Жанр: Любовные романы
Парень с соседней могилы
... что Роберт встретил Первую Настоящую Любовь и готов в лепешку расшибиться
ради Жанетт и будущего ребенка. Теперь они торопятся на курсы подготовки родителей при Центре
материнства... И еще: пускай Мэрта по старой дружбе одолжит им на Новый год машину. Надо
съездить к родителям Жанетт, а они живут за городом.
Роберт болтал с Мэртой по-свойски, по-приятельски - как будто она его кузина или бывшая
одноклассница, а ведь у них был роман, и роман этот растянулся на двенадцать лет (пусть даже с
перерывами).
- Голову на отсечение даю, он воспринимал меня как совершенно постороннего человека! -
сказала Мэрта.
"Разве у тебя мало детей?" - только и спросила она Роберта.
"Тебе этого не понять, Мэрта! - невозмутимо отвечал он. - Ты от детей добровольно
отказалась и не понимаешь, что, встретив главную в своей жизни женщину, мужчина непременно
хочет завести с ней ребенка".
И Мэрта дала ему машину - лишь бы эта парочка поскорее выкатилась из квартиры.
На работу я возвращалась с дрожью в руках.
Через неделю Мэрту выписали. В обеденный перерыв она уже резала в моей кухне лук.
- У меня ощущение статистки в фильме о собственной жизни, - заметила она. - Я все время
присутствую на заднем плане: изображаю толпу, выступаю в поход с ополчением, создаю народный
гул. Однако на переднем плане тоже кто-то есть. Просто я не вижу, кто это.
Теперь она часто выражалась иносказательно, словно грезила наяву... не стыдясь этого и не
вдаваясь в объяснения.
Еще Мэрта сделала очень трогательный жест.
Ей случилось порезать себе палец, и она некоторое время не сводила глаз с раны. Потом взгляд
ее упал на подаренный мне Бенни смешной плакат с влюбленными.
Мэрта подбежала к дальней стене и, взобравшись на диван, приложила палец к лицу женщины -
бережно, ласкательно.
Теперь женщина в раковине плакала кровавыми слезами.
42
Она сказала, что даже не может приехать и вернуть мне машину, потому что должна дежурить у
подруги в больнице. Днем она сидит там, а вечерами работает. Пришлось мне съездить на автобусе в
город и забрать машину самому (ключ Креветка спрятала под крылом). Автомобиль стоял возле ее
дома. Я прошел во двор и задрал голову к окнам. Они были закрыты деревянными жалюзи:
нормальных матерчатых занавесей у нее нет.
К телефону она не подходила, автоответчик не работал.
Пять дней от нее не было ни слуху ни духу. Я начал разгребать документы по поводу фермы,
которые чуть ли не каждый день забивали мне почтовый ящик. Если Креветка когда-нибудь
выберется сюда, то обнаружит груду бумаг, а внизу - мой хладный труп. И тогда она похоронит
меня под межевым знаком и примется выискивать на скамейках новую жертву. Я очень старался
разозлиться на Креветку - злость облегчала боль и служила неплохим снотворным.
Я не знал, то ли она со мной расплевалась, то ли у нее и впрямь веская причина исчезнуть с моего
горизонта. Интересно, а я бы стал так убиваться ради Бенгта-Йорана? Просиживать день за днем у
него в психушке, взяв отпуск и работая по вечерам? Не имея времени даже позвонить Креветке?
Нет, такое и в голове не укладывается. Бенгт-Йоран не может свалиться с душевной болезнью,
потому что у него нет души. Его можно лоботомировать пилой, и никто не заметит разницы. Мы с
ним, конечно, друзья-приятели, только совсем другого разбору, в основном по привычке с детских
лет: заводить себе новых друзей мне, пропади всё пропадом, было недосуг.
А к "нервам" у меня отношение, как у окрестных стариков. "Пристрелили б они первого ихнего
психолога, и не было б никаких проблем", - сказал один. "Нервы" - это что-то несерьезное. На них
всё сваливают отлынщики, которым лень по-настоящему взяться за дело.
Вздумай я рассуждать в таком духе перед Креветкой, она бы мне живо дала по яйцам, повалила
на диван и объяснила, какой я идиот. Уж будьте уверены.
И вдруг она позвонила. Голос звучал напряженно, и я навострил уши:
- Что-нибудь случилось?
- У меня кризис, - только и сказала она.
Неужели Креветка хочет расплеваться со мной прямо сейчас, по телефону? Собери мозги, Бенни!
- Мне в пятницу стукнет тридцать семь, - торопливо залепетал я, боясь, как бы она не
прервала меня. - Может, сходим куда-нибудь отметить? Я понимаю, для шампанского у тебя не тот
настрой, но, может, хотя бы вдарим по пиву? Дата не то чтобы важная, сойдет и так.
А у самого поджилки трясутся.
- Ну, если дата не важная, может, отпразднуем "поммаком" или "пепси"?
Голос у Креветки малость повеселел, и она вызвалась сама организовать торжество и даже
приехать с ночевкой в четверг, чтобы наутро подать мне в постель кофе. На радостях я защебетал,
что твой жаворонок. Ура, она возвращается!
Иногда, сидя на кладбищенской скамейке, я пытаюсь разобраться, когда наступил крах: в мой
день рождения или еще раньше - в тот вечер, когда к нам завалились со жратвой Бенгт-Йоран и
Вайолет? То есть встречаться мы с Креветкой вроде продолжали, но из наших отношений что-то
ушло, нам словно перекрыли кислород.
Поначалу все складывалось хорошо. Накануне дня рождения мы весь вечер болтали чепуху и
хихикали, как в добрые старые времена, и между делом оприходовали бутылку сухого шампанского,
которое Креветка припасла на завтра и которое подозрительно напоминало перебродившую с
дрожжами муравьиную кислоту. В какой-то момент Креветка закрыла дверь на кухню и долго там
возилась, шуршала бумагой, а потом что-то спрятала в платяном шкафу. Заснули мы поздно: я всю
ночь цеплялся за нее, словно был утопающим, а она - единственным спасательным плотом в
пределах видимости.
Утром я, как всегда, проснулся по будильнику и скосил взгляд на Креветку, которая обещала
подать мне кофе.
Она даже не шелохнулась! Я некоторое время повалялся, кусая ногти и размышляя над тем, как
бы ее аккуратненько разбудить. Потом настроил будильник, чтобы он прозвонил еще раз, а сам
одновременно изобразил приступ кашля (получилось очень натурально, почти как у чахоточного).
Креветка и не думала просыпаться. Возможно, все дело в том, что ее работа начинается в десять, а
моя - в шесть.
Опоздав на полчаса к утренней дойке, я заявился в коровник со смешанными чувствами и
отрыжкой после вчерашнего шампанского. И тут все пошло наперекосяк. Из-за моего опоздания
коровы упрямились больше обычного, а одна яловка лягнула меня в ногу. Доить я кончил не в
лучшем настроении.
Вернувшись в дом, я наспех принял душ и осторожно приоткрыл дверь на кухню.
В глаза бросилась бутылка из-под шампанского, где оставалось еще на три пальца кислятины. В
кухне было тихо и пусто. Креветка так и не проснулась.
Если честно, я все равно был ужасно рад, что она тут, в моем доме. Так что сам не знаю, какого
черта я вломился в спальню и начал шумно одеваться, украдкой следя за тем, как себя поведет
Креветка.
- Кажется, попахивает горящим на костре мучеником? - донеслось из мятых простынь. Она
посмотрела на часы, перевела прищуренный взгляд на меня.
- Я ничего не ожидал, - буркнул я.
- Что ты хочешь этим сказать?
Голубые глаза смотрели злобно, белесые ресницы раздраженно моргали. Она вскочила и
принялась напяливать свои изысканные одежки из небелёного хлопка.
- Вот и получай то, чего ожидал: ничего!
Это что ж такое - я еще и виноватый?! Я молча ушел на кухню. Креветка приволоклась следом,
умудряясь даже без тапок сердито топать.
Я сунул кофейник под кран и включил воду. Кран плюнулся одним воздухом. Проклятье! Опять
вышел из строя насос. Надо бежать туда! И скорее вызывать сантехника!
Искоса взглянув на меня, Креветка заковырялась в холодильнике.
- Кофе не будет! - объявил я. - Забастовал насос!
- Значит, будет пиво с тортом! - улыбнулась она.
Я был слишком взвинчен, чтобы заметить перемену в ее настроении. Как эта дурья башка не
соображает? Если на ферме отключилась вода, главная проблема не в кофе, а в том, что остаются без
воды двадцати четыре коровы с приплодом.
- Пиво! Шведские коровы не пьют пива... к тому же у меня нет его в товарных количествах!
Хорошо, что ты здесь, мне нужен подручный, - сказал я, пытаясь несколько смягчить тон. -
Прежде чем звонить сантехнику, попробую починить насос сам. Идем, время не терпит!
Она посмотрела на меня и не сдвинулась с места. Я уже оделся для улицы.
- А ты накинь это! - велел я, бросая ей свою кожаную куртку. - На ноги возьми в шкафу
материны сапоги. Чего ждешь?
- Я ничего не жду! - просипела она. - Но меня ждет моя работа! Придется тебе поискать
другого батрака!
Больше говорить было не о чем. Я помчался на водокачку и чуть погодя услышал, как Креветка
заводит во дворе машину.
Вне себя от ярости, я провозился с насосом часа два, но у меня ничего не вышло - без
помощника я был как без рук. Я вернулся в дом и вызвал сантехника. На кухонном столе лежало чтото
вроде свиной колбасы, а на блюде - что-то вроде коровьей лепехи. При ближайшем
рассмотрении выяснилось: это мясной рулет и неудавшийся шоколадный торт. Рядом лежала
записка:
"Бенни! Мы с тобой два идиота. Ешь торт и вкалывай, сколько тебе заблагорассудится, но,
пожалуйста, не позже полседьмого приезжай ко мне. Если можно, не в комбинезоне для хлева,
потому что я хочу отпраздновать твой день рождения, выведя тебя в свет".
Я даже не обрадовался - такой я был уставший. "Если сейчас лягу, может, удастся пару часов
покемарить", - мелькнуло в голове. Я загрузился тортом с рулетом и плюхнулся на диван. Только
успел задрыхнуть, как со двора донеслись гудки приехавшего сантехника. Ну вот, совершенно не
отдохнувши, опять бежать. Починка насоса заняла несколько часов, тем временем пора было снова
доить.
В половине седьмого я - чуть живой, но принарядившийся и аккуратно причесанный - заполз
в машину. Шоколадный торт что-то не поделил в животе с рулетом: больше я съесть ничего не успел.
Хорошо бы она свела меня в какую-нибудь ресторацию, где подают хороший бифштекс! - подумал
я. Желательно под соусом "бернэз", ням-ням!...
По-моему, недосып и голод как нельзя лучше объясняют дальнейшее развитие событий в тот
вечер.
Я протянула тебе сокровище троллей
а оно обернулось засохшей листвой
и ты удивленно воззрился на мою довольную физиономию
Нет, я вовсе не забыла Бенни, пока сидела в больнице у Мэрты. Просто я отодвинула его на
задний план: с меня и так хватало...
Мне не раз хотелось во всех подробностях рассказать про него Мэрте - я ведь много лет
изливала ей душу, и это помогало разобраться в вещах, с которыми я не справлялась в одиночку. Но
теперь время было неподходящее. К тому же при одной мысли об этом засранце Робертино мне
хотелось перевешать всех мужиков. В те дни моя жизнь как бы застыла на месте. Я дежурила у
Мэрты, работала и спала. И еще думала. Можете меня не разубеждать: депрессия - штука заразная.
Наконец я собралась позвонить Бенни. И пробудилась от печального полузабытья, когда он
рассказал о своем дне рождения, невольно напомнив мне, как сам он постарался отметить мой. Я
прошлась по центру и купила шампанское, розы и целый мясной рулет (Бенни его обожает). После
долгих колебаний я заглянула в магазин спецодежды и купила комбинезон. Комбинезон
предназначался мне, но Бенни ведь сообразит, что это тоже подарок ему. Да-да, я созрела для того,
чтобы иногда (по мере возможности) проявлять Солидарность и, выбираясь из теплой берлоги,
помогать с фермой. А еще я купила два билета на "Риголетто": в городе как раз гастролировала
оперная труппа. "Риголетто" - моя самая любимая опера, перед ней не устоит никто. Так мне, во
всяком случае, казалось, когда я взвешивала "за" и "против". Кроме всего прочего, я хотела добиться
некоего равновесия, противопоставив комбинезону что-то более серьезное - театральный спектакль.
У Бенни я спрятала комбинезон в шкаф и быстренько сварганила торт из пакетика, про который
могу сказать одно: он получился не совсем такой, как на картинке. Утром я собиралась спеть Бенни
деньрожденную песенку, представ перед ним одетой в комбинезон - с кофе, тортом и билетами в
руках. Розы я, чтоб не завяли, поставила в сенях. Мы открыли шампанское и залегли на диване,
прижавшись друг к другу в позе младенцев. Ночь прошла великолепно: Бенни казался мне сиамским
близнецом. Раньше я и не думала, что можно ощущать такую близость с человеком без общей
системы кровообращения.
А потом я проспала.
Уже неприятно. Мне стало стыдно, как только я это сообразила. Бенни шуровал чем-то в
комнате, стараясь держаться ко мне спиной, и на этой спине крупными буквами было написано: "У
меня сегодня День Рождения, а надо Вкалывать, хотя Некоторым можно дрыхнуть без задних ног!" И
- шрифтом помельче: "Мне даже не подали кофе в постель!"
- В любом случае я ничего от тебя не ждал! - сказал он, и я вдруг дико разозлилась. Очень
трудно с сиамских близнецов перестроиться на ощущение стыда и позора. "Вот ничего и не
получишь!" - прошипела я, имея в виду и комбинезон, и осознание важности его дела, и мое
желание помогать ему. В кухне я, правда, немного успокоилась и решила вынуть из холодильника
торт. Но тут Бенни, тыча мне в нос своей курткой, велел идти к нему в подручные, а потом и вовсе
смутил меня, со смехом объявив, что коровы не пьют пива.
Когда он вышел, я швырнула комбинезон в машину, выкинула розы, которые ночью,
естественно, замерзли, и села в кухне за стол - отдышаться. В конце концов я накропала Бенни
записку: надо было как-то выпутываться из постыдной ситуации.
Бенни заявился только в четверть восьмого, с прилизанными волосами и робкой улыбкой.
Вообще-то я планирована сначала накормить его, а заодно обсудить кое-какие важные для нас
вопросы, иными словами, подготовить почву для восприятия "Риголетто"... но времени на еду уже не
оставалось. Мы ринулись в театр, и не успела я бросить Бенни "Поздравляю!", как заиграли
увертюру. Он кивнул и скосил глаза на программку, пытаясь разглядеть ее в темноте.
Я люблю не все оперы. Например, сюжет "Летучей мыши"* кажется мне столь нелепым, что я
никогда не заставлю себя высидеть целый спектакль, в крайнем случае послушаю дома на диске.
"Риголетто" же - опера с подлинными страстями, и посвящена она виновности и невиновности,
любви наперекор здравому смыслу и проч., а великолепная музыка Верди, можно сказать, возносит
тебя к небесам. В тот вечер Джильда с ее роковым любовным влечением стала для меня Мэртой,
которая до сих пор оцепенело сидит в психушке. В заключительной сцене, где Джильда жертвует
собой ради герцога, а тот в это время смеется с другой возлюбленной, я до боли сжала кулаки и
разревелась. Когда зажегся свет, я торопливо утирала сопли, очень надеясь, что Бенни не осудит мои
слезы. Оказывается, я волновалась напрасно. Он крепко спал, слегка развернувшись и привалившись
боком к спинке кресла. И похрапывал. Крайне эстетично, особенно учитывая открытый рот. Я минут
десять расталкивала Бенни и приводила его в чувство - на глазах у всех.
* Строго говоря, это произведение Иоганна Штрауса считается не оперой, а опереттой.
На этом вечерние развлечения завершились. Мы молча дошли до машины, и я даже не
предложила Бенни остаться на ночь: завтра ему было вставать в шесть.
Около машины он, смущенно улыбаясь, погладил меня по щеке - изуродованной рукой.
- Ну что, квиты? - спросил Бенни.
Я не удержалась и поцеловала его пустые костяшки.
Ясно же, что ничего путного из наших отношений не выйдет. Ни за что на свете.
И помехой тому не только усадьба. Представляю себе картинку: выжатый, как лимон, я
вваливаюсь вечером домой (к примеру, после сенокоса), а там меня ждет не дождется Креветка... с
билетами в оперу. Не куда-нибудь, а в оперу! Да я все первое действие боялся одного: как бы урчанье
у меня в животе не заглушило этого борова со шпагой, который был горластее пастуха, скликающего
на выпасе коров. Креветке радоваться надо, что я в конце концов задрых. Неспящий я мог бы
опозорить ее куда больше. Например, во всеуслышанье сказать, что думаю обо всей этой дребедени.
А она вовсе не радовалась. Я же видел.
У нас с ней разные мнения чуть ли не обо всем. Политические темы мы нынче аккуратно
обходим. Хорошо помню нашу первую стычку. Началось с того, что я показал ей в газете забавное
(на мой взгляд) письмо от читателя, а кончилось тем, что она обозвала меня фашистом и заснула,
отвернувшись к стене. И таких случаев было навалом. Теперь мы смущенно отводим глаза, если
слышим по телевизору что-то, о чем наверняка возникнут разногласия.
Мы явно родились под несовместимыми знаками зодиака. Так, во всяком случае, сказала бы
тетка Астрид, которая в это верила. У нас с матерью ее настоятельные рекомендации, как себя вести,
когда Юпитер проходит по асценденте, вызывали усмешку. А однажды мне попалась в газете заметка
о том, что все современные гороскопы ошибочны, потому что на протяжении веков календарь,
который лежал в основе астрологии в римскую эпоху, сдвинулся более чем на месяц. Тетка Астрид
пришла в такое отчаяние, что мы даже устыдились. Она представляла себя красивым, добродушным
Тельцом и настолько вжилась в этот образ, что никак не могла примириться с Рыбами.
Креветка тоже читает гороскопы, но чаще чтобы уязвить меня. "Если б ты родился двумя днями
раньше, то был бы натурой мечтательной и интересующейся искусством, эпикурейцем, который
живет сегодняшним днем и не думает о завтрашнем", - раздраженно сказала однажды она, заглянув
в предыдущий гороскоп. Судя по ее тону, я бы тогда котировался выше. "Мечтательные фермеры,
живущие сегодняшним днем, разоряются или попадают под трактор", - пробормотал я.
На самом деле, возможно, только гороскопом и объясняется наша тяга друг к другу, которой мы
яростно противимся - по крайней мере, в последнее время. Хорошо бы поручить гадалке
разобраться во всем этом. Может, виновато транзитное пребывание Венеры в двенадцатом доме
одновременно с Марсом... или еще какая хреновина? Может, если изменить расположение этих
кругов и линий, то когда-нибудь вздохнешь свободно, перестанешь сохнуть по худым бледным
креветкам и рванешь к счастью с окончившей школу домоводства, мускулистой девицей из службы
подмены? А Креветка могла бы успокоить свое сердце бородатым хмырем, у которого двадцать
книжных полок и которому дают отпуск на все лето...
Мы продолжаем встречаться и после злополучного дня рождения, но оба держимся настороже и
стараемся нагромоздить перед другим возможно больше препятствий.
- Я не могу взять отпуск летом, а если б и вырвался на пару дней в сентябре, то хотел бы
порыбачить на Лофотенах, - жизнерадостно говорю я. - Тебя это вряд ли устроит, правда?
- Нет уж! Я предпочитаю авангардистский театральный фестиваль в Авиньоне! В июле! -
выставляет контрпредложение она. И прибавляет: - Спектакли идут по-французски.
Мы пытаемся убедить самих себя и друг друга, что с вечеринки надо сваливать, пока еще весело,
- иначе ничем хорошим дело не кончится. Я совершенно не хочу причинять Креветке боль, мне
легче отрубить себе оставшиеся пальцы.
По-моему, она этого не понимает. Я, например, не выношу, когда она начинает перечислять все
гадости, которые этот Роберт подстраивал ее подруге Мэрте. А Креветка в последнее время ни о чем
больше не говорит. И стоит ей сесть на любимого конька, как я чувствую себя виноватым, потому
что мне чудится в ее голосе что-то вроде: "Вы, мужики, все такие". Иногда я позволяю себе реплику
типа: "Может, она его довела...", и тогда Креветка начинает рвать и метать. "Но я же не Роберт! -
пытаюсь вставить я. - Ты считаешь мужчин эгоистами, норовящими только попользоваться
женщиной. Значит, раз я мужчина, то должен брать на себя вину за всё, что творят другие мужики? А
ты берешь на себя вину за весь обман, который допускали белые в отношении других рас? Ты ведь
тоже белая!"
Она вовсе не ставила меня в один ряд с Робертом, говорит Креветка, и не знает, почему я считаю
нужным защищать его. Потом добавляет: спасибо, что он хоть не бил Мэрту... И я опять чувствую
себя виноватым - за всех мужей, которые бьют своих жен. Ни к чему хорошему такие перепалки не
ведут.
После них остается заминированное поле (заминированное всем сказанным и тем более не
сказанным), а это мешает нашим играм, с которыми у нас поначалу был полный ажур.
Конечно, если быть честным с самим собой, моя главная проблема в другом. (Я по-настоящему
осознал ее только после смерти матери.)
Мне нужна женщина, которая создала бы подобие домашнего очага. Так и быть, она может
разогревать покупные тефтели и печь торт из пакета, может вешать вместо гардин деревяшки и
покупать одежду вроде той, в какую тебя обряжает больница или другое государственное
учреждение... но она должна быть заботливой, должна что-то предпринимать, чтобы я наконец
почувствовал себя дома уютно. Креветка, ясное дело, сказала бы, что я могу сам покупать себе
тефтели, а носильных вещей у меня хватает, голый не хожу; но ведь я давно живу по принципу "нос
вытащил, хвост увяз": напихиваюсь едой, чтобы не помереть с голоду, одеваюсь, чтобы не забрали в
полицию.
Скоро можно будет не волноваться, что я потеряю усадьбу и окажусь в общежитии (если не в
ночлежке). У меня уже и так не лучше, чем в ночлежке, пропади все пропадом! Я даже не знаю, с
какой стороны взяться за этот чертов уют. Думаю, я бы обошелся без постельных радостей
(обходился же, и подолгу), однако стать бездомным в собственной усадьбе, прямо скажем, невесело.
А Креветка, видать, не хочет мне помочь. Или не может.
У меня нет топора чтобы сварить из него кашу
Только щипцы
и пригоршня кривых скрепок
Жизнь все больше распадалась на две неравные части. Мы проводили Инес Лундмарк на
досрочную пенсию, и ее детский отдел окончательно перешел под мое начало. Я с головой окунулась
в работу: готовила неделю детского театра, организовала местных художников на то, чтобы они
иллюстрировали с детьми сказки, и попыталась склонить местных политиков к более активной
поддержке новых проектов в области культуры (в результате чего едва не оказалась в списках
кандидатов от одной из партий). По-моему, я приобрела репутацию человека, не только полного
замыслов, но и умеющего воплощать их. Меня посылали на семинары и ярмарки, и я чуть не
добилась от наиболее влиятельного человека в муниципалитете выделения денег на фестиваль
детских фильмов. Потом, впрочем, выяснилось, что высокого чиновника соблазнял не фестиваль. Он
предложил мне съездить с ним на выходные в Польшу, где намечался кинофестиваль для детей, и
секретарша начальника позвонила уточнить, действительно ли я согласна жить с ним в двойном
номере. Тут у меня раскрылись глаза на его дружеские объятия и обращения типа "милочка" и
"лапочка". Когда я предъявила ему претензии, он сначала отговорился тем, что хотел сэкономить
муниципальные деньги, - мы, дескать, люди современные... Потом сказан, что секретарша
неправильно его поняла и вообще никуда не годный работник и ее надо уволить по сокращению
штатов. А потом наши дети остались без фестиваля.
Разумеется, я не могла принять против бонзы официальные меры, все равно бы не вышло ничего,
кроме неприятностей секретарше. К таким господам чаще всего не подкопаешься, им обеспечено
алиби. Впрочем, я не уверена, что он пытался лишь организовать себе небольшое приключение за
казенный счет: случалось, он звонил мне по вечерам, сопел в трубку, плакался или нес околесицу. Я
рассказала об этом Бенни, и он вызвался наклеить себе усы и под чужим именем устроиться на
работу в муниципалитет. В кои-то веки мне удалось заинтересовать Бенни своими делами: думаю, он
малость приревновал.
Самое страшное было не то, что этот муниципальный бонза положил на меня глаз, и даже не то,
что задуманный мной фестиваль не состоялся. Я давно стараюсь, имея дело с мужчинами, не
включать свое обаяние на полную катушку: непонятно почему многие из них падки на таких, как я.
Сначала им кажется, что я очень хрупкая, а когда выясняется, что, возможно, они ошиблись, я
становлюсь для них загадкой, которую непременно надо разгадать. Все это мы уже проходили.
Так вот, самое страшное было то, что в моей библиотеке работает жена этого бонзы. Она,
понятно, ничего не знала - впрочем, что тут было знать? - и по-прежнему щебетала в комнате
отдыха о том, что я слышу от нее много лет подряд:
- Теперь, когда дети выросли и уехали от нас, мы со Стеном наконец-то можем пожить в свое
удовольствие! Если бы ему дали отпуск, мы бы отметили годовщину свадьбы вторым медовым
месяцем на Мадейре!
Мы со Стеном то, мы со Стеном сё... А вечером Стен опять звонил мне и что-то гнусавил в
трубку.
В обеденный перерыв в нашей комнате отдыха незримо присутствовало довольно много мужей.
Больше всех жаловалась на своего Лилиан:
- ...вернешься с работы, отстояв десять часов на ногах, а он как ни в чем не бывало читает
вечернюю газету, развернув ее на кухонном столе поверх яичной скорлупы и оставшихся от завтрака
грязных тарелок... и тут же спрашивает, что будет на ужин. Еще его постоянно надо утешать: то он не
выиграл в тотализатор, то его кто-то обидел на работе, то он начал лысеть. Самое спокойное время у
нас, когда он болеет, тут он закрывается в спальне и жалобно стонет, а мы с детьми можем хоть чтонибудь
делать по-своему...
- Подумать только!... Стен никогда не позволяет себе ничего подобного! Он безумно
деликатный, даже завтракает сплошь и рядом на работе...
Разговоры в этом духе наши кумушки могли вести без конца, чем сильно давили мне на психику.
Ведь я уверена, что в свое время их тянуло к мужьям не меньше, чем меня сейчас тянет к Бенни. А я
не маленькая и не стану внушать себе: "Мы до такого не докатимся...", тем более при уже возникших
неладах...
В общем, жизнь моя распалась на две части: трудная, но увлекательная работа, на которую
уходило все дневное время, и остаток дня, который я все чаще посвящала раздумьям.
О Стене. О муже Лилиан. О Робертино. Об Эрьяне.
И о Бенни...
Какую цену я готова заплатить? Чего по крупному счету хочу?
Спросить об этом я могла только у одного человека. И я пошла к ней.
...Закладка в соц.сетях
