звери. Наконец Валентина вскочила на ноги и
выпрямилась, тяжело дыша.
Мощным ударом руки Паксон швырнул ее в ручей и, сбросив одежду, кинулся в
воду следом. Валентина попыталась выбраться на берег, но мучитель снова
стянул ее в воду. Израненная кожа девушки горела, и вдруг... она
почувствовала песок у себя под спиной. Паксон прижал ее весом своего тела.
Его руки были повсюду, грубые и требовательные.
Валентина принялась брыкаться и раздирать широкую спину ногтями, чувствуя
под пальцами липкую теплую кровь. Она вскрикнула — султан дернул ее за
волосы так, словно отдирал их от головы. Теперь ее лицо находилось совсем
близко от его самодовольно ухмыляющихся губ.
Голова девушки откинулась назад, ей было больно в этом неестественном
положении. Намотав длинные волосы на кулак, сарацин забавлялся ее болью и
беспомощностью, оттягивая голову все сильнее. Казалось, еще чуть-чуть, и шея
сломается.
Прильнув губами к ее устам и оплетя мускулистыми ногами нежные бедра, Паксон
проник в лоно, и Валентина прекратила сопротивляться, безучастно ожидая,
когда же он оставит ее в покое.
Султан, насладившись, свирепо оттолкнул пленницу в сторону.
— Христианская сука, — прорычал он сквозь сжатые зубы.
— Мусульманский подонок, — прошипела Валентина.
— Расскажи мне, как Менгису удавалось разжечь в тебе страсть, я хочу
это знать, — хрипло проговорил Паксон.
— Об этом теперь знаю только я, а тебе остается лишь догадываться, но
пригрози мне отрезать язык, я все равно ничего не скажу. А если ты снова
вздумаешь насиловать меня, я выцарапаю тебе глаза и раздеру в кровь лицо,
чтобы затем, у незрячего, отрезать член! И если ты можешь воспользоваться
разумом, данным тебе Богом, то не засыпай из страха, что я сдержу свое
обещание!
Прищурившись, Паксон наблюдал за Валентиной. Она прислонилась к стволу
пальмы и рассматривала свою разорванную одежду — трогательно, как ребенок.
По щекам ее ручьем текли слезы. Но плакала она, понял султан, не из-за
насилия, которому только что подверглась — слезы лила Валентина по Менгису.
Ярость заклокотала в груди Паксона, ему захотелось убить эту женщину,
придумав для нее изощренно-мучительную смерть. Он хотел услышать все же ее
мольбы о пощаде — о том единственном, в чем в его силах было отказать ей. Но
получалось, что вновь и вновь она отказывала ему добровольно одарить своими
ласками. И смерть была желанна ей от стремления поскорей попасть в вечность,
где уже пребывал Менгис.
Менгис, Менгис, Менгис... Всегда и повсюду Менгис! Но теперь это имя больше
ему не слышать, подумал Паксон. Менгис мертв! Именно поэтому Валентина с
печалью во взгляде вытирала глаза, тяжко вздыхая.
О чем она думает теперь, когда Менгиса нет больше на свете? Бешеная злоба
охватила султана: он хорошо понимал, о чем думает Валентина, вспоминая о
свершенном им братоубийстве. Но ему ничего не оставалось, кроме как смотреть
на нее и страдать вместе с ней. Паксон знал: никогда его дни не будут
радостными, пока она жива, но они не будут радостными, и когда она умрет.
Ему не победить эту женщину, ни сейчас, ни когда-либо еще. И все из-за
Менгиса! Даже в смерти своей он одержал над ним победу!
— Ублюдок! — процедил Паксон сквозь зубы.
Валентина, смахнув с глаз слезы, подавила рыдания. Менгис умер, а она жива.
Как несправедливо, как нечестно распоряжается ее жизнью судьба! Девушка
возвела глаза к небу и принялась тихо молиться:
Я не понимаю, почему должны
умирать миротворцы, а убийцы оставаться жить. И что теперь будет со мною?
Как мне дальше... без Менгиса?.. Я жила ради него и никогда не просила от
судьбы многого. Единственное, что было мне нужно — это чтобы он любил меня,
а я его. Мне хотелось рожать любимому детей и растить их с ним вместе, и
всегда смотреться в его глаза, чтобы видеть отражение своей любви. Прими мою
душу, Господи! Пусть Паксон убьет меня. Я не хочу жить
.
Султан Джакарда встал и сложил на груди руки. Мускулы перекатывались под
золотистой кожей. Насмешливо и самоуверенно посматривал Паксон на Валентину.
Пленница перевела взгляд с его рук на лицо, и вдруг ему так сильно
захотелось обладать ею, как никогда и ничего не желал он в своей жизни.
Держать ее в своих объятиях... шептать все те слова, которые шепчут мужчины
возлюбленным... чувствовать, как откликается теплое женское тело на ласки...
как разгорается в сердце Валентины страсть... Паксон боролся с желанием
привлечь пленницу к себе и нежно погладить по голове, как ребенка.
Неужели всегда придется ему брать ее грубой силой и никогда не придет она к
нему по своей воле?
Когда только успела эта женщина занять в его жизни столь огромное место?
Почему он полюбил ее? Не потому ли, что свое сердце отдала она Менгису и
обрела взаимность в любви? Что же такого в этом стройном стане и низком
гортанном голосе, при звуках которого разливается по его жилам то огонь, то
ледяной холод? Кровь быстрее заструилась по венам султана. Эта женщина
должна принадлежать ему!
Краем глаза Валентина наблюдала за Паксоном. Она чувствовала Себя как
загнанное животное, по чьему следу идет охотник. Облизнув сухие губы,
девушка продолжала наблюдать за красавцем-сарацином. Он потянулся, и на
бедрах напряглись сильные мускулы. Завороженная великолепием его тела,
Валентина учащенно задышала. Как легко было бы отдать себя во власть этих
рук, на мгновенье забыв, что именно эти руки убили ее возлюбленного! Как
легко представить себе, что руки Паксона — это руки его брата. Нет, нет!..
Девушка отвела взгляд от мускулистых ног, и широкой груди, и этих горящих
глаз. Что-то надо сделать, что-то сказать, все равно что. Она должна бежать.
Но панический страх охватил сердце, когда Валентина осознала, что бежать ей
некуда. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались пески.
Паксон заметил испуг в ее глазах.
— Спи, — коротко приказал он. — До утра я не стану беспокоить
тебя.
— Ты лжешь, — возразила Валентина. — Я опасаюсь, что, когда
закрою глаза, ты воспользуешься этим. Оставь свое вранье при себе. Я не лягу
спать!
— Не беспокойся! Мое тело и так искололи твои острые кости, и не
раньше, чем через несколько дней я приду в себя от бешеных порывов твоей
страсти! — усмехнулся султан.
— Отвратительная песчаная крыса! — спокойно произнесла Валентина.
Она сидела у ручья и враждебно наблюдала, как одевается Паксон. Должно быть,
он устал и, рано или поздно, в конце концов уснет, и вот тогда...
Паксон пристально посмотрел на Валентину.
— Знаю, о чем ты думаешь, но учти: как верблюд несколько недель может
обходиться без воды, так и я могу обходиться без сна несколько дней. Бежать
от меня ты не сможешь, лучше уж и не пытайся!
Валентина долго сидела, не обращая на Паксона никакого внимания, пока не
заснула от изнеможения. Нахмурившись, султан посмотрел на нее. Что же ему с
ней делать, когда они доберутся до Джакарда?
Остаток семидневного пути прошел в непрерывных стычках. Порой Паксон
наблюдал за Валентиной, следя за ней задумчивым взглядом, и пленница
неизменно отвечала ему взором, полным ненависти и отвращения.
В Джакард они прибыли поздно ночью. Город спал, горело лишь несколько ламп.
Дворец, находившийся неподалеку от города, был окружен красивым садом с
лужайками, поросшими сладко пахнущими травами и цветами. Кусты казались
тщательно подстриженными, деревья — ухоженными.
Хотя дворец Джакарда и не был таким большим, как дворец Рамифа в Напуре, все
же производил впечатление. При свете звезд, высыпавших на небо, Валентина
разглядела, что сторожевые башни увенчаны минаретами. Их шпили остро
врезались в бархатисто-черную тьму. Дуновение ветерка донесло аромат
жасмина, напомнив о цветах, росших на травянистом пригорке одной высокой
горы, и воспоминание доставило девушке невыносимую боль.
Из распахнувшейся двери выбежал слуга. Низким поклоном приветствовал он
хозяина. Валентина оглядела большой зал, поднимавшийся ввысь на три этажа и
заканчивавшийся застекленной ротондой, служившей крышей. Стекло казалось
темным, как небо, но днем наверняка солнечные лучи, проникая сквозь
разноцветные стекла, расцвечивали зал яркими бликами. Как и большинство
мусульманских дворцов, этот тоже был лишен пышного убранства: статуй и
фресок. Единственным украшением ему служили мозаичные полы и обилие свежих
цветов в чашах и вазах.
Валентина никак не выказала своего восхищения роскошью дворца. Паксон провел
ее в отдельное крыло здания, откуда двери выходили в прекрасный сад. Султан
внимательно наблюдал за лицом своей пленницы, надеясь заметить проблески
восхищения, но застывшие черты ничего не выражали.
— В моем доме нет запоров, — спокойно сказал Паксон. — Но не
пытайся бежать, тебя все равно мои слуги вернут назад. Если захочешь что-
либо изменить в убранстве, только скажи мне о своем желании.
Валентина повернулась к нему спиной и стала смотреть на прекрасный сад,
разбитый среди пустыни. Слезы жгли ей глаза. Вновь обратив к Паксону взгляд
горестных глаз, она проговорила:
— Верни мне Менгиса! Ничего другого я не хочу. Ты мне отвратителен! Я
тебя ненавижу! Ты убил своего брата! — пронзительно крикнула
она. — И тем самым лишил меня любви! У меня в душе теперь осталась
только ненависть! Ты можешь, конечно, держать меня в своем дворце, но
никогда не заставишь полюбить себя. И никогда я не отдамся тебе по своей
воле. Каждый день, каждый час, каждую минуту я буду сравнивать тебя с
Менгисом, и каждый раз сравнение окажется не в твою пользу. Когда же я
больше не смогу выносить эту пустую жизнь, я или тебя убью, или покончу с
собой. И что тогда у тебя останется? Этот прекрасный дворец и женщины в
гареме? Да смилостивится Господь над твоей душой, — прошептала
Валентина.
Один день был похож на другой. Валентина вставала утром, и до вечера
томительно тянулись бесконечно долгие часы. К ее удивлению, Паксон ничего от
нее не требовал и не заходил к ней в покои, и эта перемена темноглазого
владельца дворца пугала девушку еще больше, чем прежний облик самоуверенного
и насмешливого молодого сарацина. Этот новый Паксон — спокойный, тактичный и
внимательный — был ей незнаком.
Однажды вечером по окончанию трапезы султан низко поклонился ей и спокойно
заговорил:
— Я отправляюсь на охоту. Вернусь через три дня. Говорю это лишь для
того, чтобы ты не ждала меня к ужину. Бежать не вздумай!
Голос Валентины прозвучал безжизненно и равнодушно:
— Я ничего не обещаю, потому что ничем тебе не обязана и ничего не
должна.
— И я тебе ничего не должен, — ответил Паксон.
— Ты должен заплатить мне за жизнь Менгиса. Этот долг останется за
тобой до последнего твоего часа. Ты ненавидел своего брата. Ты всегда его
ненавидел. Тем вечером в горах я поняла это. Менгиса, может быть, ты и
обманул, но меня обмануть не сможешь! Все эти разговоры о помощи христианам
— лишь прикрытие, и приезжал ты к Менгису, чтобы обманом заставить его
спуститься с горы и убить! Но ловушка не захлопнулась, и тогда ты схватил
меня в надежде, что он придет мне на помощь. Ты знал, что когда шейх аль-
Джебал покинет Аламут, он лишится трона и федаины станут служить новому
Старцу Гор, а ты останешься с ним один на один! Так ведь, Паксон? Ответь
мне, будь ты трижды проклят! Признай, что мои слова — чистая правда! Или ты
промолчишь? Так я и думала! Что же, я сама отвечу за тебя!
Ты был законным наследником Джакарда, а Менгис — всего лишь
незаконнорожденным сыном, но получил от отца то, чего ты хотел больше всего
на свете — Аламут, безграничную власть, преданность федаинов! Ты хотел все
это себе! Ты всегда хотел иметь то, что принадлежало Менгису. И потому ты
убил его — из ненависти. Но теперь у тебя ничего нет! Менгис мертв, в
Аламуте на троне сидит новый хозяин горы и мира, а тебе никогда так и не
стать шейхом аль-Джебалом. Ты держишь меня пленницей в своем дворце,
изнасиловав мое тело, но сердцем и разумом я никогда не буду твоей. Никогда!
— Будь ты проклята! — воскликнул Паксон, бросившись на нее со
сжатыми кулаками.
От удара в плечо Валентина отшатнулась.
— Слышать горькую правду всегда нелегко, — хрипло прошептала
она. — Живи с мыслью о всевластии Менгиса и в смерти. Он одержал над
тобой победу! Живи, султан Джакарда!
Паксон бросился вон из комнаты, чувствуя, что еще пара слов этой женщины — и
он ее убьет. Слова Валентины обожгли его проникновенной правдой. Черная
пантера, доставленная из лагеря близ Напура, потерлась о ноги хозяина,
скучая по охоте.
— Ну, верная подруга, — утешил ее Паксон. — Ты уже не
сердишься, что на некоторое время я покидал тебя? Поверь, поле боя не самое
лучшее место на свете, и кроме того, я рад, что ты не стала свидетельницей
моего поражения.
Пантера снова потерлась о его ноги, вопросительно мигнув ярко-желтыми
глазами.
ГЛАВА 31
Мужчина, лежавший ничком у стены внутреннего двора крепости Яффы,
пошевелился, и в безмолвии пустыни послышался тихий стон. От страшной боли у
него раскалывалась голова. Он ударил кулаком по песку, и ему показалось, что
где-то раздаются голоса, но невыносимая боль не позволяла шевельнуться.
Двое кочевников-номадов переглянулись и снова посмотрели на раненого. Один
из них пожал плечами, а второй опустился на колени и поднес фляжку с водой к
губам лежавшего на песке человека. Пил Менгис жадно. Пожавший плечами
всадник слез с коня и отвязал мешок, притороченный к седлу, и вскоре под
головой раненого лежало свернутое одеяло. Номад отломил кусочек какого-то
корня и всунул Менгису в рот.
— Чтоб не было больно, — кратко пояснил он.
Раненый человек благодарно взглянул на номада. Двое кочевников осторожно
подняли Менгиса и перенесли в тень.
— Не пытайся вставать, пока солнце не закатится в третий раз, —
сказал один из номадов. — Плохая у тебя рана. Мы оставим тебе воды и
пищи, и моли Аллаха, чтобы он послал тебе верблюда или лошадь, потому что
этим снабдить тебя мы не можем.
Двое кочевников поднялись на своих коней и покинули двор крепости. Глаза у
Менгиса были пустыми и удивленными. Кто эти люди и что делали здесь? Его
одолевала дремота, он пребывал в растерянности. Откуда у него рана на
голове? Как довелось ему здесь очутиться и долго ли лежит он во дворе
крепости? Отец, наверняка, будет недоволен! И Паксон... А где же Паксон?
Мыслей пронеслось слишком много. Менгис закрыл глаза и заснул.
Когда несколько часов спустя он проснулся, то вспомнил о себе не больше
прежнего, кажется, произошло какое-то сражение... Знает ли о том отец? И...
где же Паксон? Не убит ли он? Менгис попробовал приподняться на локте, чтобы
осмотреться, но тотчас же откинулся назад, схватившись за голову: боль
вспыхнула с новой силой. Тогда он снова сунул в рот корень и стал жевать.
Вскоре Менгис вновь заснул.
К концу третьего дня ему удалось встать и, нетвердо держась на ногах, обойти
крепостной двор. Из-за стены, обращенной к пустыне, доносился тошнотворный
запах мертвых тел. Его вырвало. Нужно было выбираться отсюда. Но сначала
придется осмотреть тела, чтобы убедиться, нет ли среди них Паксона. Как
объяснит он отцу, где был, если ничего не помнит о случившемся? Нет, кое-что
все-таки помнит!.. Вот он скачет из Джакарда вместе с братом, а детеныш
пантеры бежит рядом с ними. Видимо, на охоте что-то случилось, но почему же
на нем эта странная одежда из оленьей шкуры?
— Паксон! — хрипло крикнул Менгис, пробираясь между убитыми.
Обрадовавшись, что брата нет среди мертвых, человек, потерявший память,
медленно побрел по пустыне, пустившись в свой долгий путь в Джакард. Много
дней брел он по дороге, останавливаясь время от времени: или когда боль в
голове становилась совершенно невыносимой, или же когда хотелось попить из
бурдюка, оставленного номадами. Менгис твердо знал лишь одно: он должен
вернуться в Джакард, чтобы узнать, где же Паксон.
Номады заметили его несколько дней спустя. Менгис лежал в беспамятстве. У
него не было сил идти дальше. Кочевники шепотом посовещались, и один из них
грязным пальцем указал на одежду незнакомца. Прозвучало имя Менгиса, а затем
был упомянут и шейх аль-Джебал. Номады покачали головами и собрались
уезжать.
Но один из них вступил с остальными в жаркий спор, то и дело указывая на
рану на голове Менгиса. Торопливым шепотом несколько раз произносилось слово
федаины
. Глаза кочевников боязливо пробежались по пустыне, отыскивая
убийц. Номады покачали головами и подъехали поближе к лежавшему на песке
человеку. Они снова пошептались, затем подняли Менгиса и положили его на
спину верблюда.
Когда луна выбралась из облаков, кочевники добрались до стоянки и позвали
старуху-знахарку. Мягко касаясь скрюченными пальцами головы Менгиса, она
осмотрела рану и кивнула. Тогда человека в оленьих шкурах отнесли в ее
шатер.
Старая женщина постаралась поудобнее устроить раненого и промыла засоренную
песком рану, выбрав насекомых из запекшейся крови, затем нанесла толстый
слой мази и обвязала голову Менгиса чистой тканью. Она точно знала, кто он
такой. Рассказы об этом человеке наводили ужас на всех обитателей пустыни.
Но не одежда из оленьей шкуры помогла знахарке догадаться, кто попал в ее
шатер. Она не раз видела этого мужчину, когда он был еще мальчиком, любившим
мчаться на быстром коне по пустыне вместе со своим братом.
Добрая женщина нежно ворковала над лежавшим в забытьи молодым человеком,
время от времени вытирая пот с его горячего лба. Она знала и то, что к утру
Аллах примет решение, оставаться ли в живых Менгису, и молилась, чтобы этому
красавцу довелось еще пожить.
Жар терзал Менгиса всю ночь и утро, но к тому времени, как солнце высоко
поднялось над горизонтом, жар стал спадать и раненый попытался приоткрыть
глаза. Он улыбнулся старухе, склонившейся над ним, но она приложила палец к
его губам и сделала знак лежать спокойно. Знахарка объяснила ему, где он и
как сюда попал.
— Пройдет много дней, прежде чем ты сможешь двинуться в путь, —
сказала она. — Ты слишком долго оставался без пищи и воды. Наши люди
дадут тебе коня, когда ты поправишься. Все будет хорошо. А теперь спи.
Менгис вздохнул и заснул.
Дни, проведенные им среди кочевников, прошли в беседах со старухой и ее
соплеменниками. Эти люди рассказывали ему странные вещи: будто судьбой ему
предназначено занять трон Аламута и повелевать федаинами...
В это просто трудно было поверить.
Когда Менгис спрашивал своих собеседников, откуда же им это известно, если
сам он о том ничего не ведает, они важно кивали головами и говорили, что
все, происходящее в пустыне, известно номадам. Кочевники утверждали, что его
брат — великий воин. Когда же Менгис непонимающе смотрел на них, знахарка
напоминала, что страшный жар иссушил разум раненого и потому не может он
ничего вспомнить.
Номады предложили отвезти его к подножию Аламута, где о нем наверняка
позаботятся федаины, но Менгис отказался. Он упрямо качал головой и повторял
вновь и вновь, что непременно должен отправиться в Джакард, и чем чаще
повторял это, тем сам больше верил, что кто-то его очень ждет там.
Когда Менгис поправился и настала пора уезжать, он привязал бурдюк с водой и
мешок с провизией к седлу и оглядел людей, столько сделавших для него. Старуха-
знахарка скрюченными пальцами взяла его за плечи и заглянула в глаза.
— Хочешь верь, хочешь — не верь, но рану нанес тебе брат. Так сказал
предсказатель, умеющий читать судьбы по песку, и ему можно верить. Пески
никогда не лгут. Раз сам ты забыл все, то хотя бы запомни, что я говорю. В
Джакарде ждут тебя только зло и горе. А ты надеешься обрести там счастье и
покой! Прояви мудрость и осторожность, чтобы распознать ложь и обман. Много
раз долгими ночами просила я Аллаха сохранить тебе жизнь и думаю, он не мог
не прислушаться к моим молитвам. Сделай же так, чтобы не оказались
потраченными впустую усилия старой женщины!
Менгис внезапно почувствовал озноб, хотя и стоял на жарком солнце.
— Я запомню твои слова.
Не оглядываясь, помчался он в Джакард, и душа его пребывала в глубоком
смятении.
Еще несколько часов — и он окажется в Джакарде! Менгис ждал, когда его конь
утолит жажду, напившись из небольшого ручья. Сам он тоже с удовольствием
смочил прохладной влагой пересохшее горло и позволил коню попастись немного
на траве.
Менгис присел у воды. Теперь он знал наверняка: что-то перепуталось в его
воспоминаниях. Если верить старухе-знахарке, то какая-то часть жизни выпала
у него из памяти. Но может, приехав в Джакард, он обо всем вспомнит?
Слова старухи звучали в ушах:
Будь осторожен! Остерегайся своего брата!
Она сказала, что Паксон нанес ему эту глубокую рану на виске. Но почему?
Если бы только удалось вспомнить! Как мог брат, поступив столь жестоко и
злобно,
...Закладка в соц.сетях
