Жанр: Любовные романы
Парень с соседней могилы
... 46 Видимся мы все реже и реже.
Брать машину у подруги Дезире больше не может (похоже, машина продана), и нам надо
выбирать между моими приездами за ней в город и тем, что она добирается сама, на автобусе.
Автобус ходит только по будням и всего один, в 19.30. Значит, на усадьбу она попадает к половине
девятого, а около десяти мне пора на боковую. Так как я почти никогда не могу заехать за ней раньше
восьми, доезжаем мы примерно в одно время с автобусом. А если я остаюсь ночевать у нее, наутро
мне вставать в пять.
В неделю выходит одна-две встречи по полтора часа. Минус те разы, когда Дезире в отъезде.
А нам позарез надо побыть вместе хотя бы пару дней, чтобы пойти дальше наших извечных
шуточек. Не станешь же, когда она снимает пальто в передней, приставать к человеку с вопросами
типа: "Есть ли у нас будущее?"
Да, я забыл про выходные. Тут она иногда заваливается ко мне на целый день. Тут мы обычно и
цапаемся. Или всячески стараемся избегать ссор, что тоже создает напряг.
И все-таки я скучаю без этих встреч по выходным - в последние три недели Дезире проводила
их на конференциях, семинарах и еще какой-то ерунде. Впору, черт возьми, назначать ей свидания на
кладбище.
Однажды я прихватил ее на вечеринку здесь, в деревне. Может, в виде пробного шара. С Вайолет
они поздоровались очень сухо, зато другие сельчане, особенно те, кому за пятьдесят, приняли Дезире
на ура. С некоторыми она говорила так оживленно, что я уж испугался, не распространяется ли она о
пользе чтения, но нет, речь у них зашла об истории деревни. Подлинная заинтересованность с обеих
сторон еще никому не мешала; кроме того, я прекрасно знаю, что мои соседи спят и видят, чтоб меня
кто-нибудь захомутал. У всех свербит в голове одна мысль: когда исчезнет последняя ферма, деревне
придет конец. То бишь она просто сольется с городом.
В тот вечер я довольно мрачно потягивал пиво, представляя себе, что Рябиновую усадьбу
переоборудуют под место отдыха для сотрудников какой-нибудь проклятой компьютерной фирмы.
Под конец пирушки мы получили приглашение на кофе от материных старинных друзей,
тетушки Альмы и дядюшки Гуннара. На воскресенье.
- К сожалению, не смогу! - сказала Дезире. - Завтра в три я улетаю в Упсалу!
Тьфу ты, черт!
Возясь на дворе со скотиной, я все чаще думаю о том, что у меня есть три пути и что скоро мне
придется выбирать один из них.
Первый. Я пытаюсь добиться, чтобы Дезире собрала свои пожитки и переселилась ко мне.
Голову даю на отсечение, она и не помышляет об этом, а потому очень рассердится, если я предложу
такой вариант.
Второй. Я продаю хозяйство и перебираюсь в город, а там дожидаюсь ее возвращения из Упсалы
с горячим кофе. Об этом варианте не могу помыслить я.
И третий. Я смотрю правде в глаза, перестаю питать несбыточные надежды и нахожу женщину,
которая будет готова проводить со мной больше трех часов в неделю. А все потому, что не хочу и
думать о четвертом варианте - остаться бобылем. Как Боссе, которого до сих пор кличут
Нильссоновым парнишкой, хотя ему уже сорок шесть. Боссе живет с престарелой матерью на
родительском хуторе, выращивает мелкую скотину и работает на полставки в магазине
сельхозпродуктов. Он установил себе огромную антенну-тарелку, подписался на пакет
телевизионных программ с эротикой и ездит на глухариную охоту - других интересов у него нет.
Время от времени он под каким-нибудь надуманным предлогом заглядывает в Рябиновую усадьбу и
застревает часа на три, и. если тут оказывается Дезире, мы с ней дружно вздыхаем из-за гардины,
обнаружив во дворе его машину.
Ни в коем случае не стать таким, как Боссе. "Сёдерстрёмов парнишка"... 53 лет... Нет, я пойду на
что угодно, лишь бы не это. А годы, между прочим, поджимают...
Возможно, Дезире чувствует эти витающие в воздухе холостяцкие страхи, понимает, чего я от
нее жду, - и нарочно упрямится, хочет только играть со мной. Моя Креветка еще маленькая, живет
бурной городской жизнью... и не боится остаться одна.
Когда мне (теперь все реже) удается залучить Дезире в постель, на сердце давит камень, потому
что она все еще сводит меня с ума своей белой кожей, своей страстностью, своим изяществом. И я
говорю ей:
- Если я умру раньше срока, виновата будешь ты! Сама знаешь, неженатые мужчины живут
меньше женатых!
И когда она становится на уши, лишь бы избежать ответа, то не понимает простой вещи: звонок к
последнему акту уже прозвонил.
47
Я не хочу разрывать финишную ленточку
не хочу заниматься прыжками или метанием
Почему перемахнуть через планку достойнее
чем пройти под ней во весь рост?
Разумеется, я постаралась выдать свое посещение за визит вежливости. Принесла дорогие
тюльпаны и упаковку хорошего чая, "Дарджилинг".
Дверь она открыла сначала на цепочку. Разглядев меня, впустила, но без большого восторга. Не
сказать, чтобы вид у нее был враждебный, скорее рассеянный. Словно она была чем-то занята и не
настроена на гостей.
- Привет, Инес! - сказала я. - Давненько не виделись! Как живешь?
- Ты о чем? Вряд ли тебе это по-настоящему интересно, - ответила она... впрочем, довольно
дружелюбно.
Если я правильно поняла, Инес считает, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на пустую
болтовню. Я тут же решила перейти к делу.
- Не скажи! Я о тебе много вспоминала. Думала о твоем образе жизни, о том, какая ты мудрая.
Мне кажется, ты могла бы поделиться со мной ценным опытом.
Она выжидательно хмыкнула.
- В свое время тебе пришлось сделать выбор, - продолжала я. - Передо мной скоро тоже
встанет такая дилемма. Интересно было бы послушать тебя. Узнать, как случилось, что ты предпочла
архивирование чужой жизни непосредственному участию в ней. Ты понимаешь, что я имею в виду?
Внезапно залившись румянцем, Инес прошла в кухню, дотянулась до старомодной хрустальной
вазы на верхней полке буфета и поставила в нее тюльпаны. В открытую дверь мне было видно, как
она забралась для этого на табуретку. Потом Инес вернулась в комнату, села, сняла очки и
раздраженно посмотрела на меня.
- Почему ты считаешь, что у меня был выбор? Я чуть ли не с рождения лишилась возможности
полноценного участия в жизни! Мои родители уехали миссионерствовать в Танзанию, и я
воспитывалась у незамужней тетки, кстати, невероятно безалаберной и не умеющей поддерживать
порядок! Только поступив в библиотечное училище, я испытала восхитительное чувство свободы.
Наконец-то можно жить по своему разумению, привести все в систему. Естественно, какой-то выбор
у меня был. Я могла бы, например, жить опосредованно, перенимая чужой опыт: поступить на курсы
раскраски фарфора или ездить в групповые турпоездки. Но такие занятия меня никогда не
привлекали! Потом я тридцать семь лет проработала в библиотеке, voila tout!* И да будет тебе
известно, мне вовсе не хочется заводить "друзей и близких". А ты понимаешь, что я имею в виду?
* Вот и всё (фр.).
- Если ты меня прогонишь, Инес, я пойду домой и заведу досье на тебя! - сказала я.
Тут она даже улыбнулась.
И мы проговорили около часа. Инес сделала нам по чашке чая, хотя заварила мой "Дарджилинг"
так, что он стал похож на какой-нибудь "Тетли" из пакетика.
- Мне нужен не совет, а твой проницательный взгляд, - объяснила я. - Однажды ты сказала,
что Бенни либо совсем мне не подходит, либо наилучший для меня вариант. Почему?
Инес подошла к архивному шкафу и вынула папку с моим досье.
- Понимаешь... я видела вас вместе всего три раза. В последний раз - после Рождества, перед
моим уходом с работы. На том, что он вариант неподходящий, можно не останавливаться, это ты
наверняка знаешь и без меня. Взять хотя бы его одежду... ведь каждый человек, осознанно или
неосознанно, выбирает свою внешность. Речь о другом. О чувствах, которые я заметила, причем у вас
обоих. Твой муж производил впечатление милого человека, но его появление в библиотеке не
заставляло тебя мгновенно бросать работу. Ты ничего не роняла и не делала вид, будто вы не
знакомы, - даже на первых порах. Ты... скажем так... не была достаточно взволнована. А с этим
парнем ты вела себя крайне нелюбезно, чуть ли не грубо. Он же взял протянутую тобой книгу так,
как берут любимого щенка. Пожалуй, это все, что я могу сказать, поскольку весьма слабо разбираюсь
в этих материях. Но... - едва ли не злорадно прибавила она, - я наблюдала такое и прежде, и не
было случая, чтобы подобное увлечение длилось вечно.
- А как же насчет "единственно возможного"? - поддразнила я.
- Я сказала это, потому что ты была не похожа на себя. Раньше я тебя такой не видела. А теперь
извини, мне пора вернуться к делам.
И все-таки Инес рассказала мне о своем последнем проекте. Она начала собирать рекламные
брошюры, откликается на предложения о продаже товаров по сниженным ценам, участвует в
конкурсах - и всю переписку складывает в архив.
- Только не люблю, когда меня называют "Уважаемая И. Мария Лундмарк"! - строго изрекла
она.
Инес знает, кто она такая, и заставит называть ее правильно. Во всем нужен порядок!
Ну почему, пропади все пропадом, у нас с Креветкой ничего не ладится? - думал я после
трехчасового разговора по телефону, из-за которого не успел вовремя проверить течку. Казалось бы,
чего проще? Двое людей примерно одного зрелого возраста, оба с работой, собственный дом
недалеко от города. Можно было бы жить вместе, ездить на работу отсюда... благоустроить усадьбу,
завести детей. Спать каждую ночь в одной постели, видеться больше трех часов в неделю.
Я настолько живо вообразил себе эту картинку, что с легкостью преодолел все препятствия, о
которые мы пока что расшибали себе лоб. Просто-напросто зашел к делу со своего конца и принялся
мысленно все перестраивать.
Дом на Рябиновой усадьбе большой. Просторная кухня, светелка, зала и прихожая. На втором
этаже две спальни и холодный чердак, который тоже можно приспособить под жилое помещение. Из
светелки запросто выйдет кабинет для Дезире... Комната все равно стоит пустая, там только материн
ткацкий станок, я туда не заходил, наверное, с год. Одна спальня будет наша, вторую - где жила
мать - можно оборудовать под детскую... Идиотские книжные полки тоже найдем куда распихать.
Потом я начал считать, хватит ли у нас средств на вторую машину. Если Дезире продаст
квартиру и не надо будет каждый месяц платить за ее содержание... правда, работать по полной
программе времени у нее не будет, а когда появится первый ребенок, придется и вовсе уйти на
несколько лет в отпуск... ну, если будет очень артачиться, возьмет полставки. Детского садика в
деревне нет... может, я уговорю Вайолет брать ребенка на день к себе, получатся домашние ясли...
Так я кумекал и прикидывал, и это, надо сказать, здорово скрасило мою жизнь в последний месяц
перед чудовищным напрягом весенне-летней страды. Я настолько увлекся планами, что забыл про
Креветку. Потом все-таки уговорил ее приехать ко мне на автобусе - она готовилась к театральному
фестивалю для детей и с трудом согласилась. Я усадил ее в шезлонг, принес документы, наброски и
расчеты - и приступил к объяснениям.
Вопросов она не задавала, вообще молчала. Только когда я дошел до ее работы на полставки,
обзаведения детьми и Вайолет как их воспитательницы, раздался приглушенный стон. По окончании
моей речи некоторое время стояла гробовая тишина.
Потом заговорила Дезире.
Она напомнила мне об одной моей суке, которая, если ее запереть в помещении, кидается на
стены и хочет только вырваться оттуда.
Я приложил немало усилий, чтобы забыть все сказанное в тот раз Дезире. Суть ее ответа
сводилась к следующему: она не может и помыслить ("это просто уму непостижимо"), что отныне ей
придется летом бегать по полям с едой и кофейным термосом для меня, а потом одной возить
будущих детей в пансионат. Она любит свою работу и не без труда добилась там некоторых успехов,
а как руководить детским отделом на полставки, она себе не представляет, не говоря уже о том, что
половины жалованья библиотекаря будет хватать разве что на бензин и ей придется спрашивать у
меня разрешения сходить подстричься. И она скорее сделает аборт, чем допустит Вайолет к
воспитанию своих детей.
Когда Креветка договорилась до этого, я поставил на наших отношениях жирный крест.
А она продолжала зудеть о том, что у нас все хорошо и не нужно гнать лошадей. И у меня не
было сил возражать ей.
Потом она заявила, что отцу тоже надо брать отпуск по уходу за ребенком и что она хотела бы
летом путешествовать. Я даже не спросил ее, слышала ли она когда-нибудь про фермера, который
берет такой отпуск или бывает летом свободен для путешествий. Только кивал головой... вроде
китайского болванчика.
На другой день Креветка позвонила сказать, что была чересчур резка, и объяснила это
предменструальным синдромом. В общем, она приедет в субботу и привезет чего-нибудь
вкусненького на ужин.
Подобных предложений от нее еще не поступало. Бедная Креветка, она даже не поняла, что все
кончено. Просто я закаляю себя, чтобы сказать ей об этом.
Я могла бы осторожно подвести ее ближе
и выловить сачком
почистить и выбрать все косточки
а потом насладиться ее вкусом
Но проклятая любовь...
сорвалась с крючка
У военных есть термин: "Положение наизготове". Это значит, нужно быть готовым выстрелить,
пока противник не обошел тебя с тыла.
Мы с Бенни уже несколько недель находимся в таком положении. Остается лишь обнаружить
противника.
Между нами случилось нечто, что я воспринимаю как начало конца. Когда именно?
Не будет преувеличением сказать: в нашу первую встречу.
Скорее, однако, слом наступил в тот вечер, когда Бенни выложил свои планы перестройки дома и
финансовые расчеты, объяснив, что мне следует продать нашу с Эрьяном квартиру и уйти из
библиотеки. Или, во всяком случае, взять там полставки.
Это вызвало у меня приступ удушья, своеобразной психической астмы. По сути дела, Бенни
ткнул меня носом в действительность, которой я всячески сторонилась. Не то чтобы я совсем не
думала о нас - думала, но в основном о наших "чувствах", о наших разногласиях. О том, не
испарятся ли эти чувства по мере нашего узнавания друг друга. Ведь если нам не удастся сохранить
чувства, утратит актуальность и проблема жилья.
Фактически я уговорила себя, что рано или поздно Бенни поймет: производство молока - дело
слишком трудоемкое. При его золотых руках и знании моторов он запросто найдет работу в какойнибудь
тракторной фирме. И тогда можно будет подыскать жилье ближе к городу. А если ему
позарез хочется оставить за собой фамильную усадьбу, можно было бы пока сдавать ее в аренду. В
глубине души я знала, что мои расчеты основаны на самообмане: ярость, с которой Бенни налетел на
меня осенью, когда я обнаружила его аттестат, подсказывала, что все гораздо сложнее, чем я думаю.
Тем не менее я, как уже упоминалось, благополучно отстраняла от себя эту проблему. А тут
прибежал Бенни и, виляя хвостом, положил ее мне на колени.
Когда он предложил в няньки Вайолет, мое терпение лопнуло.
Я без обиняков изложила ему свое видение ситуации. Выражаясь военным языком, я провела
операцию по многократному уничтожению противника, но мне казалось важным в кои-то веки
объяснить свою сторону медали. Сжигать за собой мосты я не собиралась, а потому горячо внушала
Бенни, что не следует торопиться, что надо сначала углубить отношения, сформулировать
потребности и выбрать среди них самые насущные, только так мы сможем приспособиться друг к
другу, - в общем, я напоминала себе усталого семейного терапевта. Я пыталась соблазнить Бенни
новыми перспективами. Может, ему захочется поездить со мной по свету (у него ведь никогда не
было такой возможности)? Или получше узнать собственного ребенка, взяв отпуск по уходу и
позволив мне одновременно заниматься любимым делом?
Он вроде бы соглашался с моими доводами - во всяком случае, задумчиво кивал.
Казалось, после такого разговора надо приступать к этому самому углублению и
приспособлению. На деле случилось обратное: каждый не захотел уступить ни пяди земли и ушел в
собственную жизнь.
Мы едва ли не состязались друг с другом. Бенни изображал из себя простого крестьянского парня
(разве что не плевал на пол жевательным табаком и не дрался на ножах), а я изображала
сосредоточенную на карьере Женщину с Высокими Культурными Запросами (сокращенно ЖВКЗ...
или ИВКЗ, если заменить первое слово на Идиотку).
Мы больше не наводили мосты над пропастью, а пытались столкнуть в нее другого. Возможно,
оба надеялись на чудо. Я ждала, что он признает наличие у себя души; он рассчитывал, что у меня
вдруг вырастет новая часть тела - фартук. Сражались мы мужественно: взаимная тяга была все еще
столь сильна, что мы могли в любую минуту провалиться в черную дыру. Естественно, эта тяга имела
и обратную сторону - таких скандалов, какие мы закатывали теперь, у меня не случалось ни с кем.
В конце концов мы поставили крест и на постели. От физической близости разрывалось сердце.
После этого у нас осталось уже совсем мало общего. В создавшихся условиях мы утратили даже
покой рядом друг с другом.
Кончилось все там же, где и началось, - на кладбище. Однажды мы поехали туда вместе и стали
приводить в порядок каждый свою могилу, как вдруг Бенни сказал:
- По-твоему, мы когда-нибудь будем лежать под одним камнем?
И задумчиво взглянул на меня.
Я посмотрела на его памятник и содрогнулась.
- Вопрос в том, под каким из них.
- А по-моему, точно не будем! - отрезал Бенни.
До меня не сразу дошло. Значит, он больше не верит, что у нас что-нибудь получится. Ни теперь,
ни потом.
При этой мысли меня пронзила острая боль, и я прибегла к коронному обезболивающему -
шутке.
- В любом случае ты навсегда останешься для меня Парнем с Соседней Могилы. Как в
иллюстрированных журналах бывает замечательный Парень с Соседней Виллы. Они знакомы с
детства, но героиня не понимает всех его достоинств, пока ее не оставляет с носом обворожительный
городской хлыщ. Тогда она возвращается домой и выходит замуж за парня с соседней виллы,
который преданно ждет ее... В общем, я хочу, когда придет час, вернуться к Парню с Соседней
Могилы. К тебе, Бенни. И тогда мы продолжим игры с пальцами и сплетемся ими так крепко, что
перестанем различать, где твои костяшки, а где мои. Ты будешь преданно ждать меня?
Бенни некоторое время сидел молча.
- Если честно, не хотелось бы, - наконец выговорил он. - А как мы поступим с мужьями и
женами, которыми обрастем на жизненном пути?
- Забудем про них, Бенни. Ведь главное - это мы с тобой, даже если следующий раз будет
лишь на том свете.
- Если найдется женщина, которая захочет сделать из меня порядочного мужчину, я ей это
позволю. И потом не брошу.
Мы долго молчали.
- Наверное, нам не стоит больше встречаться, - заключил Бенни.
В ту минуту я была только благодарна, что он принял решение за нас обоих. Окончательность
этого решения до меня не доходила. И я согласилась.
Бенни встал и пожал мне руку. Мы обнялись и долго-предолго стояли между памятниками.
Может быть, полчаса.
- Давай встретимся тут же, - в конце концов сказала я. - Лет через пятьдесят.
- До свидания! - печально отозвался он. И ушел.
Я еще некоторое время постояла, затем тоже направилась домой.
Мне так никогда и не узнать, поняла ли Дезире на кладбище серьезность нашего расставания. И
если поняла, то как к нему отнеслась. Думаю, все еще могло бы некоторое время идти по
накатанному: ее устраивало неделю трудиться в поте лица, а потом иметь несколько часов
расслабухи в деревенской обстановке. Поскольку это я всегда стоял с шапкой в руках, выпрашивая у
Дезире милостыню, удивительно, что на разрыв пошел я (во всяком случае, мне кажется, инициатива
была моя). Что ж, хотя бы не придется больше унижаться. Однако мой решительный шаг давался мне
нелегко.
По возвращении с кладбища я скинул с себя сапоги, прошел в залу и нашел в секретере блокнот с
ручкой. Потом сделал обход фермы и всей усадьбы. Чинно расхаживал кругом и, вроде
строительного ревизора, записывал, где что нужно сделать. При этом в наушниках у меня была
музыка с молодежного канала - я врубил радио на полную катушку, чтобы лоботомировать себя, но
только временно, без последствий для здоровья. Поставил себе условие: кроме текущей работы,
выполнять по три задания в день. А задания были не самые простенькие: "зацементировать площадку
для навоза" или "построить новую водокачку"...
Тем не менее я справлялся. Стиснув зубы, глушил боль работой - навалил на себя столько, что
не было минуты проглядеть газету. Зачастую не мог сообразить, какой сегодня день недели. Каждое
утро я уходил в половине шестого и вертелся, как белка в колесе, до десяти вечера. Вернувшись в
дом, отключался, иногда не успев доползти до спальни. Случались дни, когда я не мог вспомнить,
была ли у меня во рту хоть маковая росинка.
В таком духе продолжалось до весеннего сева. Если коровы позволяли себе фордыбачиться, я
мог двинуть им кованым сапогом в бок. Одна стала такой нервной, что пришлось ее стреножить.
Пускай скажут спасибо, что я вообще держу их.
Я не впал в апатию, которой мучился до появления Креветки, но, видимо, подспудно рассуждал
следующим образом: коль скоро я пожертвовал ради фермы самым потрясным в своей жизни, можно
пожертвовать и остальным.
Потом, однако, у меня возникла идея, что надо по субботам куда-нибудь отваливать. Я вроде как
дал себе очередное задание: вечером - вон из дома, езжай смотреть, что предлагает рынок (как
ездишь на ярмарки сельскохозяйственной техники). Я сходил к парикмахеру, чтобы он чуть-чуть
привел в порядок мою паклю, и, обрядившись в чистую рубаху, джинсы и старую кожаную куртку,
болтался по кабакам и клеил девиц. И, коль скоро мне было начхать на их мнение обо мне,
пользовался куда большим успехом, чем когда-то Бенни-Кавалер. Некоторых я даже приволакивал
домой - всегда не больше одного раза. Не скажу, чтобы я находил в них утешение: все казались мне
на одно лицо. Впрочем, мои художества и не вгоняли меня в еще большую депрессуху. По крайней
мере, я убеждался, что на свете есть другие женщины.
Затем я прекратил вылазки: дело шло к весенней страде. Я вкатывал по восемнадцать часов в
сутки и однажды, свалившись без чувств в котельной, понял, что так продолжаться не может. Я
похудел на семь кило и заработал гастрит. Чтобы совладать хотя бы с ним, позвонил Аните и
попросил ее вечером заехать. При виде меня она всплеснула руками.
- Не будем попусту тратить слова, - сказал я. - У тебя есть лекарство?
Спустя неделю Анита взяла отпуск.
- В больнице бывают только рады, если его можно давать не летом, - заметила она.
И тут же вселилась в материну комнату. Анита ублажала мой желудок вареной рыбой и
протертыми супами и массировала мне спину, когда я до одиннадцати вечера не слезал с трактора,
распахивая поля. Она набила продуктами холодильник и морозилку, взяла на себя стирку и уборку,
повесила в кухне занавески и помогала мне с пробной дойкой. Вечерами, пока я читал "Ланд",
вязала. Разговаривали мы в первое время мало.
Ощущение было такое, словно у тебя раскалывалась голова и ты заглотнул две таблетки
аспирина. Боль постепенно стихает, остается лишь слабое напоминание о ней, с которым можно жить
дальше.
В третью неделю я начал кое-что рассказывать. Анита больше помалкивала, только кивала и
поглядывала на вязание, чтоб не спутать петли. Вот и хорошо: вздумай Анита высказываться о
Креветке, я бы ее погнал.
На четвертой неделе она перебралась ко мне в спальню. Фанфар слышно не было, Анита
выполняла роль бани, когда ты зарос грязью и ломит все кости. Ощущения не сногсшибательные,
скорее приятные.
Дезире я ни разу не звонил, на кладбище не ездил. Надеялся, родители меня поймут.
После нашего расставания было несколько вечерних звонков по телефону. Я знал, кто это может
быть, и не отвечал. Иначе я бы снова помчался к ней.
Нужно проживать минуты по одной
глотать их как горькие таблетки
пытаясь не думать о том
сколько их осталось
Всякий создает себе ад из самого для него страшного. У средиземноморских народов ад был
вечным пеклом, северяне представляли его как царство мороза и безмолвия.
Я подвергала себя адским мукам, на манер фильма прокручивая в голове все упущенные
возможности и совершённые мною ошибки.
Через неделю после прощания на кладбище до меня дошло, что это всерьез. Только через
неделю. Вечером я позвонила Бенни, пытаясь снова наладить связь. Он не подошел к телефону, и я
поняла, что человек избегает меня.
Тут-то перед глазами и закрутился фильм. Сначала шли кадры того, как Бенни показывает мне
планы переустройства дома. Чем больше я их просматривала, тем больше уясняла себе, что
превратилась в Дональда Дака - гадкого, деятельного Дональда Дака, который все знает лучше всех.
Я говорила: "мы" не должны торопиться и должны приспосабливаться, - а имела в виду, что
приспосабливаться надо ему, Бенни. Я придумывала разные решения, но неизменно исходила из того,
что идти на жертвы должен он (фактически не думала о нем). Я пребывала в полной уверенности, что
раз домогаются меня, выбирать мне. Каких-нибудь две недели назад я не знала, чего хочу и чем
согласна пожертвовать сама. Скорее всего, ничем.
Не зря Инес сказала: "Ты была не похожа на себя. Раньше я тебя такой не видела". Да, я
испытывала необыкновенные чувства, и она - в отличие от меня - уловила это. Теперь мое
увлечение так дало мне по башке, что я две недели просидела на бюллетене.
Я не пропускала учебу или работу по болезни со времен гимназии. Накупив йогурта, хлеба и яиц,
я добрела домой и больше никуда не выходила, все крутила свой фильм. По нескольку раз в день
надевала куртку - и вешала ее обратно в шкаф.
Эти две недели запомнились мне прежде всего перепадами настроений.
Временами меня обуревала злость на Бенни: он ведь тоже, черт бы его побрал, не желает
поступиться ничем из своей жизни! Я, видите ли, должна переехать к нему, чуть ли не сразу бросить
работу, хо
...Закладка в соц.сетях
