Жанр: Любовные романы
Бегство от грез
... без
широкой огласки. Я думаю, публичных спектаклей устраивать не станут, чтобы
не раздражать и не озлоблять людей напоминанием, что мы — нация, проигравшая
войну.
— Возможно, ты прав, — медленно выговорила тетя Софи. — Ох,
только бы поскорее дождаться этого! Когда я начинаю думать о Феликсе,
который вместе со своим подразделением войдет в Париж...
Ее голос задрожал, а милое лицо побледнело, и в этот момент Симон ей
искренне сочувствовал. Всех их как громом поразило известие о том, что
Наполеон собирает новую армию и что призыву подлежат даже такие юноши, как
Феликс, а ему едва исполнилось пятнадцать.
Этих мальчишек, не получивших оружия и не прошедших начальный курс военной
подготовки, в прошлом месяце подвергли медицинскому осмотру и в спешке увели
куда-то строем. На их худенькие плечи взвалили тяжелое бремя ответственности
за дальнейшую судьбу Франции, так как император еще тешил себя надеждой на
новые победы.
О Господи, — думал Симон с внутренним волнением, — только бы с
Феликсом ничего плохого не случилось, только бы его не ранило!
Он отогнал от себя неприятные мысли и отвернулся, чтобы тетушка не заметила
на его лице страха. Рывком дернув на себя дверь, он быстро вышел из
гостиной, даже не заметив в коридоре сестру.
Поняв по выражению лица, что брат сильно обеспокоен, Ровена не остановила
его. Она уже знала, что почти все свое время Симон предпочитает проводить в
одиночестве. Даже с ней он не хотел делиться своими мыслями. Она видела, что
Симон очень переживает из-за призыва Феликса на военную службу и винит в
этом себя, хотя понятно, что предотвратить случившееся он не мог. Многие
мужчины в их семье были призваны на войну и не вернулись: их отец,
бессмысленно сложивший голову под Эйлау: Тьес — этот всегда ухмылявшийся
чистильщик сапог, ее закадычнейший дружок детства, умерший мучительной
смертью в жестокие зимние холода во время бесславного отступления Наполеона
из России: молох войны не пощадил также мужа и двух юных сыновей Агнесы
Штольц, домоуправительницы тети Софи, и многих других.
Ровена содрогнулась, вспомнив страшную нищету и запустение в разоренных и
разграбленных деревнях к северу от Байонны, через которые они проезжали в
карете. Она видела полусожженные сараи и фруктовые сады с поломанными и
высохшими деревьями, невозделанные поля, которые могли оставаться в таком
состоянии еще многие годы, так как не было мужчин-работников. В пути их
часто окружали стайки женщин, просивших что-нибудь из продуктов. Не было
видно ни маленьких детей, ни ребятишек старше двенадцати лет, одни только
женщины с тонкими, худыми лицами, состарившимися от лишений и горя. Неужели
Симон не понимает бессмысленность попытки уберечь Феликса от призыва в армию
Наполеона? Ведь императору, поглощенному безумной идеей завоевания всей
Европы, нужны были все новые и новые люди для осуществления его планов.
О, эта трижды проклятая война! — все чаще думала Ровена, с тех пор как
собственными глазами увидела бедствия и страдания людей, их искореженные
войной судьбы. — Это кровавая, мерзкая и ненавистная война!
Ее
возвращение домой, как и предсказывал Тарквин, да и сама она смутно об этом
догадывалась, оказалось не слишком-то радостным. Мучили беспокойные мысли о
Феликсе, о дяде Анри, который слишком долго задерживался по делам в
Берлине, — так долго, что его семья не на шутку начинала беспокоиться.
Очевидным было и то, что дочери тети Софи стали чужими для Ровены. Теперь
они уже ничем не напоминали тех робких, боязливых девчушек в украшенных
оборками длинных детских панталонах, которые играли с нею после возвращения
из школы в далеком прошлом. Старшая, двадцатилетняя Мадлон, совершенно не
скрывала своей антипатии к этой недавно прибывшей
англичанке
, тогда как
младшенькая, Жюстина, слишком мягкосердечная, чтобы высокомерно относиться к
своей кузине, будучи существом робким, не осмеливалась подавать голос против
открытой неприязни старшей сестры к их кузине.
В день приезда Ровены Жюстина помогала ей распаковывать чемоданы и обе
девушки единодушно решили, что английская мода очень сильно отстала от
французской. Но удивляться этому не приходилось, поскольку за последние
двадцать лет Франция и Англия не поддерживали никаких отношений, кроме
военных. Жюстина, как девочка вежливая, сделала вид, что не замечает
старомодных туалетов кузины. Совсем иной была реакция Мадлон, которая,
увидев распакованные вещи, прямо с порога язвительно и бесцеремонно заявила:
— Как безнадежно устарели ваши платья, Ровена! Очень напоминают те
забавные вещицы, которые носила двоюродная бабушка Анна-Мария!
В ответ на это замечание Ровена только рассмеялась.
Самым неприятным для Ровены, да и для всякого другого жителя Шартро, было
ощущение постоянного, невысказанного страха при мысли, что военное счастье
может снова улыбнуться Наполеону и победа над объединенными армиями
союзников в последнюю минуту, о которой он так грезил, может упасть ему в
руки. Вчера было получено известие, что армия Веллингтона готовится к
наступлению на Тулузу с целью окружения и разгрома испанской армии.
Узнав эту новость, Ровена изменилась в лице.
— Лорд Веллингтон ставит свою армию в крайне невыгодное положение. Как
же его усталые солдаты, преодолевшие занесенные снегом Пиренеи, смогут
сражаться с хорошо отдохнувшими вражескими полками в далекой Тулузе?
Враг... Противник... В сердце Ровены слова эти отдавались болью. О людях,
сражающихся в армии маршала Сульта, она уже не могла думать как о свирепых
каннибалах, жаждущих крови молодых английских парней, ведь там были такие же
юноши, как Тьес и Феликс, как Андре и Пьер Дегу. Она не могла желать им
поражения, так же как и не могла представить себе, что Тарквин может принять
смерть от рук одного из ее соотечественников.
Усилием воли Ровена отогнала эти мысли. Она стала думать о Шартро — усадьбе,
которая в конечном счете не предала ее и не обманула. Несмотря на трудности
военной поры, длившейся уже почти двадцать лет, тут почти ничего не
изменилось и не утратило своего очарования. Может быть, только фасад
каменной кладки выветрился чуть сильнее, чем раньше, да четырехугольные
полоски земли во внутреннем дворике, прежде засеянные травой и
подстриженные, заросли буйными сорняками. Этим некому было заниматься с тех
пор, как садовник Луис был убит в битве при Сьюдад-Родриго. Однако лебеди до
сих пор плавают среди кувшинок у запруды, перегородившей узкий рукав реки
Шаранты. Все это сделал еще ее дед. Фруктовые сады до сих пор приносили
щедрые дары, из которых делались варенья и джемы, а погребки были заполнены
бочонками с винами марки Бордо, вишневыми и сливовыми наливками. Жители
селения и владельцы солидных вилл называли усадьбу просто — Большой дом.
Просторный, уютный, красивый, обжитой с детства дом, — с теплотой
думала Ровена. — Полная противоположность мрачному, холодному замку
Лесли
Отвернувшись от окна, она медленно побрела в гостиную, где тетя Софи
рассеянно с ней поздоровалась и пробормотала что-то насчет обеда.
— Бедняжка маман, — заметила Жюстина, вошедшая вслед за
кузиной. — Она вечно забывает, что подкрепиться у нас особенно нечем, а
посему и не имеет смысла планировать меню.
— Но ведь она всегда находит для себя занятия, не правда ли?
— То же самое можно сказать и о вас, — заметила Жюстина с мягкой
улыбкой. — Вы такая же неугомонная, как Симон и маман. Но, мне кажется,
это не так уж и плохо в наше беспокойное время, — добавила она,
заметив, как краска смущения появилась на щеках Ровены. — Симону,
несомненно, требуется ваша помощь на винокурне, а вы ведь вовсе не
чуждаетесь тяжелой работы, не так ли? Я не думаю, чтобы вы серьезно
относились к мнению маман, полагающей, что девушке не подобает работать.
— Конечно же, мое мнение расходится с мнением твоей мамы, —
согласилась Ровена, и обе рассмеялись.
Подобно своей сестре Мадлене, Жюстина была стройной и загадочно красивой. У
нее были карие глаза, большие и влажные, как у лани, и каштановые волосы,
образующие вокруг ее маленькой головки чудесный ореол. Даже Ровена время от
времени любовалась ими с тайной завистью.
— Знаешь, Жюсси, — внезапно обратилась она к кузине, — я
думаю, что Симону вовсе ни к чему винить себя за войну, развязанную
Наполеоном, и за его просчеты. Не в его силах было изменить ход событий.
Тете Софи тоже не следовало бы терзаться напрасной виной. Наше положение все
же не так безнадежно, как положение тех крестьянских женщин, которые
потеряли все!
— Думаю, вы правы, — грустно согласилась Жюстина, — и мне
хотелось бы, чтобы и Симон понял это...
— Симон однажды предупредил меня, что жизнь в Шартро сильно изменилась
по сравнению с тем, какой она была прежде, — начала она
медленно. — Конечно же, изменилась. Но это вовсе не значит, что мы
покорно и безропотно должны мириться с нашей судьбой и сидеть сложа руки.
Взять, например, Симона. Кстати, куда это он исчез как раз перед самым
обедом?
— Я думаю, он на винокурне, — сказала Жюстина, подходя к окну.
— Но ведь он ушел туда с раннего утра! — недовольно сказала
Ровена. — Когда это все кончится?
— Не знаю, — беспомощно ответила Жюстина. Ровена поджала губы.
— В таком случае придется вмешаться мне. Через некоторое время Симона и
Ровену де Бернар можно было видеть вместе: они ехали по направлению к парку.
Думая, что он угодил сестре, согласившись прокатиться с ней на лошадях,
Симон растерялся, когда Ровена стала упрекать его в скрытности, убеждая
доверить ей хотя бы часть его забот.
К удивлению Ровены, Симон не стал сопротивляться. Вероятно, он внутренне уже
был готов поделиться с сестрой своими мыслями и проблемами, поэтому стал
говорить обо всем подряд, перескакивая с одной темы на другую.
— У тети Софи, конечно же, добрые намерения, и она старается ради
нас, — в частности, сетовал он, — но меня раздражает, что она не
хочет видеть и признавать тех изменений, которые произошли в Шартро. Взять,
к примеру, обед. Конечно, того изобилия продуктов, которое было раньше, нет
и в помине. Однако сервировка стола осталась прежней. Блюда подаются на
изящной фарфоровой посуде, к ним — соответствующие марки вин. Белье должно
быть свежим, выглаженным и меняться каждую неделю. Столовое серебро даже при
малейшем намеке на пятнышко должно очищаться до блеска. Бедной фрау Штольц
приходится трудиться как пчелке!
— Тетя Софи живет в прошлом, — сказала Ровена. — Все ее
воспоминания сводятся к роскошным балам и вечерам, которые устраивались в
Шартро, когда еще были живы папа и мама.
— А о том, что нам прислуживала целая армия горничных и ливрейных
лакеев, тетя забывает. Как она не хочет понять, что те времена прошли и не
вернутся, что теперь нужно думать о том, как жить дальше, чтобы выжить!
— И ты, работая с такой самоотдачей на винокурне, хочешь показать тете,
как нужно бороться за выживание?
— Тебе бы только зубоскалить! Поневоле сдают нервы, когда видишь, что
работе конца краю не предвидится!
— Симон, я все понимаю и верю в тебя.
— Это правда? — он с признательностью крепко сжал ей руку. —
Ты действительно веришь в меня?
— Почему же я не должна верить? Разве ты не из рода де Бернаров?
Симон улыбнулся Ровене, и в дружественном молчании они повернули на тропу,
ведущую к виноградникам. Аккуратные ряды виноградной лозы змейками
извивались вверх и вниз по склону. За виноградниками, там, где низкие холмы
сползали в долину, лениво текла заросшая водорослями речка, на берегу
которой была выстроена каменная церковь со шпилем и виднелись выложенные из
красной черепицы крыши домов Шарт-ро-сюр-Шаранта. В глазах Симона появился
горячий блеск, когда он окинул взглядом землю своих предков.
— В настоящий момент эта земля принадлежит дяде Анри, — сказал он
Ровене. — Он был назначен опекуном, когда отец умер. Но через два года
мне исполнится двадцать один год и я войду во владение имением.
— И у тебя есть планы в отношении усадьбы? — спросила Ровена с
улыбкой.
— Да, — сказал он мягко. — У меня есть несколько собственных
идей.
— Расскажи мне о бабушке, — попросила Ровена. — Была ли ее
кончина мучительной?
— Не думаю. Перед тем как слечь в постель, она несколько дней
чувствовала себя очень усталой, но ни на какие боли не жаловалась. Мне
кажется, что она просто устала от жизни.
— По-видимому, она чувствовала себя очень одинокой. Ведь она
вдовствовала столько лет! И рано потеряла свою любимую дочь...
— Тетя Софи с точки зрения бабушки никогда не была способна заменить
маму, — согласился Симон, — хотя бабушка первой предложила ей
остаться жить в доме после маминой смерти. Я думаю, что тетя Софи только
перестала ее раздражать. Хотя я и люблю ее нежно, однако следует признать,
что она временами становится ужасно пустоголовой. Что же касается
Мадлон... — он засмеялся. — У дяди Анри голова идет кругом, и я не
удивляюсь, что он так часто находится в отъезде, ведь от нее рехнуться
можно. Бабушка имела обыкновение говорить, что воспитывать и поднимать на
ноги девочек неизмеримо труднее, чем мальчиков.
— Неужели? — лукаво спросила Ровена.
— Знаешь, — сказал Симон с улыбкой, положив свою теплую ладонь на
ее руку, — я невероятно рад, что ты вернулась домой. Мне хотелось
сегодня побыть вместе с тобой, но я начал сомневаться, правильно ли
поступлю, если пошлю за тобой, но я думал... я надеялся... — неожиданно
к его глазам подступили слезы. — Ровена, ты поможешь мне? Я так боюсь
потерять это все, я сроднился с этим домом, привык к работе на винокурне и
полюбил ее.
Он умолк и быстро отвернулся.
— Дядя Анри по мере возможности помогает деньгами, — подвел он
итог после непродолжительного молчания. — Вот почему он так долго
отсутствует. Дядя не может пустить свое дело на самотек, хотя доходы, по
правде говоря, не ахти какие. А Дьепп, занимавшийся сбытом вина, умер в
декабре, и теперь мне помогает только рабочий, ответственный за хранение
нашей продукции в винном подвале. Конечно, ему далеко до Дьеппа, который
отлично разбирался во всех тонкостях купажирования. Вот почему я решил
написать тебе и попросить тебя вернуться домой.
— Ты меня просишь? — удивленно спросила Ровена.
На ее вопрос он ответил тоже вопросом.
— Мне, наверное, не следовало этого делать?
— Ты поступил правильно, обратившись ко мне.
Он улыбнулся в ответ.
— Пойдем, я покажу тебе наше хозяйство.
До небольшой группы каменных домиков, расположенных на полпути между —
земельным участком де Бернаров и окраиной Шартро-сюр-Шаранта, можно было
доехать легким галопом через недавно вспаханные поля. Накрапывал мелкий
дождик, щекотавший щеки Ровены, и она была довольна ездой и искусством брата
управлять лошадью. Навострив уши, раздув ноздри, длинноногое животное,
казалось, наслаждалось быстрым движением так же, как и наездники.
— Почему мы остановились здесь? — спросила Ровена, переводя
дыхание, когда Симон придержал лошадь у маленькой часовни, стоявшей на
покрытой густой травой опушке. Одинокий аист что-то выискивал на мелководье
среди кувшинок. Журчание медленно текущей воды не нарушало мирной тишины.
— Я думал, что тебе хочется прийти к бабушке, постоять у ее
могилки, — объяснил Симон, слезая с лошади. — И мама тоже здесь
покоится, вон там, в нише.
Он указал направление.
Пройдя по мокрой траве, Ровена медленно толкнула кованые железные воротца.
— Мне трудно было примириться с ее утратой, — искренне и
чистосердечно признался Симон, входя внутрь ограды вслед за Ровеной и
показывая на холмик земли, под которым покоилась бабушка. — Она и сама
умела и нас учила относиться к неприятностям легко, даже с чувством юмора.
Не помню, говорил ли я тебе о том, что это она выходила меня, помогла мне
сохранить здоровье после возвращения с фронта. Много раз бабушка советовала
мне усвоить, что мои раны или безнадежны или... омерзительны...
Он повернул голову и посмотрел на Ровену, тихо стоявшую возле него.
— Она часто говорила и вспоминала о тебе.
Бабушка тебя любила. Но я ни на минуту не позволю себе усомниться в том,
будто она сожалела, что мама отправила тебя в Шотландию А ты что об этом
думаешь?
Уголки рта у Ровены приподнялись.
— Я здесь, и, наверное, не так уж важно.
— Месье де Бернар! Мадемуазель!
Брат и сестра обернулись на зов, и Ровена увидела маленькую фигурку,
спешащую к ним с вершины травянистого холма.
— Кто это?
Фердинанд, сын Луиса. Наверное, что-то случилось, раз он здесь.
Симон подошел к воротам и взял запыхавшегося мальчика за плечо.
— В чем дело, Фердинанд?
— Меня послали за вами! Возвратился месье Карно!
Ровена и Симон обменялись недоверчивыми взглядами.
— Это правда, месье. Я сам видел. С ним прибыл еще один человек,
иностранец! Они просили, чтобы вы сразу же шли домой!
Не говоря ни слова, Симон посадил мальчика на лошадь впереди себя, Ровена
устроилась сзади, и через несколько минут они уже взъезжали во двор конюшни,
где старый конюх смывал грязь с огромной кареты. Приемная была заставлена
багажом, и Жюстина, стоявшая на нижней ступеньке, смотрела на их приближение
с видом хозяйки.
Ну вот, наконец-то вы пришли! Я сомневалась, что Фердинанд сможет вас найти.
Подумать только, папа вернулся! Вместе с ним приехал еще один человек,
немец. Пойдемте, они в гостиной.
Гостиная, по-видимому, была единственной комнатой в доме, отвечавшей своему
назначению: в ней принимали гостей. Принимали с соблюдением всех необходимых
в таких случаях формальностей. Принимали по случаю крестин, каникул, дней
рождения.
В данный момент, впрочем, как и всегда при такого рода событиях, комната
была наполнена запахом срезанных в теплице роз, стоявших в вазах на столах и
каминных полках.
Сводчатые стены были расписаны готическими рисунками кисти швейцарского
художника Луи Аугуста Брюна. Ближе к краю стены в атласной чалме и шелковом
платье немыслимого бирюзового цвета стояла Софи Карно. Она держала под руку
джентльмена маленького роста, круглого как бочонок, одетого в жилетку
кармазинного цвета. Он волновался, словно школьник, и каждый раз густо
краснел, когда обращался к ней.
Анри Карно, краснолицый и веселый, тепло поцеловал Ровену и с удовольствием
объявил, что она превратилась в красивую молодую женщину и что он смотрит на
нее, как на одну из своих дочерей. Он немного порассуждал о том, что у
Ровены удивительный цвет волос, ни у кого из членов семьи такого нет. Может
быть, кто-нибудь из давно забытых предков Лесли имел такие кудри?
Затем Анри спросил Ровену, как прошло время ее длительной ссылки на этом
мрачном острове, расположенном за Ла-Маншем, и узнав, что она не испытывала
лишений, остался весьма доволен.
— Рад тебя видеть, Симон, — сказал приветливо дядя Анри племяннику
и пожал ему руку.
— А теперь, Ровена, хочу тебе сообщить, что буду весьма рад, если ты
примешь участие в моем деле, станешь моим компаньоном. Я думаю, что тебе
потребуется не так уж много времени, чтобы войти в курс дела и приобрести
необходимый опыт. Й тогда ты сможешь заведовать оптовым магазином Карно в
Берлине. Человеку моего возраста противопоказано петлять словно зайцу через
линию фронта для того только, чтобы удостовериться, что служащие не спалили
магазин дотла или не промотали мои денежки, пока я отсутствовал. Да и тетя
твоя останется очень довольной, если мои отлучки не будут столь частыми.
Он ущипнул тетю Софи за щеку и повел Ровену к дальнему окну, где его дочь
Мадлон, стройная и красивая, в чудесном платье из зеленого муарового шелка,
разговаривала с человеком, которого они видели со спины. Его темные волосы
завивались колечками на затылке, что-то очень знакомое почудилось Ровене в
движениях его головы, заставив ее остановиться.
— Бог ты мой, — прошептала она — Тарквин!
Мужчина повернулся к ней, на его лице блуждала улыбка.
— Простите, мадемуазель?
— О, извините меня, — вымолвила Ровена. — Я по ошибке приняла
вас за другого человека.
Дядя Анри по-отечески взял ее за руку.
— Фридрих, рад тебе представить мою племянницу Ровену де Бернар. Ровена, это господин Вольмар.
— Здравствуйте, — пробормотала Ровена, протягивая руку.
Господин Вольмар поклонился и посмотрел на нее долгим, оценивающим взглядом.
Его глаза, серые как у Тарквина, глядели прямо и испытующе. После вежливого
обмена шутками он отвернулся, чтобы представиться Симону, а Ровена села на
стоявшую в углу кушетку, обитую атласом. Она испытывала волнение, несмотря
на то что быстро осознала свою ошибку. Обменявшись с господином Вольмаром
всего лишь несколькими словами, она поняла, что его сходство с Тарквином не
такое уж большое, как показалось сначала.
Тем не менее Ровене было трудно отвести глаза от этого лица с такими
знакомыми тонкими чертами, и она внимательно наблюдала за безобидным флиртом
между ним и Мадлон, пока не почувствовала, что она не единственная, кто с
интересом внимает разговору. Посмотрев в другой угол комнаты, она
встретилась с тоскливым взглядом кузины Жюстины, и в сердце Ровены вспыхнула
жалость к ней. Бедная Жюсси! Несмотря на то что обе сестры были красивы,
преобладающая доля мужского внимания всегда доставалась Мадлон. Как все же
несправедливо распорядилась судьба, наградив одну из них смелым и веселым
характером, а другую — невероятно робким и застенчивым, с которым очень
трудно жить на свете. Ровена не сомневалась, что Жюсси имеет полное право на
внимание гостя. Фридрих Вольмар, по-видимому, попал под сильное обаяние
броской внешности и яркого темперамента Мадлон. Бесстыдно подслушивая
разговор кузины с Фридрихом, Ровена узнала о нем массу вещей: ему было
двадцать четыре года, сестер и братьев у него не было, и большую часть своей
жизни он провел в Берлине. Если не считать непродолжительного времени
ученичества на одной из фабрик по производству шелковых тканей в Лионе —
этому он обязан отличному знанию французского языка, — он редко покидал
страну Четыре года службы в германской армии окончились для него трагически.
Всего лишь через месяц после призыва его лошадь поскользнулась и упала
вместе с седоком, придавив его Фридрих получил сильный перелом ноги, и это
положило коней его военной карьере.
Хотя мне не следует жаловаться на это, — заметил господин Вольмар с
усмешкой — Мне повезло, что кости срослись нормально, и я полностью
освобожден от военной службы.
Он сказал это так искренне и весело, что все рассмеялись. Воспользовавшись
тем, что никто в комнате не обращает на нее внимания, Ровена тихо и
незаметно выскользнула из комнаты. В облике Фридриха Вольмара было нечто
такое, что продолжало беспокоить Ровену. Те скудные сведения о его прошлом,
которые ей удалось узнать, не устранили гложущих сомнений. Торопливо
поднимаясь вверх по лестнице, она распахнула дверь в голубую комнату,
отведенную для гостей Здесь господину Вольмару предстояло прожить несколько
дней. Лампы уже были зажжены и бросали мягкий свет на мебель, обитую
выцветшей узорчатой тканью, на широкую кровать с пологом и на фрау Штольц,
стоявшую у шкафа и распаковывавшую чемодан. Когда Ровена вошла, фрау Штольц
повернулась к ней и спросила:
— О наверное уже пришло время ужина, либхен?
— Еще нет Дядя Анри хочет показать господину Вольмару библиотеку. Я
подумала, что, пока они заняты осмотром, я смогу помочь вам по хозяйству.
Суровые черты, лица фрау Штольц разгладились.
— Благодарю за желание помочь, но господин Вольмар привез с собой
немного вещей, всего один чемодан. С ним никаких хлопот — и она затолкала
чемодан под кровать.
— А что сегодня будет на ужин, снова вареное мясо? спросила Ровена,
выходя вслед за фрау Штольц из комнаты. — Или ты сотворишь кулинарное
чудо, способное ввести в
...Закладка в соц.сетях
