Жанр: Любовные романы
Маскарад в лунном свете
...зываюсь от какой-либо
ответственности за подобную выходку. Хотя какое
это имеет теперь значение! Моя репутация безвозвратно погибла. Никогда мне не
найти болыпе хорошего места в качестве
компаньонки! Господи, я так устала, и у меня ужасно болит голова.
- Я предложила ей уехать в Шотландию, где ее никто не знает, и стать
гувернанткой у какого-нибудь маленького
лорда в юбочке, но она не поддается ни на какие уговоры, - вставила Маргарита,
глаза которой сверкали, как он ясно видел,
прямо-таки нечестивой радостью. - Вам известно, мистер Донован, что меня
покинули даже самые мои дорогие друзья? Ни
Мэпплтон, ни Хервуд, ни Чорли... ни даже сэр Перегрин не осмеливаются ко мне
подойти. А мне так хотелось поболтать с
мисс Удивление. Вы знаете, быть парией так интересно.
- Ох, моя бедная голова! - воскликнула миссис Биллингз и, открыв свой
ридикюль, принялась искать там флакон с
нюхательными солями. Внезапно она застыла и, несколько раз моргнув, повалилась
набок, как корабль, на котором груз
вдруг по совершенно необъяснимой причине перекатился на один борт.
Маргарита закрыла веер и довольно бесцеремонно похлопала им по руке миссис
Биллингз, мгновенно приведя ту в
чувство.
- Довольно, Билли. Если не можешь совладать с собой, то тебе, думаю, лучше
отправиться в одну из комнат отдыха и
прилечь на какое-то время, положив на лоб холодную примочку. Мистер Донован, не
будете ли вы так любезны проводить
нас? А потом, устроив ее, я, пожалуй, прогуляюсь по залу, опершись на вашу руку.
Просто ради смеха, вы понимаете.
Миссис Биллингз позволила Томасу помочь ей подняться. Ее движения были
медленными и тщательно
рассчитанными, словно она прилагала все силы, чтобы совершить это простое
действие.
- Вы не сбежите от меня в какой-нибудь укромный уголок, Маргарита? -
Миссис Биллингз подняла глаза на Томаса.
- Конечно, нам следовало бы вернуться на Портмэн-сквер, но, чувствую, у меня не
хватит сил пройти сквозь всю эту толпу
приглашенных на лестнице, ждущих своей очереди быть представленными и войти в
зал. Ни на одном приеме за весь сезон
не было, клянусь, столько народа, как здесь сегодня. Должно быть, леди Джерси
весьма горда этим.
Взяв миссис Биллингз под руку, Томас направился к отведенным для дам
комнатам. Маргарита последовала за ними.
- Обещаю вам, мадам, что мисс Бальфур не окажется ни в каких укромных
уголках.
- Благодарю вас, мистер Донован, - пропищала тоненько миссис Биллингз,
хлопая на Томаса глазами в обрамлении
редких ресниц, и оперлась сильнее на его руку. - Вы - настоящий джентльмен, что
бы там про вас ни говорили. - И она
снова широко зевнула.
Позади них послышалось хихиканье. Обернувшись, Томас увидел на лице
Маргариты довольную ухмылку. Похоже,
он был прав, решив не беспокоиться о компаньонке. Тому, кто с легкостью вертел
Лейлхемом и остальными, не составляло
никакого труда избавиться на вечер от опеки одной чувствительной дамы.
Как только миссис Биллингз, глаза которой почти закрывались, прилегла на
диван в одной из комнат вдали от
бального зала, Томас, стремясь увести Маргариту подальше от шумной толпы, быстро
провел ее через боковой холл к
одному из темных балконов.
- Видишь? - показал он взмахом руки, как только они прошли через высокие
застекленные двери. - Ни одного
укромного уголка. Мне, как ты понимаешь, не хотелось лгать и тем самым позорить
свое имя. Как долго миссис Биллингз
пробудет в таком состоянии?
Он крепко сжал в своих ладонях обе руки Маргариты, наслаждаясь видом ее
обнаженных плеч, сияющих в лунном
свете, как оживший мрамор. Она красноречиво пожала ими.
- Не знаю, Донован. До сегодняшнего вечера я никогда никого не поила
лауданумом. Несколько часов, полагаю. Ты
и представить себе не можешь, чего мне стоило не дать ей заснуть, ожидая когда
ты, наконец, оторвешься от Ральфа. О чем
это вы с ним так дружески беседовали? Мне даже показалось на мгновение, что он
улыбнулся.
- Ну-ну, ангел. Мы ведь, кажется, условились с тобой не делиться друг с
другом своими секретами. Я не буду больше
допытываться у тебя о твоих планах в отношении Хервуда и остальных Мафусаилов, а
ты не станешь задавать мне вопросов
о моих делах. К тому же, - он приблизился к ней почти вплотную, желая уловить
исходящий от ее волос нежный запах роз,
- я полагаю, мы с тобой достигли молчаливого уговора в отношении того, чем
займемся сегодня вечером. Между прочим,
ты великолепно придумала с этими рубинами. Исключая меня, к тебе никто даже не
приблизился, и поэтому, думаю, никого
не удивит, что ты ушла. Хотя, уверен, многие будут заключать пари, споря о том,
с кем же все-таки укрылась в кустиках мисс
Бальфур.
Мгновенно Маргарита перестала улыбаться, и взгляд ее сделался ледяным.
- В своей жизни я совершила немало глупостей, но, похоже, сегодняшняя не
идет ни в какое сравнение с остальным,
- сказала она и попыталась вырвать из его рук свои. - В глубине души я
чувствовала, что для тебя все это просто игра. Еще
одна глупенькая девушка, лишь недавно начавшая выезжать в свет... Которая
хочет... нет, скорее, жаждет опозорить себя
связью с красивым мерзавцем, думающим лишь о своих удовольствиях. Пусти меня,
Донован!
Томас продолжал крепко держать руки Маргариты в своих, делая легкие,
круговые движения большими пальцами по
ее ладони. Девушка, он знал, не кокетничала, пытаясь доказать ему с таким
упорством, что она не распутница. Она боялась, и
он нисколько не винил ее за это. Его и самого одолевали страхи, так как они с
ней собирались принять решение, которое
было бесповоротным.
- Так говоришь, красивый? А, Маргарита? - спросил он, поддразнивая ее в
попытке разозлить и заставить позабыть
о своих страхах. - Благодарю тебя. Я польщен. Похоже, тебе начинают нравиться
мои усы.
- Они мне понравятся, когда я их все повыдергаю! - Она вырвала, наконец,
из плена свои руки и, шагнув к
балюстраде, посмотрела на сад внизу, где с каждым мгновением становилось все
темнее.
Томас подошел к ней и, обняв за плечи, почувствовал, что она вся дрожит,
хотя вечер был жарким, даже душным. Он
пребывал в растерянности, не зная, как поступить. Он все тщательно спланировал,
инстинктивно чувствуя, что она хочет того
же самого, что и он... зная, что сегодняшний вечер был неизбежен, как утренний
прилив...
Но сейчас им владела неуверенность, и он ощущал неловкость, словно
искусство обольщения было для него тайной за
семью печатями.
- Нет, - проговорил он наконец, - мы не играем с тобой ни в какие игры. И
то, что мы собираемся сделать, это не
стремление одержать победу, но лишь признание чувств, которые мы питаем друг к
другу. Я люблю тебя, ангел. И, однако,
Маргарита... если ты передумала, если тебе кажется, что наша близость породит
больше проблем, чем...
В первый раз в жизни бойкий ирландский язык подвел Томаса и, не в силах
продолжать, он наклонился и поцеловал
Маргариту в шею, страстно желая ее в эту минуту и, однако, достаточно любя,
чтобы отпустить.
Расслабившись, она припала всем своим нежным телом к его груди, и Томас
потерял голову.
- Маргарита! - простонал он с мукой в голосе.
Она повернулась к нему лицом, губы их слились в жадном поцелуе, и огонь,
который горел в них постоянно, были ли
они вместе или врозь, вспыхнул с новой силой, моментально превратившись в
бушующее пламя страсти.
Донован услышал ее стоны, низкие, прерывистые, и в душе у него все запело
от сознания, что она была так же
потрясена, как и он... и осознание этого усилило его страсть, его желание.
Внезапно до него донеслись голоса из сада внизу, и с усилием овладев
собой, он, тяжело дыша, отстранился от
Маргариты.
- Пойдем со мной, - прошептал он, беря Маргариту за руку и увлекая к узкой
каменной лестнице, ведущей в сад. -
Не говори ни слова, ангел, и ни о чем не думай. Стоит нам задуматься, стоит нам
остановиться, чтобы поразмыслить над тем,
что мы делаем, и мы никогда себе этого не простим.
На мгновение она выскользнула из его объятий и накинула свою прозрачную с
золотыми блестками шаль на голову,
стремясь скрыть лицо. Сумерки быстро сгущались, и внизу, под высокими стройными
елями, было уже совсем темно.
Перебегая от одной тени к другой, как озорные дети, скрывающиеся от своей
гувернантки, они помчались вперед, и вскоре
достигли конца сада, где стоял закрытый экипаж.
Оглядевшись, чтобы удостовериться, что за ними никто не наблюдает, Томас
распахнул дверцу кареты и почти что
внес внутрь Маргариту, после чего запрыгнул сам. Кучер щелкнул кнутом и лошади
рванулись вперед.
От резкого толчка Томаса бросило на Маргариту, и с хохотом они оба упали
на обитое бархатом сиденье, чувствуя
себя в эту минуту настоящими заговорщиками. Они одурачили общество, обойдя все
налагаемые им на своих членов
ограничения, и были сейчас на пути к приключению, которое, несомненно,
запомнится им обоим на всю жизнь.
Выпрямившись, Томас усадил Маргариту себе на колени и снял у нее с головы
шаль, дабы увидеть ее сверкающие от
возбуждения изумрудные глаза.
- Я думала, мы прогуляемся лишь по саду. Куда ты везешь меня, Донован? -
спросила она прерывающимся от
волнения голосом и, накинув ему на шею свою шаль, притянула к себе его голову.
Взгляд ее был прикован к его губам.
- На небеса, мой нежный ангел, - прошептал Томас, стараясь не забыть, что
при всем ее нетерпении, она все же
была невинной девушкой. - На небеса, - повторил он, целуя по очереди ее щеки,
нос, подбородок, нежное горло и
ложбинку между полуобнаженными грудями. - На небеса, в ад и во все места между
ними.
Поддерживая Маргариту одной рукой за плечи, другой он высвободил из платья
одну из ее округлых грудей и начал
слегка сдавливать сосок. Маргарита, откинувшись на руку Донована, позволяла ему
делать с собой все, что он хотел. В
сущности, она даже поощряла в этом молодого человека, прижимая ладонью его руку
к своему телу, когда карету
подбрасывало на камнях мостовой.
Он был почти невменяем, когда экипаж наконец остановился и до него дошло,
что они достигли цели своего
путешествия. Поцеловав Маргариту в последний раз, он поправил на ней платье,
посадил ее рядом с собой на сиденье и
достал плащ с капюшоном, который предусмотрительно захватил с собой.
- Надень-ка это, дорогая, и закутайся.
Послушно Маргарита накинула на себя плащ и позволила Доновану затянуть у
нее на шее завязки и надеть на голову
капюшон, который опустился ей почти до бровей.
- Где мы? - спросила она, отдергивая одну из кожаных шторок на окне
кареты. - Донован, что, черт возьми, все
это...
- Мы за Пултни, - ответил он, проводя дрожащей рукой по волосам. - Я взял
ключ от черного хода. - А теперь
наклонись и, ради Бога, Маргарита, ни слова.
Он почти вылез из кареты, когда она затащила его снова внутрь.
- Так вот, значит, как проводят джентльмены в свои комнаты женщин... ну,
ты знаешь, каких. И, Донован, откуда
тебе известно, как это делается?
- Я же просил тебя помолчать, - он стиснул зубы, напоминая себе, что
Маргарита невинная девушка и не может
знать, в какой степени ему сейчас не до разговоров. - И не сравнивай себя с
этими женщинами. Ты - моя нареченная... я,
правда, не просил тебя выйти за меня замуж, но, думаю, мы оба можем со всей
определенностью сказать, что не станем
прятаться по лондонским закоулкам оставшуюся жизнь, дабы быть вместе.
- О?! - Маргарита бросила на него странный взгляд, словно собиралась в
следующую минуту расплакаться, затем
плотнее натянула на голову капюшон и протянула Доновану руку, чтобы он помог ей
выбраться из кареты.
Бесшумно они проникли в дом с черного хода и начали быстро подниматься по
лестнице. Роясь в кармане в поисках
ключей от своей комнаты, Томас чувствовал себя последним негодяем.
На площадке четвертого этажа он остановился и окинул взглядом коридор,
чтобы удостовериться, что он пуст, после
чего быстро провел Маргариту к своей комнате и, сунув ключ в замок, втолкнул ее
поспешно в открытую дверь. Как только
дверь за ним захлопнулась и глаза его привыкли к тусклому свету единственной
свечи, которую он, уходя, оставил
зажженной, Томас несколько расслабился. В глубине души он все еще чувствовал
себя последним негодяем, но мысли его
сейчас занимала главным образом кровать, находившаяся совсем рядом, в соседней
комнате за закрытой дверью.
Пока Маргарита снимала с себя плащ, Томас зажег еще несколько свечей.
- Мой Бог, Донован! - воскликнула, оглядевшись, Маргарита. - Да тебя
обокрали!
- Правда? - Опустив стеклянный колпачок на последнюю из зажженных им
свечей, Томас обернулся и окинул
взглядом комнату, в которой, как всегда, царил давно не замечаемый им
беспорядок. - Да нет, все на месте. Все точно так
же, как и было, когда я отсюда уходил.
- Ну, Донован, - положив плащ на спинку дивана, рядом с сюртуком Томаса, в
котором он был утром, Маргарита
широко развела руки, словно пытаясь охватить весь этот беспорядок, - в таком
случае... как бы ты узнал, что тебя ограбили?
Мгновение он размышлял над ее словами, затем вдруг рассмеялся, вспомнив,
как выглядит спальня. Он собирался
прибраться, действительно собирался, но его голова была столь занята мыслями о
Маргарите, что он совсем забыл об уборке.
- Ты права. Вряд ли бы я это заметил. Извини меня, я тебя на минуту
оставлю, хорошо? Мне... мне нужно кое-что
проверить в соседней комнате.
- Конечно, - она присела на краешек кресла, почти все сиденье которого
было занято утренней газетой. - Не
обращай на меня внимания. А потом мы поговорим. Мы ведь должны поговорить, я
права?
Томас этого не считал, но ему было ясно, что к ней вернулись прежние
страхи, и он решил дать ей время успокоиться
и прийти в себя.
- Хорошо, - ответил он и прошел в соседнюю комнату, где тут же схватил
валявшиеся на кровати галстуки и быстро
огляделся, пытаясь сообразить, куда их спрятать.
- Может, подойдет вон тот стенной шкаф? Рывком обернувшись, он увидел в
дверях Маргариту. В руках у нее был
его сюртук.
- Я... м-м... я думала, ты захочешь... убрать его, - взгляд широко
раскрытых глаз Маргариты был прикован к
громадной кровати, на которой с самого их приезда в Лондон спали Томас с Дули. -
Неожиданно девушка улыбнулась. -
Тебе нужна горничная, Донован. Никогда в жизни я не видела еще такого
беспорядка.
- Пэдди говорит, мне место в свинарнике. - Томас забросил галстуки в угол
и шагнул к Маргарите, которая сейчас,
когда на нее сзади, из гостиной, падал свет свечей, казалась особенно
прелестной. - В юности у меня была лишь пара
костюмов, более напоминавших собой тряпье, но теперь, когда я кое-что добился в
жизни и одежды у меня прибавилось, я
нанял камердинера, Дженкса, который и убирает за мной. К сожалению, он остался
дома, а Пэдди с большой неохотой
выполняет его обязанности.
Говоря, он продолжал идти к двери и, остановившись наконец прямо перед
Маргаритой, обнял ее за талию.
Несколько мгновений они не отрываясь смотрели друг на друга. Внезапно
Томас улыбнулся и спросил:
- Ты тоже волнуешься, как и я?
- Больше, - ответила она со вздохом и, стиснув его руки, подняла на него
глаза, в которых было полное доверие. -
Я думала об этом весь день, гадая, думаешь ли и ты о том же, готовишься ли, как
и я, к сегодняшнему вечеру. Но сейчас,
когда все это происходит в действительности, я...
- Я отвезу тебя назад, - прервал он ее, решив сделать то, что считал
правильным, даже если это и убьет его, как,
скорее всего, и произойдет, поскольку от нестерпимой боли в груди он едва
держался на ногах.
- Вероятно, это было бы самым лучшим. - Она облизала пересохшие от
волнения губы кончиком языка. Ее
влажного розоватого языка. - Кажется, мы слишком увлеклись... м-м... мы
действовали под влиянием минуты, не подумав о
последствиях. Если у нас...
- Я любил бы нашего ребенка больше жизни, Маргарита, - вновь прервал ее
Томас, не в силах оторвать взгляда от
нежных девических губ. - У меня в Филадельфии большой дом. Мы были бы там очень
счастливы, ты, я и ребенок, если он
родится. Обещаю.
Она посмотрела на него с некоторым недоумением, словно эта мысль ни разу
не приходила ей в голову.
- Спасибо, Донован. Но я, вероятно, не могла бы оставить дедушку.
- Я же сказал тебе. Дом большой. И в деревне у меня есть еще один, даже
больше. Мы заберем сэра Гилберта с
собой, - добавил поспешно Томас, и руки его скользнули вверх, замерев прямо под
округлыми холмиками ее грудей. Ему
страстно хотелось поднять руки выше, но он понимал, что не может себе этого
позволить. - Пэдди говорит, сэру Гилберту
очень хочется побывать в Филадельфии.
- Из-за диких индейцев, - прошептала Маргарита, проводя пальчиком по усам
Томаса. По телу его прошла дрожь.
- Дедушка уверен, Филадельфия кишит ими. Он ужасно расстроился бы, если,
совершив такое далекое путешествие,
обнаружил бы в конце пути, что их там нет.
Дыхание Томаса стало прерывистым.
- Я закажу для него специально несколько дюжин.
- Дурачок! Мы оба прекрасно знаем, что нужно принимать в расчет еще коечто.
- Разумеется. Будет война, - сказал Томас, вынимая у нее из волос заколку.
- Не могу представить тебя своим
врагом, но, думаю, это неизбежно.
- Я понимаю, что ты хочешь этим сказать, Донован, - проговорила она, играя
пышными складками его галстука. -
Но разве тебя не учили любить твоих врагов?
Томас едва ее слышал - так сильно шумело у него в голове. Он взял ее лицо
в обе ладони и, наклонившись,
прошептал:
- Ты не враг мой, ангел. Никогда ты не будешь моим врагом. Ты - жизнь
моя...
- Ради Бога, Донован! Хватит с меня твоих сладких речей, - приподнявшись
на цыпочки, Маргарита приблизила к
его губам свои губы. - Просто люби меня! Мне плевать на то, что ты врешь. Обними
меня и научи, покажи мне, как
потушить огонь, который вспыхивает во мне, когда ты смотришь на меня, когда
прикасаешься ко мне, как никто никогда не
прикасался ко мне прежде. Черт тебя побери, Томас Джозеф Донован, - поцелуй
меня!
Губы их слились в жадном поцелуе, потрясшем все существо Донована. В эту
минуту он начисто забыл о своей столь
лелеемой им независимости, о своей бесстрастности, о своем убеждении, что любовь
была не более чем игрой, в которую
люди играли, а затем шли дальше.
Каким-то образом его пальцы сами собой расстегнули длинный ряд пуговиц,
державших прекрасное тело Маргариты в
шелковом плену. С тихим шелестом платье упало на пол у ее ног, и она осталась в
одной лишь прозрачной рубашке.
В следующее мгновение его жилет полетел на кровать, за ним штаны и одна из
вечерних туфель. Маргарита в это
время лихорадочно развязывала у него на шее галстук и расстегивала пуговицы
рубашки. Не успела она покончить с этим,
как они оба упали на кровать и ее губы, как огнем, обожгли ему грудь.
Он дернул ногой, и вторая туфля, пролетев через комнату, ударилась о стену
и упала на пол.
Пальцы его дрожали, когда он снимал с Маргариты оставшуюся одежду.
В голове у него, казалось, что-то взорвалось, рассыпавшись на тысячи
ярчайших звезд, когда он провел ладонью по
изгибу ее бедра и, скользнув рукой между ее ног, почувствовал горячую влагу. Она
была готова и... Господи ты боже мой,
благодарю тебя!... сгорала от желания.
Этого не должно было быть. Он понимал это, хотя никогда и не спал с
девственницами, никогда даже не думал, что
такое может с ним произойти. Она должна была бы быть испуганной. Он должен был
бы действовать медленно, осторожно,
поминутно шепча ей на ухо нежности, успокаивая ее, когда она, нервничая,
позволяла бы ему одну вольность, после чего
снова застывала бы на мгновение в девической скромности, прежде чем позволить
ему одержать еще одну маленькую
победу.
Но Маргарита не походила ни на одну из тех женщин, которых он знал или о
которых слышал. Она была сама себе
закон.
И она хотела его. Не в силах осознать в полной мере, сколь велико ее
желание, она, тем не менее, несомненно
упивалась страстью, разгоравшейся в них со скоростью понесшей лошади, которая
мчится вперед, не разбирая дороги.
- Маргарита, ангел, - шептал он между поцелуями, так как не мог не
целовать ее, не мог не прикасаться к ней или
остановить движение своих пальцев между ее ног, чувствуй, как она раскрывается
под ним, поднимается к нему с
жадностью, которая почти не уступала его жадности.
- Я не хочу причинить тебе боль, - прошептал он ей на ухо, прерывисто дыша
и располагаясь между ее бедер.
- Ты не причинишь мне боли, Донован, - ответила она словно издалека. В
голосе ее было изумление. - Только,
пожалуйста, не разговаривай и не останавливайся. Я хочу этого. Я действительно
этого хочу. Я должна знать.
Он слегка приподнялся и, придерживая свой член, осторожно направил его во
влажные глубины, хотя все в нем
кричало, требуя погрузиться в нее одним махом и любить ее, пока они оба не
выбьются из сил.
Однако она разрушила все его благие намерения, обхватив его руками за
спиной и резко подняв свои бедра, так что
ему ничего другого не оставалось, как, следуя старым как мир ритмам, войти в нее
и почти мгновенно пробить преграду.
Он полностью оказался у нее в плену, как телом, так и душой. Заглянув в
самую глубину ее глаз, он увидел, что она
испытывает боль, но не желает открыто признаться в этом. Но в ее глазах он
увидел также изумление, растущую жажду,
растущий экстаз, которые, должно быть, отражались и в его глазах.
Он начал двигаться, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее.
- Да-да, Донован. Это великолепно... непостижимо... прекраснее, чем я
думала... прекраснее, чем я надеялась... О,
Господи!
Признания Маргариты, произносимые задыхающимся голосом, подстегивали
Томаса, побуждая продолжать. Руки его
скользнули Маргарите за спину и, страстно прижав ее к груди, он вновь впился ей
в рот жадными поцелуями, отвечая
движениями языка на движения своего тела... испытывая ни с чем не сравнимый
восторг... сознавая правильность всего
этого... и чистоту...
Он утратил всякое понятие о месте и времени. Жизнь существовала для него
лишь сейчас, в данный момент. Жизнью
была Маргарита... ее нежное тело и исходящий от него жар, который сжигал, убивал
его с тем, чтобы он мог возродиться и
начать новую жизнь, прекрасную жизнь вместе со своим дорогим ангелом.
- Донован, - услышал он ее шепот, когда, наконец, все закончилось и он
лежал на ней, пытаясь восстановить
дыхание и решая, извиниться ли ему или поблагодарить ее. - Донован, я чувствую
себя как-то странно.
Его плечи слегка затряслись от еле сдерживаемого смеха. Он скатился с нее
на бок и, прижав ее к себе, поцеловал
рыжие пряди, такие теплые, живые и восхитительно спутанные в этот момент.
- Мне следует воспринять это как комплимент, котенок, или твое замечание
означает критику?
Не успел он опомниться, как она уже лежала на нем сверху и ее зеленые
глаза метали искры:
- Предупреждаю: никогда больше не называй меня так, Донован. Никогда!
На мгновение растерявшись, Томас попытался обратить все в шутку.
- Котенок? Но почему нет? Ты мурлычешь просто замечательно, как я уже не
раз говорил тебе, и, если я не
ошибаюсь, на спине у меня сейчас царапин более чем достаточно... хотя я и не
жалуюсь... совсем наоборот.
Она смотрела на него не отрываясь несколько долгих мгновений, затем
произнесла спокойным тоном:
- Котенком называл меня мой отец. Я не позволю больше никому так себя
называть. Даже тебе, Донован. А теперь
пусти меня. Мы должны вернуться в особняк леди Джерси прежде, чем Билли встанет
и поднимет крик, не найдя меня там.
Онемев от изумления, он не отрывал глаз от Маргариты, которая, явно не
стыдясь наготы, быстро соскользнула на пол
и принялась искать свое белье в тянувшемся от дверей до ножек кровати ворохе
одежды.
- Так вот в чем дело? И это все? - проговорил Томас, невольно спрашивая
себя, не так ли, как он сейчас,
чувствовали себя все те женщины, с которыми он когда-то спал, а затем бросал их
без лишних слов. - Я что-то упустил,
Маргарита?
Она ответила не сразу, глядя с хмурым лицом на поднятое ею с пола платье.
- Нет, Донован, я так не думаю. Ты мало что упускаешь. Ты ведь догадался,
что я что-то замышляю против членов
"Клуба". Не стану унижать тебя, отрицая это. И от тебя не ускользнуло то, что я
желаю тебя и готова на все, дабы сделать для
тебя возможным этот вечер. Я не стану отрицать и этого; что бы там про тебя ни
говорили, ты, во всяком случае, не глуп. И,
если мне не изменяет память, именно ты указал на то, что мы живем с тобой в
разных странах, которые скоро начнут друг с
другом войну. Итак, шанс для нас быть вместе весьма невелик. У нас с тобой нет
будущего.
- "Клуба"? - повторил Томас, окончательно приходя в себя и поднимаясь с
постели.
Он начал собирать с пола собственную одежду и взгляд его случайно упал на
измятые простыни. Он слегка
поморщился, заметив на них пятна крови. Крови красной, как и рубины на ее шее.
- Видишь? Ты ничего не упускаешь! Да, "Клуба"! Именно так мой... именно
так я их называю. Возможно, сами они
называют себя по-другому, и если так, то, скорее всего, название это чрезвычайно
напыщенное и глупое. Донован... я не могу
возвратиться к леди Джерси в этом платье. Оно все измялось.
Томасу было в высшей степени наплевать как на ее наряд, так и на то,
вернется ли она на бал или отправится
прямиком в преисподнюю, - лишь бы она убралась отсюда как можно скорее, пока он
ее не удушил. Натянув штаны, он
огляделся в поисках рубашки. Отыскав ее и надев на себя, он принялся лихорадочно
застегивать пуговицы, но, обнаружив в
следующий момент, что перепутал петли, рывком сорвал ее с себя, так что пуговицы
отлетели в разные стороны, и начал с
грохотом выдвигать один за другим ящики комода в поисках другой рубашки.
- Я ей говорю, что люблю ее. Я никогда еще не говорил ни одной женщине,
что люблю ее, - бормотал он себе под
нос, бродя по комнате в поисках вечерних туфель. - По крайней мере, - он
мимоходом снял с туалетного столика
зацепившийся за его край жилет, - я никогда прежде не имел этого в виду! Я
предлагаю жениться на ней, быть отцом
ребенка, если таковой родится, - и что получаю в ответ? - Он схватил со столика
стакан Дули и запустил им в стену. - Ни
черта!
...Закладка в соц.сетях
