Жанр: Любовные романы
Чья-то любимая
...ставлять
эскимосский диалект. Все съемочные группы всегда пьют без меры, но группа,
снимавшая
Индейский чум
в этом отношении побила все рекорды. Эти рекорды,
навряд ли кто-нибудь превзойдет. А я, естественно, тогда здорово прибавил в
весе.
На Пятой авеню никаких сборных цельнометаллических домиков не было. Поэтому
я пошел быстрее, к тому же меня сильно подталкивал ветер. Наконец я добрался
до отеля
Сан-Режи
. Там я нашел какой-то бар, погрузился в него и заказал
себе скотч.
— Похоже, вы замерзли, — сказал бармен. — Наверное, вы из
Калифорнии.
— Почему из Калифорнии? В этой стране есть и другие теплые места. Я бы
мог быть, скажем, из Флориды.
— Вряд ли, — произнес бармен. — Б-ы-л я во Флориде.
Я никак не хотел соглашаться, что приехал из Калифорнии, хотя пока я
потягивал свои две-три рюмки, бармен изводил меня вопросами. Пока я пил, у
нас с ним шел такой разговор, который мог бы по праву вполне вписаться в
любую из пятидесяти картин, сделанных в сороковые или пятидесятые годы. А в
некоторых из этих фильмов, весьма возможно, работал и я сам. Этот бармен был
очень шаблонный — я лично знал два десятка характерных актеров, которые
сыграли бы его лучше, чем он сам себя. Он был невысок ростом и драчлив.
Поскольку я воспринимал Манхэттен через призму индейцев, я решил, что он
либо из племени юта, или из племени диггеров. Скорее всего он — из диггеров.
— Раз уж вы не из Калифорнии, то вы — писатель, — сделал вывод
бармен.
— С чего это вы так думаете? — спросил я.
— Вы пьете, как писатель, — сказал он. — У них у всех — кровь
жидкая, у них да у калифорнийцев.
Если бы я стал играть ту роль, которую он мне отвел, то я бы очень скоро
начал давать ему щедрые чаевые и называть его
мой славный парень
. Но на
самом деле я подумал, что он всего лишь ничтожный подонок, и мне не хотелось
давать ему большие чаевые. Когда же до бармена дошло, что его остроумный
анализ богаче его не сделает, он ушел, предоставив мне возможность минут
двадцать наслаждаться скотчем.
Спустя какое-то время я впал в депрессию. Мои депрессии — как плотные
тучи, — сквозь них не пробиться ни одному лучу света. Мне показалось, я
забрался на какую-то странную сцену. Жизнь уже больше не была реальной
жизнью — она просто плохо имитировала искусство. В девяти случаях из десяти
оказывалось, что я играю типовые роли, специально созданные для меня:
веселый пьяница, многосторонний литературный поденщик.
Никому никогда не приходило на ум предложить мне роль ловкого нарушителя
чужого супружеского счастья. А именно им я являюсь уже много лет. Но,
странное дело, по непонятной для меня причине, приехав в Нью-Йорк, я вдруг
стал сомневаться в этой своей ловкости. Уж слишком спокойно просидел я все
утро в отеле, не испытывая ни малейшего желания что-нибудь предпринять. Кто-
нибудь мог бы мне возразить, что, де, в моем возрасте можно было бы уже
позволить себе от этого отдохнуть. Но подобный аргумент мне бы не подошел.
Отдых себе могут позволить только молодые. А в моем возрасте стоит лишь раз
допустить хоть малейшую инертность, как она может перерасти в постоянную.
Немногим более года назад я прекрасно играл в ручной мяч, и это в какой-то
степени уравновешивало мое пристрастие к выпивке. А потом мой любимый
напарник ушел на пенсию и уехал в Ла Джоллу. Я тогда поленился и не очень-то
старался найти себе другого напарника. А когда нашел, было уже слишком
поздно. Буквально через пару недель я совсем потерял спортивную форму. С тех
пор ни в какие по-настоящему жесткие игры я уже больше играть был не в
состоянии. И если бы я пересилил себя и стал играть, это бы, наверное, меня
убило.
По сравнению с прелюбодеянием, ручной мяч — просто расслабление. Кардиологи
совершенно правильно говорят, что прелюбодеяние — самый изнашивающий из всех
видов спорта. Оно требует куда больше скорости, чем сквош, а тянется оно
гораздо дольше этой игры. Для прелюбодеяния нужны энергия, пространство и
огромная изворотливость, не говоря уже о периферийном зрении. Чем шире поле
зрения, тем успешнее совершается процесс прелюбодеяния. Найти единственно
верный стиль — не так-то просто, потерять его — очень легко.
В том депрессивном состоянии, в котором я в данный момент пребывал, у меня
появилось ощущение, будто бы я вдруг начал этот свой стиль терять, терять
прямо здесь, в стенах отеля
Сан-Режи
. Мне бы сейчас надо было сидеть в
переговорной кабине и звонить Пейдж. Женщины любят, когда им звонят из
дальних мест. Если бы только я сделал над собой усилие, я бы смог все
удержать на уровне до возвращения домой. Но на меня вдруг всей своей
тяжестью навалилось незнакомое мне чувство фатализма, и мне не очень
захотелось делать над собой какие-то усилия. Время года за стенами отеля и у
меня в душе было одинаковым — наступила осень. Я прилетел на Восток и
состарился. Иначе бы в это утро я не чувствовал себя таким спокойным, в этой
комнате без женщин.
— Где тут самый теплый ювелирный магазин? — спросил я бармена,
когда он, наконец, появился снова.
— Вам нужны совсем не украшения, — сказал он. — Вам нужно
пальто. Вы бы лучше добежали до магазина Блюмингдейля и купили себе пальто.
Купите такое, которое с меховым воротником.
Потом он направил меня к ювелирной лавке прямо в отеле. Благодаря ветру, я
оказался более или менее как раз там, где мне было нужно. Невысокий продавец-
итальянец, который двигался как леопард, показал мне несколько ювелирных
изделий. Он бесшумно переходил от шкафа к шкафу. В тех сериалах про джунгли,
над которыми я работал, всегда показывали одного-двух леопардов. Но уже
много лет я про них не думал. На полу ювелирной лавки лежал такой толстый
ковер, что кто угодно мог бы ходить по нему с леопардовой вкрадчивостью. Тем
не менее хозяин лавки действительно двигался очень уверенно и плавно. С его
ловких лап свисали бриллианты, и он раскидывал их на черном бархате как
вытащенные наружу внутренности.
Я выбрал один сапфир, темный как ночь и подвешенный в виде брелока на
золотую цепочку. На это ушла половина моих сбережений. Но в конце концов я
уже устал сберегать свои сбережения. Честно говоря, я никогда особенно и не
старался их сберечь. Просто они накапливались быстрее, чем я мог их
потратить. При этом было одно важное обстоятельство — я почти не тратил
денег на подарки для женщин. Те женщины, с кем я поддерживал компанию,
обычно получали столько подарков, что уже давно позабыли о разнице между
подарками и любовью. Я им об этой разнице напоминал: я сам был для них
подарком. Это их страшно удивляло, и большинство из них с восторгом
относилось к тому, что на какое-то время вместо множества подарков у них
будет один — приятный мужчина. А как только между нами все кончалось, они
могли всегда вернуться к своей старой привычке и снова получать свои обычные
подарки.
Человек-леопард долго разглядывал мою чековую книжку и только после этого
разрешил мне забрать сапфир. В книжке стояла сумма в 4000 долларов, так что
винить его было не за что. Он вышел на несколько минут в другую комнату и
взял мой чек с собою. Возможно, он рассматривал этот чек под микроскопом или
подверг его химическому анализу. К счастью, у меня было столько различных
примет для опознания, что найти меня не представляло бы особого труда, если
бы вдруг это понадобилось. Что он, что любой другой человек-леопард, могли
бы в своих
фиатах
перебраться через голливудские холмы и роем навалиться
на меня в моей хижине.
Именно так, в большей или меньшей степени, поступали мужчины-леопарды в тех
фильмах про джунгли, когда кто-нибудь удирал с украденным бриллиантом или с
красавицей принцессой. Однажды у меня был сосед по имени Макс Мэриленд. Это
был профессионал высшего класса. У него было особое пристрастие к роли человека-
леопарда. Он, бывало, постоянно ошивался на территории
Коламбия пикчерз
и
Републик
в надежде заполучить такую роль, чтобы продираться сквозь
джунгли. Макс заработал бы куда больше денег на студии
Фокс
, но он
предпочитал копьям индейские когти. Один раз ему даже довелось в каком-то
сериале играть человека-крокодила. И это был для него самый важный момент
всей его жизни. У некоторых людей могли появиться сомнения насчет его
сексуальной жизни, но не у меня. Я совершенно точно знал, что никакой такой
жизни у Макса не было вообще. Жена Макса — Белинда — имела на Хайленде свою
страховую контору. А это было гораздо выгоднее, чем заработки любого актера
массовки. А поскольку Белинда оплачивала все фантазии своего мужа, она
вполне обоснованно считала, что имеет право на свои собственные фантазии. А
они в основном были связаны с ковбоями и родео. Все уикенды Белинда бродила
по Долине, разыскивая такие родео, а Макс проводил время за выпивкой в
дешевых погребках, иногда вместе со мной. Кончилось это тем, что однажды
Макс слишком перебрал, свалился и заснул прямо на улице у поворота. А рано
утром его задавил школьный автобус. Белинда очень огорчилась: несмотря на
все ее пристрастие к ковбоям, она Макса действительно любила.
Это случилось в начале пятидесятых. Я старался как мог успокоить Белинду. Я
пытался ей доказать, что Макс уже больше не был по-настоящему счастлив на
своей работе, не говоря уже о том, что теперь сериалы отжили свое, и фильмы
про джунгли тоже. Больше не надо было надевать никакие когти, не надо было
носить пики. А все это, равно как и многое другое, разбило сердце Макса.
Когда я последний раз получил от Белинды весточку, она писала, что живет в
Орегоне с одним киноактером.
У меня осталось в памяти нечто большое и доброе, связанное со стариной
Максом Мэрилендом. Он был одним из милых невинных младенцев Голливуда. Одно
время их у нас было так много, что все потеряли им счет. Они просто были не
созданы для того, чтобы повзрослеть и вступить в брак или чтобы стать
наемными работниками. Я думаю, они все понаехали в Голливуд потому, что им
показалось, будто кинофильмы удовлетворяли все их запросы — в них
воплощались в жизнь игры их детства. К сожалению, многие из тех невинных
детей не сумели сохранить верность дорогим их сердцу мечтам. Они предприняли
трогательные попытки стать нормальными, но лишь немногие из них — те, кто
был так же фанатичен, как монахи, — отказались от игр, предложенных им
реальностью, будь то любовь или что-нибудь другое.
Старина Макс не мог притворяться и не мог стать взрослым. Ему не хватало
фанатичности монахов. Он так и остался большим ребенком из восточного Сент-
Луиса, которому нравилось играть в джунгли.
Человеку-леопарду так и не удалось обнаружить в моем чеке какие-нибудь
погрешности, и потому пришлось отдать мне сапфир. Положив камень в черную
фетровую коробочку и вручив ее мне, он сразу вдруг потерял к моей персоне
всякий интерес.
Я постарался как можно быстрее пройти по продуваемой ветром авеню и поместил
сапфир в гостиничный сейф. После этого я поднялся к нам в люкс и съел
похожий на дубинку бутерброд. Картофельным чипсам, поданным вместе с этим
бутербродом, как мне показалось, не хватало той свежести и мягкости,
которыми славятся картофельные чипсы в больших отелях Лос-Анджелеса. Но, кто
знает, может, картофельные чипсы здесь на Востоке не являются такой уж
важной частью жизни. Здесь, на Востоке, существуют скрипящие под ногами
осенние листья, а это нечто такое, что большие отели Лос-Анджелеса вообще-то
никогда не видели.
Когда я кончил есть сэндвич, уже почти пора было идти на пресс-конференцию
Джилл. Поэтому я подошел к стенному шкафу и минуту-две разглядывал висящие в
нем вещи, размышляя, стоит ли мне переодеваться или нет. Бармен
действительно заставил меня осознать, что я приехал из Калифорнии, и я
заподозрил, что меня выдала моя манера одеваться. К сожалению, ничего,
поднимающего настроение, в стенном шкафу не висело — все, что у меня было,
или, по крайней мере, все, что я привез сюда, было сшито из клетчатой ткани.
Путешествие, совершенно неожиданно для меня, представило передо мною мой
гардероб в абсолютно новом свете — все, что я носил, было сделано из
клетчатых тканей. Здесь, сейчас, всего-то один единственный раз за последние
несколько лет, когда мне было так необходимо одеться посолидней и
поскромнее, ничего, кроме вот этих дурацких костюмов, у меня не было. В Лос-
Анджелесе они вовсе не казались такими дурацкими, но в Нью-Йорке я смотреть
на них не мог, хотя они и висели в шкафу.
После некоторых размышлений я решил, что лучший выход из этого положения —
надеть пальто. К счастью, когда я укладывался, какие-то обрывки воспоминаний
о том, что в Нью-Йорке бывает холодно, подсказали мне, что надо бы взять с
собой пальто, и я положил его в чемодан. По крайней мере, оно-то было
однотонным, а именно зеленым. Ему у меня было уже лет тридцать пять, не
меньше. Это была своего рода реликвия, напоминавшая об одной неделе,
проведенной в Чикаго, когда я какое-то время пытался снять фильм по книге
Эптона Синклера
Джунгли
. Правда, попытка эта ни к чему хорошему не
привела. Проект так никуда и не попал, потому что у режиссера, хрупкого
англичанина по имени Моррис Сетон, вдруг появился параноидный страх, что его
запрут в мясном морозильнике. Веселые поляки, работавшие на бойне, которую
мы использовали как декорации, без устали рассказывали истории про замерзших
в морозильнике людей. И Моррис очень уж их наслушался. В результате он решил
сменить декорации и снять фильм на берегу озера. Это настолько изменило
замысел Эптона Синклера, что он стал угрожать подачей в суд. В те времена от
проектов отказывались с легкостью, иногда с большей, иногда с меньшей. И
тогда у меня едва-едва хватило времени на покупку пальто, потому что я почти
тут же должен был снова мчаться в Лос-Анджелес.
Я это пальто так никогда и не надевал, а потому оно выглядело почти так же
хорошо, как и в тот день, когда я принес его домой из магазина Маршалла
Фильда. Я надел пальто и стряхнул прилипшие к нему частички моих седых
кудрей, которые, в основном, были сконцентрированы в пушистые пучки над
ушами и на затылке. Я решил, что в этом пальто я похож на режиссера из
Центральной Европы. Даже сейчас очень многие из них доживают свой век в
маленьких домиках где-нибудь недалеко от Мелроуз-авеню или бульвара
Сепульведа. Пальто немножко прибавило мне уверенности в себе. Тем не менее,
я постарался особенно не спешить по дороге к отелю
Плаза
и двигаться
только под горевшими фонарями. Мне надо было беречь свою жизнь, мне совсем
не хотелось, чтобы она оборвалась где-нибудь на Пятой авеню.
ГЛАВА 8
Несмотря на мое внешнее перевоплощение в режиссера из Центральной Европы,
никто в отеле
Плаза
не бросился проводить меня на пресс-конференцию. Я
спросил у нескольких посыльных, где она может происходить, но они довольно
грубо отсылали меня к доске объявлений. Минут десять я безуспешно пытался
найти эту доску объявлений, а когда у кого-то спросил, от меня просто
небрежно отмахнулись. Не знаю, что бы я делал, если б вдруг не увидел одного
поди-подай
, работавшего у Эйба Мондшиема. Его звали Фолсом и он как раз в
этот момент покупал таблетки
Спасатели жизни
. Это был тихий никудышный
мелкий человечек, но я очень ему обрадовался. Если бы у нас ценилась
перхоть, то Фолсом мог бы заработать целые миллионы, делая о ней
коммерческие фильмы. Перхоть была у него даже на манжетах.
— Привет, Фолсом, — сказал я. — Пресс-конференция уже
началась?
— Мистер Мондшием послал меня сюда за
Спасателями жизни
, —
ответил Фолсом.
— Хорошо, я пойду за вами, — сказал я. Фолсом быстро помчался по
ступенькам, давая мне понять, что к его миссии я никакого касательства не
имею. Я это на свой счет не отнес. Работа гофера
поди-подай
висит на
волоске. Если Эйб вовремя не получит своих
Спасателей
, Фолсому, возможно,
придется отправиться назад в Калифорнию. Эйб Мондшием возглавлял
постановочный отдел, а это значило, что ни о какой задержке нельзя было и
помышлять. Стоило ему только об этих таблетках подумать, как они должны были
немедленно появиться перед ним. А не будет их, исчезнет и Фолсом. Прихоти
Эйба имели вес категорического императива, по крайней мере для тех, кто у
него служил. И потому сейчас Фолсом поступал мудро, стараясь не
задерживаться.
Я попал в комнату как раз в тот момент, когда Эйб делал вступительные
замечания. Эйб был мужчина крупный и отлично смотрелся в своем темно-синем
костюме и белой рубашке с янтарными запонками. Зная привязанность Эйба к Лас-
Вегасу, я никак не ожидал увидеть на нем такие запонки — это была очевидная
дань обстоятельствам. Джилл сидела от него слева, Пит Свит и Анна Лайл —
справа. Марта стояла в углу. На щеках Пита горел румянец, Анна выглядела
безразличной. А Джилл нервничала, но внешне была сдержанна.
— Дамы и господа, — говорил Эйб, — вот мы все собрались
здесь. Мы надеемся, что вы любите нашу картину так же, как любим ее мы. Мы
очень-очень гордимся этими людьми. Очень-очень гордимся. Мы устроили эту
небольшую встречу, чтобы вы могли задать им вопросы, если они у вас есть.
Эйб сел и достал из кармана темные очки, но надевать их не стал. Думаю, он
чувствовал себя лучше, когда они были у него в руке.
Речь Эйба предназначалась для одетых в теплые полушинели людей, заполнивших
почти всю комнату. Большинство из этих теплых полушинелей принадлежали
мужчинам, внешне напоминавшим пожилых профессоров из колледжей в небольших
штатах. Кто-то из присутствующих стоял, кто-то сидел, но все держали в руках
маленькие репортерские блокноты. Все без исключения были плохо подстрижены —
вне сомнения, из-за постоянной спешки; репортерам просто некогда заниматься
своими волосами. У меня было такое впечатление, что многие из них в
последний раз причесывались еще в начале недели. А так как сегодня был уже
четверг, достигнутые тогда результаты уже начали терять свой эффект.
Присутствовавшие в комнате женщины были, по-видимому, благодарны хотя бы за
то, что им разрешили сидеть.
Из рядов поднялся высокий мужчина с напряженным потным лицом. Он огляделся
вокруг, чтобы убедиться, что его никто не опередил. Видя, что у него еще не
иссяк энтузиазм, несколько человек устало улыбнулись.
— У меня вопрос к мисс Пил, — сказал он. — Мисс Пил, в пресс-
бюллетене пишут, что
Так поступают женщины
— ваш режиссерский дебют. А это
заставляет меня вспомнить фильм
Приперченный хот-дог
. Разве на самом деле
не вы проделали основную режиссерскую работу в той картине?
Джилл покраснела. Думаю, она не ожидала, что именно этот вопрос окажется
первым. Она была просто очаровательна.
Приперченный хот-дог
был
короткометражкой, всего на 25 минут. Этот фильм для домашнего просмотра
Джилл делала вместе со своими соседками по комнате в Университетском
колледже Лос-Анджелеса. В фильме рассказывалось о киоске Пинка, известном на
весь мир своими хот-догами. Этот киоск стоит на углу Мелроуз и Ля Бреа.
— Ну что же, — сказала Джилл. — Я считаю, что
Приперченный
хот-дог
на самом-то деле вообще был безо всякой режиссуры. Скорее всего, он
был учебным пособием. И я в нем немало поработала с камерой.
У задавшего вопрос настолько вспотело лицо, что он вынужден был его
вытереть.
— Мисс Пил, мисс Пил, как вы только можете такое говорить? —
произнес он. — У тех, кто хоть как-то связывает себя с документальными
фильмами,
Приперченный хот-дог
вызывает просто бла-го-го-вение! Это было
так проницательно! Так остро!
Несколько человек в знак согласия кивали головами и внимательно смотрели на
Джилл. Было совершенно очевидно, что все они связывают себя с документальным
кино — на мой взгляд, это гораздо менее обременительно, чем связать себя с
любовницей или с возлюбленной.
Некто в первом ряду саркастически захихикал.
— Харрис опять простодушничает, — произнес некто. — Он
полагает, что если в этом фильме люди едят острую еду, а именно приперченные
хот-доги, то и сам фильм — острый.
— Прошу прощения, но ведь вопрос задавал я, это был м-о-й
вопрос, — разгорячился Харрис.
— Мне показалось, леди на него ответила, Харрис, — вмешался третий
— дородный мужчина, совсем как я; рубашка у него на животе расстегнулась,
под ней видна была майка.
Тут взвился очень молодой человек из среднего ряда.
— Я полагал, что по программе нашей встречи предусматривалось
обсуждение, — сказал он, вставая. — Я желаю слушать члена
президиума, а не вас, затраханных обозревателей.
Коренастая женщина из первого ряда взглянула на Джилл и одарила ее доброй
улыбкой милой тетушки.
— Мисс Пил, — произнесла она, — правда ли, что вы
настаиваете, чтобы в следующей вашей картине съемочная группа была только из
женщин?
— Я так не думаю, нет, — сказала Джилл. — У меня нет никаких
определенных планов по поводу следующей картины. Было бы преждевременно
сейчас подбирать съемочную группу.
— Но разве вы не считаете, что вам надо выполнять свой долг перед
своими сестрами по кинопромышленности? — спросила невысокая
женщина. — Как долго им еще страдать?
Снова вскочил со своего места разгоряченный молодой человек. Теперь он
разгорячился еще больше.
— Ну что за кляча! — закричал он. — Да откуда ей-то знать,
сколько им еще страдать?
— Я только пыталась прояснить для себя ее взгляды на феминизм, —
сказала дама в некотором замешательстве.
— Ну ладно. У меня есть вопрос к мисс Лайл, — сказал разгоряченный
молодой человек.
Он с минуту поколебался, как будто заподозрив, что его прервут до того, как
он успеет задать свой вопрос. Но для его страхов не было абсолютно ни
малейших оснований. Никто не обратил на него никакого внимания. Всем было не
до него — одни читали пресс-бюллетень, другие не сводили глаз с президиума.
— Мисс Лайл, какая сцена в этом фильме у вас самая любимая? — тихо
спросил молодой человек.
Анна обвела зал мечтательным взглядом.
— О, та сценка, когда я надела парик и разговаривала с
продавцом, — сказала она. — Прямо перед тем, как я задавила Пита.
И Джилл и Пит почувствовали себя неуютно. Анна долго была в отъезде,
снималась на телевидении в Торонто. И она не знала, что ту сценку, о которой
она только что говорила, безжалостно сократили, главным образом из-за того,
что Анна очень сильно переиграла.
Не успел разгоряченный молодой человек сесть на место, как поднялся худой
невысокий мужчина. Пальто на нем было помято сильнее, чем у всех остальных;
по его лицу тоже катился пот. У меня не оставалось никаких сомнений, что всю
эту компанию мы могли бы с успехом использовать для съемок нашего
Индейского чума
— им бы понравился мороз.
— Мисс Пил, один короткий вопрос, — произнес он. — Вы
считаете справедливым, избрать в качестве некоего символа
постиндустриального человека именно такого продавца автомашин? Разве Вам не
кажется, что можно было бы выудить рыбку покрупнее? В конечном счете, он сам
автомобилей не делает. Эти автомобили прибывают из Детройта, всем известно.
Я хочу спросить — ну, чтобы все было ясно, — что Вы думаете о настоящих
вузах? Я хочу сказать, что воспринял этого бедолагу как жертву, именно так.
И при этом такое давление, боже мой!
Саркастически настроенный мужчина, все еще погруженный в чтение, вдруг
изрек:
— Сидней, ты, вероятно, считаешь, что гунн Аттила пал жертвой
монгольской чесотки.
Помятый человечек пришел в ярость.
— Прошу прощения, Виктор, тебе очень хорошо тут сидеть и читать! —
закричал он. — Если хочешь знать правду, ты сам — симптом. Да, симптом!
Высказавшись, и очевидно совсем позабыв о том, что он задал Джилл вопрос,
помятый человечек сел. А разгоряченный юноша уже снова поднялся с места. Он
весь кипел от гнева, но его поразило то, что вопрос, заданный помятым
человечком, содержал в себе ответ, потому что теперь человечек поспешно его
записывал. В полном замешательстве, юноша сел.
Мужчина, читавший книгу, бросил на сцену беглый взгляд. Он держался
несколько смущенно, как англ
...Закладка в соц.сетях
