Жанр: Любовные романы
Парень с соседней могилы
..., она завела подробнейший отчет о работе, чем отняла у начальника полдня.
- Мой вопрос вогнал ее в краску, - доложил Улоф. - Фру Лундмарк сбегала за своей
амбарной книгой и принялась досконально описывать разработанную ею систему отбраковки
литературы. Пришлось сослаться на то, что я тороплюсь к зубному. Как, скажите на милость,
заставить ее перейти от амбарной книги к "Виндам"?
Деятельность библиотеки в отсутствие фру Лундмарк нисколько не пострадала. Отдел детской и
юношеской литературы я теперь и так нередко веду сама; более того, я чрезвычайно благодарна, что
она дала мне карт-бланш. Нет, это слишком деликатный способ обрисовать ситуацию. На самом деле
я считаю себя гораздо компетентнее госпожи Лундмарк и была бы крайне недовольна, если б та
попыталась вмешиваться в мои дела. Для меня она стала всего лишь не самым нужным предметом
обстановки, от которого мы можем при первом же списании избавиться.
Я позвонила ей домой. Автоответчик сообщил мне, что я попала к Инеc Лундмарк, которая в
настоящее время не может подойти к телефону.
- Инес, Инес! Это я, Дезире! - прокричала я на случай, если она рядом с телефоном и все-таки
ответит, но я даже не представляла себе комнату, в которой эхом отзывался мой голос, и не знала, на
"ты" мы с фру Лундмарк или на "вы" (не говоря о том, что я только что впервые услышала ее имя).
Честно признаться, я не из тех, кто привык ложиться костьми ради других. В нашем коллективе
скорее Лилиан начала бы заламывать руки и причитать: "Мы должны что-то сделать!", причем все
бы сразу поняли, что "мы" означает нас, остальных. Решать же проблему взялась бы Бритт-Мари,
мать пятерых детей, у которой времени меньше, чем у нас всех, вместе взятых.
На сей раз, однако, меня задело то, что, когда фру Лундмарк (Инес. Инес?) попыталась
добросовестно объяснить Улофу свою систему, он отделался от нее под предлогом зубного врача. Я
почувствовала укол в сердце. Нет, скорее разлитие желчи. В общем, мне стало не по себе.
Я попросила Улофа отпустить меня с работы, чтобы сходить к фру Лундмарк. Поскольку она не
сообщила о болезни, он не знал, на кого бы скинуть эту проблему, а потому мгновенно согласился... и
вздохнул с облегчением. Я пошла.
Фру Лундмарк снимала квартиру в большом, некогда роскошном доме темного, словно
закопченного, кирпича. Внутри подъезд был отделан под мрамор, по бокам лестницы располагались
ниши - очевидно, раньше в них стояли статуэтки. Теперь пустые углубления были исписаны
аэрозолем английскими ругательствами.
Темно-коричневую полированную дверь фру Лундмарк открыла на первый же звонок. Правда,
оставив цепочку. При виде коллеги она почти без колебаний сняла ее и пропустила меня в прихожую.
- Здравствуй, Инес! - с натянутой улыбкой сказала я. - Как дела? Мы начали о тебе
беспокоиться!
Она что-то пробормотала в ответ и нерешительным жестом пригласила меня в гостиную. Следом
за хозяйкой я вошла в большую холодную комнату, вдоль двух стен которой выстроились архивные
шкафы.
- Ты что... живешь одна? - спросила я. Это был не самый удачный способ поинтересоваться:
"А куда ты девала господина Лундмарка?"
- С шестидесятых годов незамужним женщинам тоже позволено именоваться "фру", -
ответила она, выпятив вперед подбородок. - Кажется, пример подала "Дагенс нюхетер". А может
быть, система здравоохранения... чтобы оградить от неудобств матерей-одиночек.
Что было сказать на это? Что в библиотеке никого не колышет, фру она или фрекен?
- Я плохо себя чувствую, - продолжала она. - Уж вы меня извините. Надеюсь, скоро пройдет.
"Уж вы меня извините?" А где звонок на работу с сообщением, что ты заболела, где бюллетень
или справка от врача? Насколько мне известно, фру Лундмарк никогда раньше не болела. Может, она
не знает, что нельзя просто посидеть несколько дней дома, а потом извиниться? Впрочем, я пришла
сюда не как представитель администрации.
Мы помолчали.
- А что у тебя в архиве? - наобум осведомилась я.
Она некоторое время смотрела в окно, на котором висели жалюзи образца 50-х годов, с
пластинками попеременно белого и выгоревшего бирюзового цветов.
- Ты милая девочка... гораздо более милая, чем сама себя считаешь, - наконец ответила фру
Лундмарк. - Так что, если хочешь, покажу.
И она показала.
Спустя два часа я, спотыкаясь на каждом шагу и чуть не плача, спустилась по обшарпанным
ступеням ее гулкой каменной лестницы. Мне позарез надо было с кем-то поговорить, и на этот раз
желательно не с Мэртой: она была слишком наслышана о завидной регулярности, с которой у фру
Лундмарк действует желудок. Я нашла телефонную будку и позвонила Бенни.
26
Одна из моих голландок за последние недели совсем обезножела. Копыта с левой стороны
отросли не хуже, чем у диснеевской коровы. Боюсь, копытная гниль пошла. Меня начинает грызть
совесть при одной мысли о том, что копыта разъедаются гнилью, потому что скотина стоит в дерьме.
Отец всегда следил за тем, чтоб копыта были ухожены, и, когда их приходили обрабатывать, я
подхватывал дела, ждавшие отца в других местах. А кто будет подхватывать мои дела? Вспахивая
землю под яровые, я каждый Божий день напоминал себе позвонить копытному мастеру, но ведь
надо было выкроить время помогать ему... Одно могу сказать твердо: если у тебя в голове бродят
посторонние мысли, работа не ладится. Так что пускай эта Дезире имеет в виду: из-за ее
каникулярной улыбки у меня охромела лучшая корова.
Наконец я выловил коровьего педикюрщика, он с утречка приехал, и мы взялись за дело. Через
несколько часов, когда мы зашли в дом выпить кофе, позвонила Креветка. Я закрыл дверь на кухню,
приготовившись говорить вещи, не предназначенные для ушей мастера. Но оказалось, она звонит не
болтать по телефону.
- Мне нужно приехать и срочно с тобой поговорить! - сквозь слезы выдавила она. - Когда
следующий автобус?
У меня по хребту побежали мурашки. Видно, настал решающий час. Теперь она выложит все, что
думает, и расплюется со мной, после чего мне останется посвящать свои дни исключительно копытам
голландок. Жизнь снова потечет под девизом: "Труба зовет везти свой воз - без отдыху и сроку".
Раз уж я стою в прихожей перед зеркалом, не мешает поглядеть на себя. Замызганная вязаная
шапка, когда-то оранжевая с коричневым. Из-под нее торчат похожие на рваную паклю волосы,
незаметно для меня сильно поредевшие. Неужели это я? Когда я в последний раз смотрелся в
зеркало? И ей еще не лень тащиться сюда, чтобы лично поставить меня в известность о разрыве?
Клевая девка!
Я безучастно сообщил ей расписание и поволокся заканчивать с копытами. Потом была дойка, и
только я собрался возить силос, как появилась Креветка: руки в карманах, берет с грибами надвинут
по самые брови. Она осторожно влезла на возвышение, куда подаются корма, и двинулась с дальнего
конца хлева ко мне, шарахаясь в сторону, стоило какой-нибудь корове мотнуть головой. Я поставил
тачку и ждал Креветку на месте - сам весь напряженный, как натянутый лук.
Она подошла... и обняла меня, прижалась щекой к грязному комбинезону.
- Ты такой обычный и нормальный. И на тебе кошмарная шапка! - сказала она.
Но тон ее ни капельки не соответствовал словам. Казалось, она произнесла: "Слышишь,
любимый? Это звучит наша песня!"
Голову даю на отсечение, в коровнике мгновенно посветлело. Так бывает летом, когда
выключишь сеносушилку и лампочки вдруг вспыхнут куда ярче прежнего. И ты задним числом
понимаешь: вот как, оказывается, может быть светло!
Нет, она приехала не порвать со мной.
Мы пошли в дом, заварили чай и достали из морозилки то, что осталось от булочек с корицей,
которые я купил для копытных дел мастера. И Креветка рассказала про свою сотрудницу,
отказавшуюся участвовать в свистопляске жизни.
Я выросла из своей жизни
наверное пора завести новую одежку
пусть даже с чужого плеча
Свои архивные шкафы Инес приобрела по случаю, когда в 70-х расформировали стоявший в
городе полк. Двадцать лет она собирала материалы и распределяла папки по шкафам.
На первых порах это были сведения о ее предках до седьмого колена. Как я понимаю, начала она
с изучения собственного рода.
Но зачем ограничиваться людьми, давно сошедшими в могилу?
И она принялась собирать досье на коллег, соседей, бывших одноклассников. Друзей она не
имела.
- Мне совершенно не хотелось заводить их, - сухо пояснила Инес. - Дружеские отношения
требуют взаимности и сильно усложняют жизнь. Ты не чувствуешь себя свободным.
У нее были досье на кассиршу из ближайшего "Консума", на домоуправителя, на почтальона.
Правда, весьма скудные.
- Сведения о них собирать очень трудно, - извиняющимся голосом сказала Инес. - Иногда я
беру данные с их домашних страничек в Интернете, иногда основываюсь на собственных
наблюдениях. В гости я ни к кому не хожу.
- На собственных наблюдениях? - переспросила я.
Она довольно улыбнулась:
- А ты разве не замечала?
Не замечала? Что я должна была замечать?
- Нет-нет, я ни за кем не шпионю, - продолжала Инес. - Мне совершенно не интересно
вмешиваться в чужую жизнь, я не хочу никому ни вредить, ни помогать. И не собираюсь никак
использовать накопленные сведения. Впрочем, для большинства людей они не представляют ни
малейшего интереса. Тем не менее я договорилась с одним адвокатом, что в случае моей кончины он
уничтожит весь архив, не читая. А твое досье я сейчас покажу.
Она выдвинула из шкафа металлический ящик с надписью "Коллеги" и извлекла оттуда папку.
Папка оказалась весьма объемистой.
- Садись! - рявкнула Инес, словно я была непонятливой собакой. И раскрыла папку на столе.
В досье оказалось несколько черно-белых снимков: я в библиотеке, на улице, у себя на балконе
(последний был явно сделан снизу, с другой стороны улицы). На библиотечных фотографиях
проступало сильное зерно - очевидно, меня щелкнули тайком, издали, и отпечатки сильно
увеличили.
- Я устроила в ванной фотолабораторию, - похвасталась Инес.
Еще в папке лежало доведенное до сегодняшнего дня расписание моих дежурств. Еще там были
циркуляры, протоколы профсоюзных собраний и информационные письма, которые я рассылала за
своей подписью. Еще там была тетрадочка с надписью "Одежда", где Инес совершенно верно
указала мои любимые цвета и ткани, а также изредка записывала, в чем я была одета по разным
случаям: "Рождественская вечеринка - красная юбка в складку, кардиган, блузка с удлиненным
воротом" или "15 мая - синий пиджак, великоват. Умершего супруга?" Еще там были список
библиотечных книг, которые я брала домой, и несколько чеков из ближайшего продуктового
магазина.
- Чеки тоже твои, - сказала она. - Тебе неприятно, что я без твоего ведома делала снимки и
подбирала за тобой магазинные чеки?
Я не взялась бы утверждать обратное, тем более что она, склонив головку набок, глядела на меня
- непостижимая, как воробей, которого сейчас напоминала.
В папке нашелся и белый носовой платок со знакомым запахом. Инес покраснела.
- Да, и платок твой! Обычно я не присваиваю чужих вещей, но тут мне захотелось сохранить
твои духи. Я угадала, что это "Этернити" Кельвина Клайна? Пришлось перенюхать весь
парфюмерный отдел "Домуса".
- Но неужели эти сведения пропадают зря? Неужели ты собираешь их из любви к искусству?
Может, ты пишешь роман?
Последняя мысль пришла ко мне в голову только что. Я где-то читала про писателей, для
которых это привычный метод работы.
- Вот уж нет! - раздраженно отвечала Инес. - Романов и без меня хватает. Зато я иногда...
примериваю на себя ваши жизни. Мы же примериваем в магазине одежду, даже если точно ее не
купим, потому что нам хочется взглянуть, как мы будем выглядеть в обновке! Я могу, например,
сесть и притвориться тобой: будний день, ты сидишь у себя на балконе (в старой куртке и берете с
грибами) и жуешь хрустящие хлебцы, которые чуть ли не каждый день покупаешь в магазине. Я
закрываю глаза, и вижу себя с прямыми светлыми волосами, и чувствую себя молодой, мне едва за
тридцать. Понятно, что я готовлюсь заранее. В последний раз я, купила такие же хлебцы, "Финн
крисп"... и едва не соблазнилась купить пробный пузырек "Этернити"! Я сижу на балконе и думаю о
том, что мне завтра надеть: зеленую юбку или джинсы со свитером? Куда мне пойти в перерыв:
обедать с подругой или все-таки на кладбище? И я начинаю думать о своем покойном муже... Я ведь
часто видела, как он заходил за тобой в библиотеку!... Но я не вживаюсь по-настоящему, твои
подлинные чувства меня не волнуют.
- Моя папка довольно толстая, - говорю я. - Скажем, про Лилиан у тебя гораздо меньше
материалов.
- Она мне малоинтересна. Тут в основном чисто поверхностные наблюдения. Когда я влезаю в
чью-нибудь шкуру, взгляд невольно задерживается и на Лилиан. Кстати, ей тоже надо покупать
подарки ко дню рождения!
Ну конечно, подарки! Теперь ясно, почему Инес лучше всех знает, что кому дарить!
- Зато ты всегда привлекала мой интерес, - продолжает она. - Ты вроде меня: не столько
участвуешь в событиях, сколько наблюдаешь за другими их участниками. Просто у тебя нет терпения
собирать все подмеченное тобой, создавая архив. Возможно, ты к этому еще придешь.
Сама она проявляла со мной чудеса терпения, ну вылитая учительница начальных классов,
говорящая: "Не волнуйся, дружок, когда-нибудь и ты станешь ку-ку!" Но действительно ли Инес куку?
- А ты могла бы рассказать о моей жизни что-нибудь, чего я не знаю? - вдруг спросила я.
- Конечно. Но не расскажу. Это будет нечестно... а может быть, и опасно... Знаешь, как бывает в
научной фантастике: стоит изменить сущий пустяк в прошлом - и все настоящее летит кувырком.
Не уверена, что поступаю правильно. Но уверена, что лишь примеряю твою жизнь, играю в нее. От
этого она не изнашивается!
Один финский ученый как-то сказал: "нормальный" - это человек, которого еще плохо
обследовали. Почему архивировать чужие жизни - занятие более сумасшедшее, чем наблюдать за
птицами? Инес не безумнее меня, и ее не назовешь озлобленной или сентиментальной. Скорее
практичной, разумной... даже поэтичной.
- А насчет твоего нового увлечения я пока не разобралась, - прибавила Инес. - Либо он
совсем не для тебя, либо единственный возможный вариант.
- Бенни? Кстати, Инес, как мне быть с ним?
- Нет уж, будь добра, уволь меня от давания советов!
Примерно тогда же, когда она выбралась ко мне рассказать о своей сотруднице, в Креветке
произошел некий сдвиг: она стала раскрывать глаза чаще, чем рот. (Не знаю, как это лучше
выразить.)
Болтала она всегда без умолку. И я не возражал против этого после тишины, в которой прожил не
один месяц. Мне в основном нравилась эта болтовня - я считал ее интересной, занятной... в конце
концов, просто милой. Но время от времени задумывался: а может ли Креветка воспринимать и
чувствовать что-либо, не пропуская свой опыт через слова? Казалось, это ее способ восприятия
действительности. Как пенсионеры с плохими зубами могут есть только пищу, провернутую через
мясорубку, так и ей нужно все выразить словесно.
Бывают люди, которые воспринимают жизнь через фотоаппарат. Однажды летом (я еще был
маленький) мы ездили на три дня в Гётеборг - с родителями и материной двоюродной сестрой
Биргиттой. Так Биргитта щелкала все подряд: Ботанический сад, порт, парк аттракционов
"Лисеберг", трамваи, экскурсионные катера... Она как бы ни от чего не получала удовольствия, если
не могла запечатлеть это на пленку. А зимой она приехала к нам в гости, и мы стали вспоминать
Гётеборг, смотреть ее фотоальбом, и тут выяснилось, что она не помнит ничегошеньки из не
попавшего ей в кадр... даже свихнутого официанта из гостиничного ресторана, хотя этот официант то
и дело показывал, как умеет шевелить ушами. Для Биргитты затерять отснятую пленку должно быть
форменной трагедией. Все равно что утратить несколько месяцев жизни. Кстати, фотографии у нее
получались не ахти какие.
Креветка из той же оперы. Ей позарез надо обо всем порассуждать. И меня это травмировало
только в одном случае: в постели. Потому что, сводя меня с ума ласками, Креветка могла
одновременно о чем-нибудь говорить. Иногда как раз о том, чем мы с ней занимались, смущая меня
разглагольствованиями типа: "Гм... интересно, мой локоть всегда относился к эрогенным зонам или
он так реагирует только на тебя?.. А ты знал, что герцогиня Неверская нарисовала схему своего
живота и прочих частей, чтобы любовникам было легче удовлетворять ее?"
Вот такие она выдавала пенки. Я же от растерянности вовсе не знал, что сказать.
И так продолжалось до того самого вечера, когда она привалила ко мне после тетки с архивными
шкафами. Поначалу Креветка вроде даже не была настроена на игры, хотя приехала с ночевкой.
Разделась, легла на кровать и вперилась в потолок - все молчком. А коль скоро для меня до сих пор
каждый ее приезд вроде рождественского подарка, я, понятное дело, не сумел держать руки в узде.
Иногда мне кажется, что я пытаюсь изучить и запомнить ее тело, как будто оно вот-вот исчезнет.
Я хорошо знаю ямочки возле ключиц, прямые пальцы на ногах, родинку под левой грудью, светлый
пушок на руках... В жмурки я бы ее не спутал ни с кем... если б мы играли голышом. Мне кажется, я
бы узнал ее по одному только чуть вздернутому носу. Забавно, что она считает себя невзрачной. Сам
я понятия не имею, красивая она или нет. Для меня это не важно. Главное, пускай остается такой,
какая есть.
В тот вечер она не произносила ни слова. И я не был уверен, можно ли перейти от телячьих
нежностей к чему-то более серьезному: обычно она сама намекает, когда пора. И вдруг она глубоко
вздохнула, опрокинула меня на спину, сложила мне руки на груди, чтоб не рыпался, и так же молча
принялась сама играть со мной в жмурки.
Говорят, одинокие люди ходят в парикмахерскую, к зубному врачу или делать педикюр безо
всякой надобности, только чтобы почувствовать чужое прикосновение. Креветка никогда еще не
прикасалась ко мне так, как в тот вечер... причем она даже не трогала эрогенные зоны... Во всяком
случае, очень долго дело было вовсе не в них. Я чуть не плакал. А уж она плакала точно: ее слезы
капали мне на руку. Когда я попытался что-то сказать, Креветка приложила палец к моим губам.
- Тссс, я примеряю на себя новую жизнь! - сказала она.
Не знаю, что она имела в виду, но в тот миг я, как бывает во сне, посчитал ее слова само собой
разумеющимися.
Лаская меня твои руки порождают
мои плечи и груди
Ты даришь мне мочки ушей ступни
и крохотного бельчонка между ног
У него на лице два маленьких шрама от ветрянки, один - на виске, другой - около рта. Сегодня
в библиотеке, занятая сложным библиографическим поиском на компьютере, я вдруг поймала себя на
том, что указательным пальцем глажу клавиши - как будто это лицо Бенни с его оспинками. Тогда я
зажмурилась и, останавливаясь в каждой лунке, прошлась наискосок по всей клавиатуре, от Р до Z,
потом открыла глаза и посмотрела на руки так, словно видела их впервые в жизни. Этим худым
белым пальцам знаком пушок, растущий вдоль его шейных позвонков, и углубления возле ключиц, и
вены, вьющиеся по предплечьям... а еще они не раз гуляли вдоль линии волос, что идет у него от
пупка вниз...
У меня настолько обострилось чисто физическое восприятие мира, что я теряю голову. Люди,
которые бросили курить, рассказывали мне о резком обострении восприятия: они вдруг начинали
ощущать аромат чая, вкус сливок, многообразие запахов весны. Мои осязательные клеточки тоже
будто совершили такой скачок в чувствительности. Я ощущаю, какое подо мной мягкое,
пружинистое кресло, какая, оказывается, шероховатая холстина, как щекотно провести перышком по
губам. Если это скоро не прекратится, окружающие станут при виде меня закатывать глаза и крутить
пальцем у виска.
Пришлось звонить Мэрте. Услышав о том, как я ласкала компьютерные клавиши, она издала
странный звук - нечто вроде умильного, одобрительного воркованья, - которым, видимо, хотела
сказать, что рада за меня. Вслух она, однако, произнесла другое: берегись, иначе тебя обвинят в
сексуальных домогательствах по отношению к конторскому оборудованию.
Жизнь с Эрьяном убедила меня в том, что я не сладострастная натура. Я восприняла новость
спокойно... пожалуй, даже с гордостью, решив, что это достоинство, возвышающее меня над менее
здравомыслящими людьми с их животными инстинктами. Я нетерпеливо фыркала, читая в вечерних
газетах сексуальные советы вроде "нажми там-то и вращай языком там-то". Иногда к ним еще
присовокупляется фраза: "Это поможет тебе сохранить его любовь". От таких советов за версту несет
рациональностью. Можно подумать, речь идет о том, как лучше обложить кафелем ванную. Я ничего
не имею против полезных советов, но тем, кто их дает, следует отбросить всякие претензии на
Любовь. В одалиски я подаваться не собиралась, а рациональности мне хватало на работе.
Эрьян проявил понимание и охотно взял на себя роль Мужа, который всегда испытывает
Большее Вожделение, чем жена. Своей холодностью я фактически увеличивала его потенцию. А что
бы он стал делать, если б я, озверев от страсти, повалила его на ковер в гостиной? Думаю, просто
сник бы. Насколько я разбираюсь в апельсинах теперь, Эрьян и сам не отличался большой
чувственностью.
Он никогда не проявлял детского нетерпения, с которым меня встречает Бенни, особенно после
нескольких дней разлуки. Тот ведет себя как мальчишка, который весь извелся, стоя с зажатыми в
кулаке карманными деньгами и дожидаясь открытия киоска. За время нашего знакомства Бенни
сантиметр за сантиметром изучил все мое тело, причем изучил досконально, пятью органами чувств,
а иногда, похоже, шестью. Он нашел у меня родинки, о которых я даже не подозревала, он может
долго нюхать ногу под коленкой... или не сводить глаз с моего соска - словно никогда в жизни не
видел сосков. Я иногда хохочу над этим, чем смущаю Бенни, но он тут же находится: это у него,
дескать, профессиональная травма, привык смотреть коровам на вымя и прикидывать, сколько они
дадут молока. А что он увлечен мной и получает от меня удовольствие, в этом сомневаться не
приходится - как и в том, что он хочет доставить не меньшее удовольствие мне.
Когда Бенни приступил к экспедиционным вылазкам по моему телу, я в некотором
замешательстве спросила, не решил ли он провести ему техосмотр. А все потому, что, неожиданно
для себя, застеснялась и почувствовала себя донельзя глупо. Признаться, я даже не заметила, когда
сама тоже начала изучать его тело. С той поры мы, разумеется, обнаружили друг у друга в два раза
больше чувствительных мест, чем раньше, и моим рукам стало остро недоставать прикосновения к
Бенни.
Иногда, взглянув на его губы и припомнив все места, где они успели побывать, я по-прежнему
заливаюсь краской. И это я, которая привыкла рекомендовать постель - наряду с витаминами -
исключительно как средство поддержания организма в тонусе...
Чаще всего наши свиданки происходят у меня, потому как мне трудней вырваться из дому, но
бывает, что и я провожу вечер в ее квартире. Если честно, мне там жуть как неуютно. Стены -
белые, коврики на полу - белые, немногочисленная мебель - вся на металлическом каркасе. Такое
впечатление, будто попал в лечебное учреждение. Креветка готовит в кухне очередное крошево из
овощей (от которого меня только пучит), а я жду, когда в комнату просунется голова и скажет:
"Заходите, пожалуйста, доктор вас сейчас примет!"
По углам кадки с растениями - высотой под потолок. Может, эти фикусы ростом с молодую
березку даже искусственные... я бы не удивился: вся обстановка квартиры стерильная, словно в ней
живут тяжкие аллергики. Единственное яркое пятно - подаренный мною плакат. Он, прямо скажем,
дурацкий, а потому я тронут, что она до сих пор не сняла его.
Что ли, поделиться с ней материными вышивками? Право, у меня их хватает. Мамаша лет
пятьдесят делала по одной в неделю, большинство разошлось на подарки ко дню рождения друзьям и
соседям. В деревне в какой дом ни зайди, на стене непременно сыщутся плоды ее прилежных трудов.
И все равно у меня их столько, что можно пустить вместо обоев и еще останется: на чердаке целый
сундук битком набит.
У Креветки нет даже телевизора. Об видео и говорить нечего. Так что я стараюсь не заваливаться
к ней в гости, если будут передавать важный футбольный матч... Ей я про это, ясный перец, не
рассказываю - в такие вечера мне "позарез нужно заняться бухгалтерией". Однажды она взяла и
приехала без предупреждения, и вместо футбола пришлось, скрежеща зубами, разбирать завалы на
отцовском секретере, где уже не помещались все бумаги. И мне дико повезло, что я занялся этим
тогда: слишком много скопилось в куче Уведомлений о Превышении Кредита, угроз Предъявить
Векселя и всякой всячины, начинавшейся словами "Оплатить до..." или "Невзирая на неоднократные
напоминания...". Просидев чуть не до утра, я почти во всем разобрался и навел порядок. Не
исключено, что Креветка, сама того не зная, служит моим ангелом-хранителем.
И вообще, грех жаловаться: ломать голову над кредитами по чековому счету, когда у тебя на
коленях притулилась она и бесстыдно тебя использует, было потрясно! С такой подмогой недолго
стать отменным счетоводом... Да и нас отнюдь не всегда хватает на полуночные игры в жмурки: мне
ведь ни свет ни заря опять тащиться в хлев.
Я как-то спросил, почему она не заведет себе телевизор. У меня Креветка жадно смотрит всё,
особенно рекламу. Ее любимые ролики - с толстыми младенцами, лопочущими о своих
непромокаемых памперсах, и с девицами, рассуждающими о самых надежных прокладках так, будто
только что обрели искупление бесценной кровью Агнца, аллилуйя! И вообще она пялится на все
подряд, начиная от ток-шоу с жизнерадостными пенсионерами, собирающими коллекцию садовых
гномов, и кончая триллерами, которые обязательно кончаются тем, что чья-нибудь машина валится с
обрыва. Был случай, когда мы с Креветкой любились на ковре перед телевизором, а она
одновременно смотрела "Пароходство"*.
* Поп
...Закладка в соц.сетях
