Жанр: Любовные романы
Чья-то любимая
...держа руки в
карманах джинсов. А потом, также неожиданно и неуклюже, как всегда, она
подошла ко мне и взяла меня под руку. Она даже на какой-то миг прильнула
щекой к моему плечу, как маленькая девочка, прижимающаяся к плечу своего
папочки.
— Может быть, все обернется ужасным провалом, — сказала
она. — Может оказаться, что я только зря потратила все эти деньги.
Я обнял ее за плечи и так, обнявшись, мы шли еще какое-то время.
— Интересно, сколько надо времени, чтобы дойти пешком до Сан-Бернардино? — спросила Джилл.
Я тоже не знал ответа на этот вопрос. Мысль о том, чтобы идти пешком в Сан-
Бернардино, не пришла бы в голову ни одному здравомыслящему человеку.
— Мне кажется, они все считали меня фригидной, — произнесла Джилл
чуть погодя.
— Кто это они?
— Да те парни из студии
Уорнерз
, — сказала Джилл. — Те
самые, которым ты до смерти надоел. Могу поспорить, что многие и до сих пор
так думают.
— Почему ты вдруг об этом заговорила?
— Из-за тебя, — сказала она. — Я превосходно себя
чувствовала, пока ты не сказал, что если я с кем-нибудь куда-нибудь еду, то
все считают, что он обязательно мой приятель, с которым я сплю. А где же мне
за эти-то два дня заполучить такого приятеля?
То, как она это говорила, показалось мне настолько забавным, что я сел на
скамейку у автобусной остановки и от души захохотал. Джилл это смутило.
— Перестань смеяться, — сказала она.
На меня ее слова никак не подействовали. Проезжая мимо, возле нас
притормозила машина, набитая мексиканцами-
чижанами
. И им представилась
забавная картинка — на скамейке у автобусной остановки сидит толстяк и
хохочет, а на него в полной беспомощности взирает тощая женщина в джинсах.
Кончилось тем, что Джилл села на скамейку рядом со мной.
— У тебя какое-то извращенное чувство юмора, — сказала она.
— Извини, — сказал я. — Просто ты очень смешно про это
рассказывала. В этом вся твоя суть, а может, еще что.
Джилл подняла на меня глаза, как будто бы вдруг осознав, что и у меня тоже
могут быть свои проблемы, и начала щекотать мне сзади шею.
— Да нет у меня никакой сути, — сказала она. — Раньше была, а
теперь я ее потеряла. Я бы могла просто вот так вечно сидеть на этой старой
скамейке и болтать с тобой. И была бы точно так же счастлива, будто ничего
больше мне и не надо.
Мне кажется, смеялся я потому, что иначе бы просто заплакал, хотя в тот
момент я при всем желании вряд ли бы мог точно сказать, из-за чего мне
захотелось плакать. Джилл оказывала на меня странное воздействие. Во многих
случаях ее высказывания — даже абсолютно невинные, хотя и чуть-чуть забавные
из-за свойственной Джилл манеры излагать свои мысли, — оказывались
весьма проницательными. А я, как правило, обрываю ее слишком громким смехом.
Разумеется, это лишь означает, что я немножко выжил из ума, да только теперь
это ни для кого не секрет.
— Ты бы могла мгновенно обзавестись приятелем, если только тебе этого
действительно хочется, — сказал я. — Ведь ты одна из тех самых
женщин, которых мужчины в Голливуде домогаются больше всего.
Мои слова Джилл проигнорировала.
— Я была бы абсолютно счастлива от поездки в Нью-Йорк, если бы только
сумела сделать так, чтобы ты остановился у меня, — сказала она. —
Но, конечно, так не получится, потому что мне, наверняка, придется
участвовать в каком-нибудь конкурсе. И уж, конечно, совсем не в моем
характере просить тебя на целую неделю воздержаться от твоих дебютанточек.
— Ну, хватит, прекрати, — сказал я. — Дебютанточки тоже люди.
— Прошу прощения, — сказала Джилл. — Не сомневаюсь, ты прав.
Если кто-то в этом хоть что-то понимает, то уж это, наверняка, именно
ты. — Джилл произнесла это отнюдь не милым тоном. На самом деле у ее
фразы был такой оттенок, который просто не мог меня не задеть.
— Не говори со мною таким тоном, — сказал я. — Чего ты от
меня хочешь? Я далеко не такой образец для подражания, как ты. Это ты
трахаешься так добропорядочно, что даже в самую простую поездку не можешь
поехать без того, чтобы не забивать себе голову всякой ерундой — а вдруг да
какой-нибудь осел подумает о тебе плохо, если у тебя не будет приятеля, с
кем переспать. Почему ты всегда стараешься делать именно то, чего от тебя,
по-твоему, все ждут?
— Вероятно, потому что знаю — я никогда этого сделать не смогу, —
сказала Джилл. Теперь ее глаза посветлели, а за минуту до этого в них
промелькнула мрачная враждебность.
— У тебя какие-то перевернутые взгляды на жизнь, — сказал
я. — Никого, к чертовой матери, не должно касаться, что ты делаешь.
Неужели тебя действительно беспокоит, что думают люди о твоей интимной
жизни? Ну, если тебя это и впрямь беспокоит, то тогда ты идешь неверным
путем. Для многообещающих молодых женщин-режиссеров единственно подходящими
возлюбленными могут быть только звезды рока, политики, президенты киностудии
и французские фотографы. Делай свой выбор и принимайся за дело!
Язык у меня острый и злой, но и у Джилл он подвешен не хуже.
Глаза Джилл снова потемнели от злости.
— Возможно, я выберу Престона Сиблея, — сказала она. — Он
возглавляет киностудию. А если я подцеплю его, то тогда, может быть, тебе
придется еще на несколько недель заняться его женой.
Она встала со скамейки и направилась через Сансет в сторону холмов. Я тоже
поднялся и пошел за нею следом. Там наверху был ее дом, и мой — тоже.
Квартала на два Джилл опередила меня, а потом поднялась по кривой дорожке и
скрылась из виду. Я пошел к ее небольшому бунгало из четырех комнат, в
котором она жила последние несколько лет. Джилл сидела на розовых ступеньках
своего дома. Лицо у нее было красным, но никаких слез я на нем не заметил.
— Я вел себя безобразно, — сказал я. — Да к тому же в день
Святой субботы. Я считаю, что ты заслуживаешь морального возмещения и
предлагаю вместе позавтракать.
— Заткнись, — сказала Джилл. — Лучше пошли в дом.
Как только я шагнул во двор ее бунгало, мимо меня пронесся на скейтборде какой-
то малыш. Он мчался на бешеной скорости, и если бы наскочил на меня, мы бы
оба превратились в арахисовое масло. Малыш был такой волосатый, что не будь
на нем ярких подтяжек, я бы подумал, что на скейтборде несется какая-то
светлая овчарка. Потом вниз по улице прогрохотали трое велосипедистов со
стиснутыми зубами. Определить, какого они пола, было невозможно — я увидел
только их зубы. Голливуд просыпался, хотя мне в этот час больше всего
хотелось вздремнуть.
Я вошел в дом и прилег на большую белую плетеную кушетку. Она почти целиком
занимала одну из стен в маленькой гостиной Джилл. Вскоре я проснулся и
увидел, что в другом углу комнаты находится Джилл. Она сидела на синей
подушке и тихо говорила по телефону. Вся комната была наполнена солнечным
светом. Это было единственное просторное помещение во всем доме, и поначалу
предполагалось, что здесь будет столовая, но Джилл устроила тут свою студию.
Она поставила сюда чертежную доску, а на стеллажах под большими окнами
аккуратно разложила связки журналов, книги, свои этюды и сценарии. На
маленьком тиковом кофейном столике стояла бутылка
кровавой Мери
. Я бы мог
без труда дотянуться до нее рукой. А рядом с бутылкой лежал большой пучок
сельдерея. До чего предусмотрительная женщина! Я тоже продемонстрировал
предусмотрительность и стал как можно громче этот сельдерей жевать. Для меня
это был единственный способ удержаться от желания подслушать, о чем говорит
Джилл по телефону. Учитывая только что допущенную мною грубость, подобная
попытка с моей стороны выглядела вполне уместной.
Я так подло поступил с Джилл потому, что не мог позволить себе никакой
подлости по отношению к Пейдж Сиблей, жене Престона Сиблея-третьего. Пейдж
только что почти закончила курс обучения в колледже Джо Перси. Она изучала
тему
Реальная жизнь
, и вскоре должна была туда вернуться, чтобы пройти
курс по теме
Красивая личность
.
Реальную жизнь
вроде бы продолжать не
собиралась, и именно это главным образом и объясняло мое горячее желание
сопровождать Джилл в Нью-Йорк. Престон Сиблей собирался в Нью-Йорк на
фестиваль, хотя его картины заявлены не были. Фестиваль просто был предлогом
для поездки на восток, а для Престона вполне годился любой предлог.
В то же время вряд ли бы Престон стал уговаривать Пейдж поехать вместе с ним
в Нью-Йорк, потому что там жил ее любовник, который был у нее до меня. Это
был один из самых лучших художников Америки, и, как и я, намного старше
Пейдж. А Пейдж было всего двадцать пять и была она огненно-рыжая.
До того как Пейдж вышла замуж за Престона и переехала в Лос-Анджелес, ее
волосы такими рыже-коричневыми не были. Но теперь у них появился тот золотой
оттенок, против которого просто невозможно устоять. Такой цвет волос можно
встретить только у тех женщин, которым посчастливилось обитать на крохотной
территории земной поверхности, расположенной между Уильширским бульваром и
отелем
Бель-Эйр
. В определенные сезоны отдельные личности с таким
экстраординарным оттенком волос могут иногда появиться даже в столь
отдаленных местах, как Вествуд или даже Санта-Моника. Однако эти образцы
будут отнюдь не самыми лучшими. Любое совершенство, будь то ножки, плечи,
верхняя часть руки или же диафрагма, обычно встречается исключительно у тех,
кто живет в вышеупомянутом замкнутом регионе. В других же местах цвет волос
скоро становится слишком светлым и наводит на размышления о завтраках,
состоящих исключительно из зерен пшеницы, и о чрезмерной заботе о здоровье.
А в других случаях этот цвет становится слишком темным, что указывает на
сверхувлечение пляжем.
Пейдж жила примерно в четырехстах ярдах от отеля
Бель-Эйр
, и кожа у нее
была такая, какую только можно всем пожелать, если говорить о женской коже.
Если бы ум у Пейдж был столь же прекрасным, как ее кожа, то ее помыслы
никогда бы не знали предела. Но я ничуть не хочу принижать ее ум: он у Пейдж
был вполне приличный. Разумеется, месяцев эдак через шесть ее ум начисто
опустошил мой собственный.
Однако этот ее ум не мог претендовать на конкуренцию с ее кожей. Пейдж была
своего рода Эйнштейном среди всех золотистых шатенок. А мне просто повезло
видеть ее столько, сколько мне хотелось.
Престон Сиблей ничего про меня не знал, а если бы узнал, ему было бы очень
трудно в это поверить. Но он знал про ее любовника-художника, который жил в
верхнем районе на Вестсайд. Женитьба не принесла Престону радости. Он
относился к той категории продюсеров, которые никак не хотят поверить в то,
что интерес, вызываемый ими у их жен, вполне естественно может быть вызван в
равной мере и любым другим художником, даже если он очень дряхлый,
омерзительный и бесчестный. Совершенно очевидно, что такая женщина, как
Пейдж, отдала бы свое предпочтение не большому администратору, а художнику.
Так размышлял и Престон, и вероятно, был потрясен до мозга костей, когда
Пейдж порвала со своим художником и вышла замуж именно за него. Престон был
милым и славным, но если бы ему попытались объяснить, что инстинкты умной
женщины не меняются и остаются консервативными, он бы этому ни за что не
поверил.
Престон и Пейдж были женаты уже года три или четыре, но Престон до сих пор в
своей женитьбе сомневался. На Нью-Йоркский фестиваль он бы Пейдж с собою ни
за что не повез, если б только ему удалось от этого отвертеться. И если бы я
оставался в Голливуде, мне бы выпала очень приятная неделя. А если бы я не
остался, то это, скорее всего, положило бы конец тому недолгому развлечению,
которое я представлял собою для Пейдж. Пейдж не могла даже слышать имени
Джилл, когда я его упоминал. И вряд ли бы она обрадовалась, если бы я
сообщил ей о намерении сопровождать Джилл в Нью-Йорк, чтобы создать ей там
надежный тыл. Пейдж настолько же не доверяла мне, насколько Престон не
доверял ей. Скажи я ей, что собираюсь в Нью-Йорк потому, что моему очень-
очень старому другу нужна моральная поддержка, ее презрению не было бы
границ. Когда же теперь, сидя в гостиной Джилл, я стал обо всем этом думать,
оказалось, что надо принимать в расчет уйму самых разных обстоятельств. Я
даже обрадовался возможности хоть как-то от этих мыслей отвлечься, хотя для
этого приходилось подслушивать разговор Джилл.
Однако Джилл была куда шустрее меня.
— Мы все проиграем на слух, о'кей? — произнесла она в телефон как
раз в тот момент, когда я кончил жевать сельдерей. — Ты мне позвонишь
или еще что-нибудь придумаешь. А может, мы встретимся на той же вечеринке.
Потом Джилл положила трубку, и наступила тишина. Какое-то время Джилл молча
сидела на своей синей подушке, а я потягивал из бутылки.
— Это был Бо, — наконец сказала Джилл.
— Эти мальчики с юга умеют быть настойчивыми, — произнес я. —
Конечно, те из них, которые не ленятся быть трахарями. Старина Бо все еще
пытается добиться своего.
— Я и сама не знаю почему, — сказала Джилл. — Просто смешно.
Все знают, что он влюблен в Жаклин Биссет.
Джилл была права — об этом знал весь мир. Или, по крайней мере, та его
часть, которая следила за сексуальными и эмоциональными терзаниями киношной
колонии, назовем это так. Должен признаться, что и я сам довольно упорно
слежу за всеми такими слухами, потому всю свою жизнь живу ими. Правда, я
пытаюсь соблюдать хоть какие-то рамки и непрестанно доказываю, как это
важно. В основном я пропагандирую эти мысли для Джилл, что стало уже
привычкой. Хотя и весьма забавной, потому что у нее таких рамок куда больше,
чем у меня. Но в ее случае все дело в том, что подобных рамок у нее слишком
уж много.
— Наверное, это безответная страсть, которую уже так давно Бо Бриммер
питает к мисс Биссет, стала самым нашумевшим нелюбовным приключением нашего
времени, — сказал я. — Ты только подумай! Его считают одним из
самых очевидных примеров всей западной цивилизации. И почему так случилось?
Про их отношения знают жители Африки. Про это знают жители Австралии. Знают
даже в Антарктике. И я снова спрашиваю, почему так получается?
— Мне кажется, это очень здоровый симптом, — сказала Джилл. —
Бо — такой человек, который собирает новости, обходясь без постельных
интрижек. А у женщины, как правило, единственная возможность почерпнуть
новости, заключается как раз в обратном.
— О, это все дерьмо, — выругался я. — Не нагоняй на меня
тоску своей полемикой. От женщин самих поступает немало новостей. Я лично
Жаклин Биссет даже ни разу не встречал, ты только сама подумай.
— Ну, для тебя-то она вполне хороша, — сказала Джилл. — Она
отвечает мировым стандартам с точки зрения внешности, но тебе бы лучше
держаться от нее подальше. У нее и так полно неприятностей, и у тебя — тоже.
— Ты никогда не задумывалась, насколько это для всех удобно, что такое
нелюбовное приключение связано именно с Бо? — спросил я. — Ведь он
бы мог влюбиться в какую-нибудь секретаршу, а секретарша эта могла бы
оказаться не менее красивой, чем Жаклин. И страсть его к этой секретарше
тоже была бы безответной. Но только в этом случае не было бы никакой
рекламы, никакой публичности. А без громкой публичности не бывает никакого
психического толчка.
— С другой стороны, Бо ведь мог действительно полюбить Жаклин, и это
принесло бы ему страдания, — сказала Джилл. — У них было несколько
свиданий; возможно, это правда. В конце концов, Бо дей-стви-тель-но — живой
человек. Такое могло случиться и с ним.
— Все южане — люди живые, — сказал я. — Тебе нет нужды мне об
этом напоминать. И все-таки я подчеркиваю, что все получилось очень удобно.
Это придает его страсти своего рода достоинство, да еще в придачу он может
безо всяких осложнений заниматься своей киностудией.
Джилл встала и куда-то исчезла. Я взял в руки помер
Лос-Анджелес таймс
,
который лежал на полу возле кушетки. В передовой статье рассказывалось о
поимке группы похитителей пуделей. Они крали пуделей в районе Беверли-хилз и
изготавливали из них тушенку. Этими похитителями пуделей оказалась небольшая
банда американских индейцев, окопавшихся где-то в Гольдуотерском каньоне. И
хотя главу этой банды поймали, он не испугался. Его звали Джимми Тандер.
Если мы не можем поглотить нашего врага, мы будем поглощать его
пуделей
, — заметил Джимми Тандер. К настоящему времени банда съела уже
шестьдесят пуделей, несколько собак породы ши-цзу и одного большого
пиринейца.
По своим размерам газета
Лос-Анджелес таймс
напоминала небольшую
табуретку, и я решил, что, пожалуй, не стану ее читать, а использую именно
как табуретку. И потому я положил на нее ноги. Вернулась Джилл, неся кувшин
с
кровавой Мери
и с новым пучком сельдерея.
— Надеюсь, ты туда добавила водку, — сказал я. — В предыдущей
бутылке был почти один томатный сок.
— Ты всегда по воскресеньям такой склочный? — спросила Джилл.
— С самого младенчества. Не люблю те дни, когда не работают магазины.
— Бо предложил мне сделать фильм, — сказала она.
— Ну, и почему ты хочешь от него отделаться?
Джилл пожала плечами.
— Может, было бы лучше, если бы он по-прежнему был влюблен в Жаклин
Биссет, — сказала Джилл. — Если он проявит должную настойчивость,
то когда-нибудь сможет ее добиться. Тут ничего заранее сказать нельзя.
— Ни за какие коврижки! — изрек я и добавил в кувшин водки.
Джилл ушла к себе в студию и стала перебирать там груду сценариев. Она
вернулась, принесла толстый сценарий в зеленом переплете и кинула его на
кушетку. Взглянув на название, я прочел:
Дамская ночь
.
— Бо нравится этот сценарий, — сказала Джилл. — Его написала
одна женщина из Сент-Луиса.
— Я думаю, тебе не надо им заниматься, — сказал я. — Мне
довелось делать несколько фильмов про Сент-Луис. И все они провалились. Мне
кажется, тебе бы следовало сделать фильм обо мне.
Джилл улыбнулась.
— Это было бы здорово! — сказала она. — Ты хочешь фильм
трагический или комический?
— Трагикомический, — ответил я. — Пока что еще ни разу не
было хорошего фильма про сценариста. Если повезет, такой фильм принес бы
огромные тысячи. Знаешь, на днях я в самом деле услышал один свой рассказ,
только из него сделали народную песенку под названием
Попкорн и
бриллианты
. Само собой разумеется, я был попкорном.
— Напой-ка ее мне.
— Не могу, я ее слышал только один раз, — отказался я. — Я
застрял в пробке на Вентурской автостраде и сначала не понял, что слышу
историю своей жизни, пока песня почти не кончилась. Такая горьковато-сладкая
песня.
Я поставил на стол бокал
кровавой Мери
, а Джилл протянула руку и отпила из
него глоток.
— Слишком много водки, — сказала она.
— Ну, ладно, — произнес я. — Может, и я буду жить в твоем
люксе в этом Терри, как его там. Таким путем я смогу вблизи следить за
твоими метаморфозами. Значит, придется пропустить парочку дебютанточек, ну и
что?
Джилл чуть кивнула и вернула мне бокал. Больше мы ничего не сказали, но
Джилл выглядела совсем счастливой. Пока она перечитывала сценарий,
написанный какой-то женщиной из Сент-Луиса, я выпил целый кувшин
кровавой
Мери
. Весь полдень наш приемник был настроен на какую-то народную горскую
станцию, и мы надеялись, что снова услышим мою песню. Но ее больше не
передавали.
ГЛАВА 5
В моем возрасте — а мне шестьдесят три — любое принимаемое мною решение
оказывается лишь своего рода безрассудством. Решения я принимаю легко, но
только потому, что знаю — если понадобится, то в девяти случаях из десяти я
могу по собственным следам убежать обратно. У меня в жизни стабильного так
мало, что мне совсем редко приходится брать в расчет неминуемые последствия.
Мое решение поехать с Джилл в Нью-Йорк было не из тех, о которых можно
просто сболтнуть. Приглашаемые на киностудии по контракту авторы — племя
исчезающее и желчное.
По роду самой моей службы мне приходится каждый день, если не каждый час,
иметь дело с теми, кто любит темнить. Киностудия темнит насчет контрактов,
продюсеры — насчет подписания проектов, режиссеры — насчет сценариев,
рекламные агенты — насчет условий оплаты, профсоюзы — насчет выплаты денег,
актеры и актрисы — насчет интерпретации текста, операторы — насчет точного
места, где должна при съемках стоять камера, писатели — насчет диалогов, и
так далее. Вплоть до тех
поди-подай
, которые, вероятно, темнят,
прокладывая дорожки к машинам, торгующим сигаретами. И вся киноиндустрия
движется благодаря только таким уловкам. А лично я никогда не понимал,
почему мне надо лезть из кожи и быть лучше, чем все остальные.
Чтобы отметить принятое мною решение, в какой-то момент в тот день Джилл
торжественно прошагала к своей чертежной доске и нарисовала карикатуру на
наше прибытие в Нью-Йорк.
— Не могу себе представить, чтобы ты куда-нибудь поехал без своего
моргана
, — сказала она.
И потому она нарисовала пузатого мужчину, который пытается вытащить из
большого лимузина другую машину, размером с таксу. На рисунке я вел своего
моргана
на собачьем поводке и держал за руку тощую женщину, которая
пыталась удержать у себя на голове несколько железных коробок с кинопленкой.
А в это время на нас обоих с нескрываемым презрением взирает швейцар,
стоящий в дверях роскошного отеля.
— Вот так все и будет, — сказал я.
Допив последний бокал
кровавой Мери
, я взял рисунок Джилл и пошел к себе
домой. К счастью, я жил всего в двухстах ярдах, чуть повыше в горах. Я
поставил рисунок рядом с другими, а их за многие годы накопилось штук
тридцать или сорок. А потом я большую часть дня просидел у себя во
внутреннем дворике, придумывая фальшивые оправдания для Пейдж. У меня в
распоряжении были еще почти целые сутки, и можно было бы изобрести целый
вагон лживых причин, из которых я надеялся выбрать самую правдоподобную.
— Ты бы просто сказал ей все, как есть, — произнесла Джилл, когда
я ненароком упомянул, что мне надо идти домой, чтобы придумать какие-нибудь
оправдания.
— Да не могу я ей прямо вот так сказать правду, — ответил
я. — Такая правда вызовет обиду и путаницу, не говоря уж об
элементарной злости.
— Зачем же ты тогда с ней встречаешься, если так ее боишься? —
спросила Джилл.
У меня рот открылся от удивления.
— Ты с ума сошла? — произнес я. — Да я ни разу еще не
встречал женщину, которой бы не боялся. А разве ты никогда не боишься того
мужчину, с которым у тебя близкие отношения?
— Что-то я такого не помню, — сказала Джилл. — Я по большей
части имела дело с европейцами. А они не такие жуткие, как американцы.
Пока мы болтали, Джилл почти довела меня до моего дома. В этом был один из
наших с ней ритуалов. Когда мы дошли до одной определенной пальмы, Джилл
остановилась. Здесь был как бы гребень холма, откуда, насколько позволяла
дымка, можно было охватить взглядом весь город. Нередко я у этой пальмы
делал передышку, а уж потом мы могли идти дальше, невзирая на самые
серьезные разговоры.
— Ты сшила себе для премьеры новое платье? — спросил я.
— Нет еще, но придется, — ответила Джилл довольно озабоченным
тоном. — Похоже, мне сейчас надо будет купить уйму новых туалетов.
Может, давно пора.
— Я разобрался, чем мы с тобой действительно отличаемся, — сказал
я. — Ты вынуждена быть честной, а я вынужден быть нечестным. Как ты
думаешь, от кого из нас больше вреда?
— О, явно от меня, — сказала она. — Все твои дамы, похоже,
преспокойненько причаливают к своем
...Закладка в соц.сетях
