Жанр: Любовные романы
Маскарад в лунном свете
... Вот что!
- Ты получил, что хотел, как и я. А теперь, если ты закончил наконец
изображать из себя осла, Донован, я бы хотела,
чтобы ты застегнул мне платье, поскольку я не могу уйти отсюда в одном белье.
Резко обернувшись, Томас увидел, что Маргарита стоит в дверном проеме,
придерживая одной рукой на себе платье.
Ноги ее были еще босыми, волосы разметались по плечам и чертовы, проклятые
рубины у нее на шее слабо мерцали в свете
свечей. Она походила в этот момент на какую-то прекрасную языческую богиню, и он
не мог понять, хочется ли ему бросить
ее на кровать и вновь заняться с ней любовью, или держаться от нее как можно
далыпе, дабы не поддаться искушению
задушить ее прямо на месте.
Он застыл, едва сдерживая клокотавшую в груди ярость, и вдруг заметил, что
глаза ее блестят от слез, а кожа вокруг
припухших от поцелуев губ - там, где к ней прикасались его усы - покраснела.
Мгновенно весь его гнев исчез.
- Ах, ангел, - проговорил он и шагнул к ней, так и не застегнув пуговиц на
рубашке под жилетом. - Что я тебе
сделал? Что сделали тебе все эти мужчины, что ты никому из нас не доверяешь?
- Ты полагаешь, я ненавижу всех мужчин? У тебя, как я вижу, Донован,
слишком богатая фантазия. А теперь, как бы
ни была я восхищена этим бессмысленным разговором, мне нужно идти. Ты
собираешься мне помочь? - Она повернулась к
нему спиной в тот самый момент, когда он протянул к ней руку, и ему ничего
другого не оставалось, как начать застегивать
длинный ряд пуговиц.
Пять минут спустя, собрав и скрепив не слишком умело волосы заколкой с
бриллиантами, она уже накидывала на себя
плащ с капюшоном. Донован тоже оделся, и окровавленная простыня была засунута в
самую глубь стенного шкафа. Ему,
подумал Томас мимоходом, придется еще объясниться по этому поводу с Пэдди.
Взмахом руки он показал Маргарите, чтобы она шла к выходу. Хотя между ними
оставалось еще много
недосказанного, оба хранили молчание.
Все так же молча, они вышли из дома и сели в ожидавший их экипаж. Только
тут Томас заговорил, сказав, что отвезет
ее на Портмэн-сквер, после чего доставит с бала миссис Биллингз. Он объяснит ей,
что Маргарита внезапно почувствовала
себя дурно и приняла предложение одного из своих добрых друзей и его жены
отвезти ее домой. Она согласно кивнула.
- Лорда и леди Уитенхем, Донован. Билли знакома с ними, и их не было
сегодня на балу, так что она не наткнется на
них, когда ты будешь выводить ее оттуда. - Она замолчала и забилась в самый
угол, подальше от него.
После того, как Маргарита была передана прямо в руки Финча и экипаж выехал
с Портмэн-сквер, Томас разразился
потоком цветистой брани. Он ругался всю дорогу и замолчал, лишь когда вновь
оказался в залитом лунным светом саду леди
Джерси и медленно двинулся к дому, стараясь не наступить на какую-либо из
многочисленных парочек, нашедших здесь
убежище.
ГЛАВА 13
Человек, несомненно, самое несчастное создание из тех, что населяют землю.
Гомер
Я ненавижу его! Боже мой, как же я его ненавижу! Если бы он у меня на
глазах подавился вишневой косточкой, я
стояла бы и смеялась - да, смеялась, - глядя, как его отвратительное волосатое
лицо синеет и глаза пучатся, будто сосиски
на сковородке!
Маргарита смахнула текущие по щекам слезы и вновь принялась бесцельно
ходить по комнате взад и вперед, ненавидя
себя, ненавидя Донована, ненавидя весь белый свет.
Прошлой ночью она быстро проскользнула мимо Финча, бегом поднялась по
лестнице в свою спальню и закрыла на
замок обе двери - входную и ту, которая вела из спальни в гардеробную, -
поклявшись, что не выйдет отсюда и никому не
отопрет, так что им придется взломать дверь и вынести отсюда ее уже иссохший
скелет.
Как Донован посмел сказать, что любит ее? Как он мог иметь наглость
думать, что она ему поверит? Да никогда в
жизни! Она верила своему отцу, а он ее покинул, ведь так?
Котенок, котенок, котенок!
О Господи, о Господи, о Господи - о чем она только думает? Разумеется, она
не ненавидит своего отца. Как она
может? Она любит его, всегда любила. Обожала его.
Маргарита поспешно прижала ладонь ко рту, почувствовав, что губы у нее
опять дрожат и из глаз готовы вот-вот
снова хлынуть слезы. Сначала она вышла из себя, а теперь начинает сходить с ума,
терять разум! Во всем этом был виноват
Донован. Он высказал сумасшедшую мысль, что она не доверяет ни одному мужчине. В
сущности, ненавидит их, вот что он
имел в виду. Она это знала.
Но она вовсе не ненавидит всех мужчин. Да, конечно, она ненавидит членов
"Клуба", и, Бог свидетель, у нее для этого
есть все основания. Но отца? Это было полнейшей чушью. Она не могла ненавидеть
отца. Она любила, обожала его! Он ни в
чем не был виноват перед ней.
Маргарита прикрыла глаза, невольно вспомнив, что услышала в тот последний
день, когда она сидела в самом центре
устроенного графом Лейлхемом прекрасного лабиринта из плотно посаженных кустов и
мечтала о своем первом выезде в
свет.
Как же счастлива была она в те минуты! Мама чувствовала себя намного
лучше, и даже дедушка говорил о
предстоявшем выезде в свет Маргариты с чувством, напоминающим восторг.
Внезапно она услышала голоса. Совсем недалеко от нее мать разговаривала с
каким-то мужчиной. Маргарита замерла,
вслушиваясь. Мужчина говорил что-то очень тихо, интимным тоном, но по донесшимся
до нее обрывкам фраз она поняла,
что он делает ее матери предложение.
Мысль эта одновременно и обрадовала и огорчила девушку. Мама так долго
была одна и, хотя она старалась ничем не
выдавать своих чувств, Маргарита не сомневалась, что мать очень одинока. Одно
дело - потерять отца, и совсем другое -
остаться вдовой и жить остаток жизни в одиночестве.
Тем более что в скором времени Маргарите предстояло отправиться в Лондон.
Пора было вывозить ее в свет, чтобы
найти ей мужа. Хотя, разумеется, задача эта была не из легких, поскольку
Маргарита знала, что будет сравнивать каждого
мужчину, которого встретит, с любимым папочкой, и сердце ее сможет завоевать
лишь исключительный по своим качествам
джентльмен.
Как бы там ни было, когда она выйдет замуж, мама останется в Чертси в
сущности совсем одна, довольствуясь лишь
обществом сэра Гилберта. А дедушка старел с каждым днем, о чем тоже нельзя было
забывать, как бы ни неприятна была эта
мысль. Так что замужество Виктории Бальфур было, возможно, и не такой уж плохой
идеей.
Но кто же это мог быть? Прием был небольшим и, кроме них, на нем
присутствовали лишь самые близкие друзья
лорда Лейлхема - сэр Перегрин, сэр Ральф, лорд Мэпплтон и лорд Чорли. Кто же из
них хотел стать новым мужем ее
матери? Разумеется, она не будет относиться к нему как отчиму. Это было просто
нелепо. Никто и никогда не сможет
заменить ей ее дорогого папочку...
"Пожалуйста, простите, и я вновь благодарю вас за ваше несомненно
продиктованное добротой предложение, но
Жоффрей всегда останется моим мужем".
Услышав слова матери, Маргарита улыбнулась, любя ее в тысячу сильней в эту
минуту за ее верность. Хотя, конечно,
если этот джентльмен проявит настойчивость, то в конце концов, вероятно, сможет
заставить мать изменить ее решение.
Если ты хотел чего-то добиться от ее матери, то следовало действовать исподволь,
не торопясь, поскольку с тех пор, как
Маргарита взвалила на себя ведение всех дел в Чертси, Виктория не принимала сама
никаких серьезных решений...
Маргарита изо всех сил напрягла слух, пытаясь разобрать слова мужчины, но
до нее доносилось лишь невнятное
бормотание. Внезапно мать ее повысила голос: "Что вы говорите? Вы говорите, что
любите меня, а сами смотрите так, будто
я вызываю у вас ненависть. Что? Я не понимаю. Почему я веду себя глупо? С вашей
стороны весьма нелюбезно говорить
такое. Неужели так уж глупо любить лишь однажды?"
Похоже, этот незадачливый поклонник был неспособен с достоинством принять
отказ. Решив прийти матери на
помощь, Маргарита поднялась со скамьи, на которой сидела, и пошла на голос
Виктории. Мгновенно она пожалела о своей
невнимательности по пути сюда, поскольку первый же сделанный ею поворот, вместо
того, чтобы приблизить ее к
беседовавшей паре, увел ее от них еще дальше.
Она повернулась и быстро пошла назад. Звонкий звук пощечины и
последовавший за этим крик матери заставили ее
замереть на мгновение на месте. Это было уж слишком. Одно дело - проявлять
упрямство, и совсем другое - перейти
границы приличий. Этот хам, должно быть, пытался поцеловать маму!
Приподняв юбки, Маргарита побежала по извивающимся тропинкам, громко зовя
мать, чтобы предупредить о своем
приближении и дать поклоннику матери время уйти. Ее сердце колотилось как
сумасшедшее от внезапно охватившего ее
страха, к которому примешивался праведный гнев. Прекрасный день превращался в
настоящий кошмар.
Мгновения спустя, годы спустя, целые столетия спустя после этого
единственного крика Маргарита, наконец,
обнаружила свою мать, поникшую, как цветок, посреди одной из тропинок, и,
кинувшись вперед, приподняла ей голову и
положила себе на колени.
Виктория, взгляд которой был затуманенным, даже блуждающим, простонала:
"Он говорит... он сказал... но ведь это
же было самоубийство, правда, Маргарита? Он повесился. О Господи, он повесился!
Я сама видела! Это было
самоубийством. Все знают об этом. Жоффрей? Жоффрей, мой дорогой муж! Как могу я
вынести это? Как я могу жить?"
Это были последние слова, которые произнесла в своей жизни Виктория
Бальфур. В следующий момент она потеряла
сознание и спустя два дня умерла.
Сэр Гилберт, Маргарита и лорд Лейлхем были у ее постели, когда она
испустила последний вздох.
- Но я потеряла дважды, ведь так, папа? - проговорила сейчас Маргарита,
глядя на висевший вверху, на стене,
портрет отца. На губах его, запечатленная кистью художника, навеки застыла
улыбка, а в глазах, как при жизни, светилось
лукавство, хотя сам он давно уже покоился в усыпальнице в Чертси, рядом с ее
матерью. - Я потеряла свою мать и я вновь
потеряла тебя. Самоубийство. Мне было тогда только двенадцать, поэтому, как я
сейчас понимаю, от меня это и скрыли. Но
как мог ты так поступить? Как мог ты уйти, даже не сказав мне "до свидания"?
Первый раз я потеряла тебя много лет назад, и
второй - в прошлом году, вместе с мамой. И так никогда и не услышала слов "до
свидания".
Взгляд Маргариты упал на лежащий на столике дневник Жоффрея Бальфура, и
она вспомнила его последнюю, без
указания даты, запись в нем, где он упоминал "Клуб" и высказывал опасения в
отношении своей предстоящей встречи с его
членами. Это были те же самые люди, чьи инициалы он поместил в другой части
своей тетради вместе с кратким описанием,
которое и помогло ей их опознать. Они же присутствовали и на приеме у графа
Лейлхема в тот трагический день. Она
пересекла комнату и встала прямо под портретом отца, на котором он был изображен
в полный рост.
- Ты учил меня, папа, столь многому, - проговорила она, не отрывая от
портрета глаз. - Ты рассказывал мне о
звездах и луне, и о людских слабостях. Но ты никогда не учил меня мириться с
поражением. Возможно, ты и сам никогда
этому не научился. Вероятно, это объясняет, почему ты не мог смотреть в глаза
людям, доверившим тебе свои деньги, не мог
пойти на предательство, которого требовал от тебя "Клуб", и смотреть после в
глаза мне, твоему котенку.
Она вздрогнула, вспомнив, как звучал голос Донована, когда он, после,
назвал ее так. Почему это ласковое обращение
вызвало у нее столь сильный гнев? Ведь это было всего лишь слово, одно слово.
Слова... например, "котенок" или "до
свидания".
- Да, папа, - продолжала она свой монолог, постаравшись упрятать
воспоминания о прошедшей ночи в самый
дальний уголок измученного мозга. - Твой котенок. Твоя обожающая тебя, всему
верящая дочка. Итак, ты оставил меня,
предоставив самой заботиться о себе и о маме... и ничего не знать. Но сейчас
мамы тоже нет, и один из этих проклятых
членов "Клуба" убил ее так же верно, как если бы всадил ей в сердце нож. Ты
выбрал путь труса, оставив ее здесь одну со
всеми этими мужчинами, которые мучили ее, напоминая ей о твоем самоубийстве, и
предоставив мне расхлебывать всю эту
кашу. Любовь! Ее не существует.
Она отошла от картины, опустилась на колени, обхватила себя руками за
талию и начала раскачиваться из стороны в
сторону, мысленно вновь переживая часы, проведенные с Донованом.
Донован сказал, что любит ее. Донован сказал бы что угодно, лишь бы
добиться своего. При всех его разговорах об
Америке, в душе Донован остался ирландцем. Он весьма ловко оплел ее разум, ее
сердце, ее волю серебряной паутиной
своих сладких речей и нежными улыбками. И она дала ему то, что он хотел.
Нет! Не нужно обманывать себя. Нужно смотреть правде в глаза. Она дала
Доновану то, что сама хотела, и они оба не
остались внакладе. Разве не этого ей хотелось? Разве не на это она рассчитывала?
Как бы там ни было, теперь было поздно что-либо исправлять. Все это было в
прошлом. К тому же, если бы даже
можно было вернуться назад, она поступила бы точно так же. Потому что на
мгновение - на одно короткое мгновение -
она вновь почувствовала себя любимой. Вновь ощутила интерес к жизни и радость
при мысли о будущем. Вновь
почувствовала, что о ней заботятся... и, да, любят.
Но все это, конечно, было фарсом, мифом, пустой мечтой. У Донована были,
несомненно, свои планы, как в
отношении "Клуба", так и в отношении нее. Скорее всего, он решил соблазнить ее,
чтобы она, увлекшись им, забыла о
"Клубе" и не мешала бы ему помогать им в осуществлении их предательских
замыслов.
Она сощурилась, и глаза ее превратились в две изумрудные льдинки. Да, вне
всякого сомнения, "Клуб" замышлял
измену. Старого пса не научить новым трюкам.
Маргарита прижала ладони к вискам. У нее раскалывалась голова и ныло все
тело. Она не спала всю ночь, даже не
раздевалась, с одной стороны испытывая какую-то странную стыдливость, а с
другой, страстно желая сохранить подольше на
себе запах Донована, напоминавший о его поцелуях, его прикосновениях, его любви.
О любви? Никогда не называй это любовью. О его желании. О его похоти. О ее
желании. О ее похоти. О ее великой
глупости.
О Господи, сделай, пожалуйста, так, чтобы это не было любовью! Я не могу
больше терять. Я не могу больше
доверять. Я не могу любить!
Как же у нее раскалывалась голова! В ней так шумело, что, казалось, шум
этот слышен снаружи.
- Маргарита? Маргарита Бальфур! Сию же минуту отопри дверь, несносное
дитя, или я велю Финчу позвать лакеев и
взломать ее!
- Мейзи? - Маргарита подняла голову и уставилась тупо на дверь в коридор.
Похоже, ей не позволят спокойно
умереть. Вскоре сюда, вероятно, явится и дедушка, а ему в его возрасте никак
нельзя волноваться.
Она вытерла мокрые от слез щеки, со вздохом встала и, медленно, как
старуха, дотащившись до двери, повернула
ключ в замке. В ту же секунду дверь распахнулась и в комнату влетела Мейзи,
круглое крестьянское лицо которой было
мрачнее тучи.
- Ай-яй-яй, - затараторила она с порога, от волнения проглатывая слова. -
Вот она, эта малышка, которая, как
преступница, убегающая от стражи, проскользнула вчера вечером мимо Финча, одетая
в мужской плащ, и укрылась здесь. А
потом, в три часа ночи, заявилась эта несчастная Биллингз, хихикая так, будто
превесело провела время. А ну, признавайтесь,
мисс Маргарита, что вы натворили на этот раз? Это как-то связано с теми
старикашками, которых вы преследуете, явно
нарываясь на неприятности? Скажи мне, девочка, ведь я отвечаю за тебя с тех пор,
как ты была ребенком. И я не потерплю
никаких сказок. Нет-нет, хватит их с меня. Все это и так тянется слишком долго.
О Господи, да ты все еще в том самом
платье, которое я вчера помогла тебе надевать! Ты только посмотри на себя! По
щекам текут слезы, глаза красные, губы
распухли... О Господи! - Лицо Мейзи сморщилось, и все следы гнева с него
исчезли. - Ублюдки! Все они ублюдки - все,
до последнего бродяги! Маргарита! Дитя!
Маргарита почувствовала, как теплые пухлые руки Мейзи обнимают ее, и вновь
разрыдалась, сама толком не понимая,
почему.
Вильям Ренфру, граф Лейлхем, спокойно вошел в игорный дом. Он знал, что
присутствие его недолго останется
незамеченным, как знал и о том, что никто не осмелится подойти к нему и спросить
о цели его визита. Остановившись на
пороге, он прижал надушенный платок к своим, словно выточенным резцом скульптора
ноздрям и взглядом из-под тяжелых
век окинул зал. Почти сразу же ему на глаза попалась его жертва.
Черт бы побрал этого кретина! Похоже, ему было недостаточно того, что он
участвовал в самом доходном и
потрясающем предприятии со времен Кромвеля, вознесшегося на самый верх на плечах
обезглавленного Карла Первого. Да,
у этого идиота явно не было ни разума, ни умения разбираться в людях.
- Добрый день, Стинки, - процедил граф сквозь зубы, пробравшись сквозь
толпу зеленой молодежи и прожженных
шулеров к столу, за которым лорд Чорли проигрывал очередную партию невзрачному
человечку с хитрым лицом и
совершенно сросшимися черными бровями.
- Вилли... я хотел сказать, Вильям! Рад видеть, что ты, наконец, снял
повязку. Но что, черт возьми, ты здесь делаешь?
- Мне кажется, я мог бы задать тебе тот же вопрос с большим основанием, -
ответил Лейлхем, продолжая смотреть
на партнера Стинки, который поспешно натянул на лоб кожаный козырек, скрыв под
ним свои брови, напоминавшие черную
линию. - По-моему, ты достаточно проиграл прошлым вечером у леди Джерси. Мне бы
хотелось переброситься с то-бой
парой слов, Стинки, если ты, конечно, можешь оторваться на несколько минут от
того, что, на мой взгляд, выглядит весьма
многообещающим началом.
Лорд Чорли бросил взгляд на карты и вновь поднял глаза на графа.
- Может это дело подождать минуту?
Лейлхем заглянул через плечо его светлости и перевел взгляд на кон в
центре стола.
- Как? Ты опять набрал королей, Стинки. - Он обратился к партнеру лорда
Чорли: - Мой друг, сделайте мне
одолжение и покажите ваши карты. Я буду вам за это весьма признателен.
Молча партнер его светлости выложил на стол свои карты лицом вверх.
- Только один туз, Вильям, но четыре козырных карты! Я готов был
поклясться, что их осталось всего две. - Чорли
со стоном отодвинул от стола свой стул и поднялся, бросив последний, полный
тоски взгляд на исчезающий в кармане его
партнера листок с записями счета. - Теперь я буду должен ему еще одну сотню.
Черт побери его и его невероятное везенье!
- пожаловался он, следуя за Лейлхемом к незанятому столику в дальнем конце зала.
Лейлхем с отвращением посмотрел на грубый стул, перед тем, как сесть на
него, аккуратно расправил фалды и кивком
показал лорду Чорли, чтобы он сел рядом.
- Везенье, Стинки, не имеет к его выигрышу никакого отношения. Уверен,
парень надувает тебя. Это, как и твой
отказ признать, что игрок ты неважный, и объясняет твои постоянные проигрыши.
Сколько ты ему должен?
Избегая смотреть в глаза Лейлхему, лорд Чорли принялся отскребать какую-то
крошку, прилипшую к поверхности
стола.
- Не более того, что могу заплатить. - Он поднял глаза на графа и добавил
с вызовом: - И никто не станет
надоедать мне с уплатой долга, пока мы с Принни друзья. Браммель ведь живет в
кредит, и никто его не беспокоит.
- Какая уверенность, Стинки. Поздравляю тебя. Однако стоит тебе не
поладить с ростовщиками или бессовестными
партнерами в игре, и на тебя, не успеешь ты и глазом моргнуть, насядет, требуя
уплаты долга, весь Лондон. Мясники.
Лавочники. Виноторговцы. Зеленщики. Тебе это известно, я полагаю?
- Ну и что? - Лорд Чорли взмахом руки подозвал к себе официанта и заказал
бутылку. - Для тебя-то это не имеет
никакого значения, я прав, Вильям?
Лейлхем с силой сжал под столом пальцы, с трудом подавив в себе желание
протянуть руки через стол и задушить
этого кретина с его идиотскими вопросами. Однако он не позволил себе потерять
самообладание. Он никогда его не терял.
Это было невыгодно.
- Тебе придется укрыться от своих кредиторов в деревне, Стинки. И ты не
сможешь влиять на Принни, быть рядом с
ним - в Суррее.
Официант принес вино и один бокал, и лорд Чорли, налив себе щедрую порцию
из бутылки, одним махом опорожнил
бокал.
- Я думал, мы уже готовы выступить, - прошептал он заговорщически,
наклонившись вперед, словно кто-то из
отупевших от вина идиотов в зале намеревался его подслушать. - И мне больше не
нужно будет намекать Принни, чтобы он
не трогал наших людей в министерствах.
Лейлхем поерзал на стуле, почувствовав, что его лосины прилипли к сиденью,
и, согнув палец, сделал Чорли знак
наклониться.
- Ты ведь не можешь сунуть человеку нож в грудь, находясь в Суррее,
Стинки, не правда ли? В конце концов, мы же
не можем ждать, пока эти люди не решат сами сделать это за нас. Мы уже не так
молоды, как раньше, не так ли?
- Что? Ты хочешь сказать...
- Заткнись, - прошипел Лейлхем сквозь стиснутые зубы. Как же все-таки туп
был этот кретин!
Лорд Чорли с испугом огляделся и понизил голос до шепота:
- Убийство, Вильям? Ты говоришь об убийстве. Нет! Он почти что король. В
сущности, ты предлагаешь убийство
венценосной особы! Я думал, мы собирались его лишь похитить и увезти куданибудь.
Мне он нравится! - Он покачал
головой. - Нет-нет, я отказываюсь в этом участвовать, Вилли. Наотрез!
- Почему нет, Стинки? - спросил спокойно Лейлхем, поднимая невидимую
дубинку, которой и прежде пользовался,
чтобы приструнить Чорли, да и всех их. - Тебе ведь не впервой убивать. Он еще
дышал, когда мы повесили его, ведь так?
Ты, кажется, почувствовал, как он дернулся. Я помню, что ты говорил об этом.
После первого убийства второе дается легче,
тем более, что все мы знаем, какой приз нас ждет на этот раз. Богатство!
Лорд Чорли с хмурым видом уставился на ноготь своего большого пальца.
- Да, Конечно. Но Ральф никогда ничего не говорил об убийстве, Вильям.
Граф улыбнулся, или, скорее, растянул губы в подобии улыбки, насколько
позволяла боль в челюсти.
- Я не говорю Ральфу всего, Стинки. Моим полным доверием пользуются только
те, кто, как я чувствую, мне
особенно близки. Те, к кому я питаю огромную симпатию и в отношении которых у
меня самые грандиозные планы. Думаю,
тебе понравится жить в Карлтон-хаусе, который ты так хорошо изучил, постоянно
навещая там Принни. Он также строит еще
какое-то дурацкое здание в Брайтоне. Оно тоже может быть твоим.
Лейлхем откинулся на спинку стула, с удовольствием наблюдая, как
разглаживаются хмурые складки на круглом лице
лорда Чорли и его губы растягиваются в самодовольной улыбке. Граф никогда не
недооценивал огромной жадности своего
друга, хотя глупость Чорли до сих пор несказанно его удивляла. Ну, да это было
не столь уж и важно. Лорд Чорли
принадлежал ему телом и душой, и плевать ему на то, что этот кретин просаживает
кучу денег за игорным столом.
Через несколько недель не будет иметь никакого значения даже то, если лорд
Чорли проиграет свои коренные зубы...
Планы Лейлхема, его самые сокровенные личные планы были близки к
осуществлению. Теперь все, что от него
требовалось, так это построить своих солдат, по сигналу заставить их разевать
рот, а потом сесть и смотреть, как они
уничтожат друг друга, оставив его пожинать плоды победы, вместе с Маргаритой,
когда он взойдет на трон.
Сэр Перегрин Тоттон вскинул голову и, прижав руку к груди, взглянул на
свое отражение в зеркале, мысленно
поздравив себя как с новым костюмом, так и с тем, как он выглядит в нем, -
настоящим, с головы до ног, джентльменом.
Джентльменом по рождению, джентльменом по знаниям, - кого уважали, даже более
того, кому завидовали те, кто был
равным ему по положению. Кем восторгались и кому поклонялись те, кто был ниже
его по уму. Кого чествовали и кому
рукоплескали все!
- На мой взгляд, плечи следует немного расширить, - сказал он своему
портному, который со ртом, полным
булавок, сидел перед ним на корточках. - Может, сделать подплечники? И мне бы
хотелось еще один костюм в том же
стиле, но голубого цвета. А этот коричневый должен быть у меня завтра утром.
Надеюсь, это вас не затруднит? Вы сможете
подправить его и принести мне завтра домой к девяти утра? Но ни минутой позже,
так как в десять я должен быть в Тауэре.
Энергично кивнув несколько раз, портной помог сэру Перегрину снять костюм
и поспешно вышел из кабинета его
светлости, едва не столкнувшись в дверях с графом Лейлхемом.
- Вильям! - воскликнул сэр Перегрин и быстро обернулся. - Почему Гроуз не
доложил мне, что ты здесь, в
министерстве? Я все бы тут же бросил.
- Пополняешь свой гардероб, Перри, как я вижу? - спросил граф, усаживаясь
в кресло. - Случилось что-либо
такое, о чем мне следует знать?
Сэр Перегрин широко улыбнулся и, на мгновение отвернувшись, надел сюртук,
который был на нем до того, как
явился портной для последней примерки.
- Не смеши меня, Вильям. Что необычного в том, что я решил приобрести один
или пару новых костюмов? Готов
биться об заклад, у тебя самого их несколько дюжин.
И все они черные, как твое сердце, добавил сэр Перегрин про себя, невольно
подивившись тому, как он осмелился
даже подумать такое о Вильяме Ренфру.
Сэр Перегрин прикрыл рукой рот, пряча улыбку за кашлем, и тут у него едва
не закружилась голова, когда он
неожиданно осознал, что после завтрашнего дня Вильям Ренфру уже не будет
волновать его ни в коей мере. Он станет
знаменитым, он приобретет в обществе известное положение - его будут уважать! А
до тех пор он будет хранить все в
секрете. Вильям сам прочтет обо всем в завтрашних газетах, вместе с остальными.
- Ты что-то вспотел, Перри, - протянул лениво граф, мгновенно заставив
сэра Перегрина вспомнить, что завтра еще
не наступило и он пока полностью зависим от Вильяма Ренфру. - Так у тебя нет для
меня каких-либо дурных известий? Все
идет по плану?
- Разумеется, Вильям, - поспешил уверить графа сэр Перегрин, зная, что
Гроуз, на которого можно было во всем
положиться, подготовил нужные бумаги ему на подпись. - Или, по крайней мере, все
так и обстояло бы, если бы этот
упрямый ирландец отдал нам письмо Мэдис
...Закладка в соц.сетях
