Жанр: Любовные романы
Тим
...а?
— Ничего! — пронзительно крикнул он.
— Но я сделала! О, Тим, я знаю уже давно, что я сделала тебе что-то
плохое, но я не знаю что! Скажи мне, скажи мне!
— Уходи!
— Нет, не уйду! Не уйду, пока ты не скажешь мне, в чем дело! Мы с твоим
отцом голову потеряли от беспокойства за тебя. Но сейчас там, на террасе, ты
смотрел на нас так, как будто ты нас ненавидишь. Ненавидишь нас, Тим!
Она подошла и положила руки ему на плечи.
— Не трогай меня! — он вырвался и повернулся ней спиной.
— Почему, Тим? Что я сделала, что не могу дотронуться до тебя?
— Ничего!
— Я тебе не верю! Тим, я никогда не думала, что будешь мне лгать, но ты
лжешь! Пожалуйста, скажи мне, в чем дело, пожалуйста!
— Не могу! — прошептал он в отчаянии.
— Но ты можешь, конечно, можешь! Ты всегда мог говорить мне все! О,
Тим, не отворачивайся, не закрывайся! Ты убиваешь меня, я вне себя от
беспокойства, и не знаю, что делать! — она начала плакать, вытирая
слезы ладонью.
— Не могу, не могу! Я не знаю! Я чувствую так много разного, что не
могу думать, я не знаю, что это значит!
Он резко обернулся к ней, терпению его, казалось, пришел конец. Она резко
отступила. Чужой человек смотрел на нее расширенными глазами, казалось, в
нем не осталось ничего близкого, ничего знакомого.
— Я знаю только одно: что я тебе больше не нравлюсь! Вот и все! Тебе
теперь больше нравится папа, а я тебе совсем не нравлюсь! С тех пор, как ты
встретила папу, я тебе уже не нравлюсь, и я знал, что так будет, я знал, что
так будет! Как могу я тебе нравиться больше, чем он, когда он полный доллар,
а я — нет? И мне он тоже нравится больше, чем я — сам себе.
Она протянула к нему руки.
— О, Тим! О, Тим! Как ты мог так подумать? Это неправда! Ты мне
нравишься, как всегда, ни на капельку не меньше! Как могла бы я перестать
любить тебя?
— Но ты перестала, когда встретила папу!
— Нет, нет! Это неправда, Тим! Пожалуйста, верь мне, это неправда! Мне
нравится твой папа, но я не могу его любить, как тебя.
Если уж хочешь знать, мне нравится твой отец потому, что он твой отец. Он
тебя создал, — она пыталась говорить спокойно, надеясь, что это его
успокоит.
— Ты неправду говоришь, Мэри! Я чувствую! Я всегда думал, что ты
думаешь, что я — взрослый, но теперь я знаю, что нет. Теперь, когда я видел
тебя и папу! Я тебе больше не нравлюсь теперь, тебе нравится он, папа! Ты не
мешаешь папе обнимать тебя! Я видел, что ты обнимаешь и утешаешь его все
время! А мне ты не разрешаешь обнимать тебя, и ты не утешаешь меня! Ты
только подтыкаешь мне одеяло, а я хочу, чтобы ты обняла и утешила меня, но
ты не хочешь! А папу утешаешь! Что я сделал, почему ты меня больше не
любишь? Почему ты изменилась, когда папа стал приезжать сюда? Почему всегда
я остаюсь один? Говорю тебе: я тебе не нравлюсь, а нравится тебе папа!
Мэри стояла совершенно неподвижно. Сердце ее рвалось ответить на эту
отчаянную, безнадежную мольбу о любви, но она была слишком ошеломлена
неожиданностью. Он ревновал! Он ревновал яростно, эгоистически! Он смотрел
на своего отца, как на соперника, эта ревность не была ревностью ребенка.
Тут был мужчина: примитивный, эгоистичный, сексуальный мужчина. Слова
утешения здесь не помогут. Ей нечего было сказать.
Они стояли и смотрели друг на друга в упор, непреклонные в своей ярости.
Затем Мэри почувствовала, что у нее дрожат ноги, дрожат так, что она едва
может стоять. Она опустилась на землю, но взгляда от Тима она не оторвала.
— Тим, — сказала она, пытаясь подбирать слова с особой
осторожностью. — Тим, ты знаешь, я никогда тебе не врала, никогда! Я не
могу тебя обманывать, я тебя слишком люблю для этого. То, что я собираюсь
тебе сказать, я не могла бы сказать ребенку, а только взрослому мужчине. Ты
уверил меня, что ты уже вырос, поэтому тебе придется принимать и все
тяжести, что сопровождают жизнь взрослого человека. Я не могу тебе как
следует объяснить, почему я позволила твоему отцу обнять меня, а тебе не
позволила. Но не потому, что ты для меня — ребенок, а потому, что он —
старик. Ты понял это как раз наоборот, понимаешь? Тим, тебе придется быть
готовым к еще одному удару, такому, как смерть твоей мамы, и ты должен быть
сильным. Ты должен быть настолько взрослым, чтобы уметь хранить в секрете
то, что я тебе скажу. Особенно от твоего папы. Он ни за что не должен знать,
что я тебе это рассказала.
Ты помнишь, уже давно я тебе объясняла, что случается с людьми, когда они
умирают, почему они умирают, что они становятся слишком старыми и усталыми,
чтобы жить дальше, что у них, как у часов, если их не завести, кончается
завод, и сердце их перестает биться? Так вот, так происходит с твоим папой.
Когда умерла твоя мама, он начал быстро истощаться и уставал все больше и
больше с каждым днем. Он не может жить без нее.
Он все еще стоял над ней и дрожал. Однако она не знала, от гнева ли, или это
реакция на ее слова. Она с трудом продолжала говорить:
— Я знаю, Тим, что ты тоже очень скучаешь о маме, но не так, как он,
потому что ты молодой, а он — старый. Папа хочет умереть, он хочет лежать
под землей рядом с мамой и спать так, как они спали, когда она была жива. Он
хочет быть с ней. Они принадлежат друг другу, понимаешь, он не может без
нее. И вот, когда ты вошел на террасу, он как раз и сказал мне, что знает,
что скоро умрет. Он больше не хочет ходить, разговаривать, потому что он
старый, и он не хочет привыкать жить без нее. Вот почему я обнимала его, мне
было так грустно, и я плакала. По настоящему-то это он меня утешал, а не я.
Ты все перепутал.
Резкое движение Тима заставило ее поднять голову. Он плакал.
— Нет, не плачь, Тим! Успокойся, ты должен быть очень храбрым и
сильным. Нельзя, чтобы он увидел, что ты плакал. Я знаю, я уделяла твоему
папе много внимания, которое, как ты считаешь, по праву принадлежит тебе, но
у него осталось времени мало, а у тебя вся жизнь впереди. Разве плохо, что я
хочу дать ему капельку счастья, чтобы облегчить дни, которые у него
остались? Дай ему эти дни, Тим, не будь эгоистом! Он так одинок! Он так
ужасно скучает по маме, дорогой наш старик, он скучает о ней так, как я бы
скучала о тебе, если бы ты умер. В мире, в котором он живет, почти нет
света.
Тим так никогда и не научился владеть своим лицом. Черты его отражали все
эмоции, которые проносились в нем, и было ясно, что он понял достаточно
много.
Она устало вздохнула.
— И все эти месяцы мне было нелегко заботиться о вас двоих, а не только
о тебе. Много, очень много раз я хотела быть только с тобой. Но когда я себя
ловила на этой мысли, Тим, мне было стыдно. Понимаешь, не всегда бывает так,
как мы хотим. Жизнь редко бывает идеальна, и нам надо учиться мириться с
тем, что есть. Теперь нам надо думать прежде всего о папе. Ты знаешь, какой
он хороший и добрый, и если ты будешь справедлив, то ты никогда не скажешь,
что он обращался с тобой, как с ребенком, ведь так? Он отпустил тебя в мир
одного, чтобы ты совершил свои собственные ошибки, он любит бывать вместе с
тобой в
Прибрежном
, он был тебе самым лучшим и верным товарищем, он
заменял тебе друзей твоего возраста, которых ты сам не мог завести. И все же
у него была своя собственная жизнь, но не потому, что он эгоистичен; он
всегда думал о тебе, и маме, и Дони, и эта мысль утешала и согревала его.
Тебе повезло, Тим, что ты имеешь такого отца, как Рон, так что разве мы не
должны вернуть ему немного из того, что он отдавал тебе так щедро все эти
годы?
Теперь, Тим, я хочу, чтобы ты был очень добр с отцом, и со мной тоже. Ты не
должен огорчать его и уходить один, как ты это делал, и никогда не должен
ему рассказывать, в чем дело. Когда папа рядом, я хочу, чтобы ты пел,
разговаривал, смеялся, как будто ты счастлив, по-настоящему счастлив.
Как дождь и солнце, горе и радость вместе отразились в его глазах, затем они
закрылись, и он опустил голову ей на колени. Она сидела, гладила его по
голове и говорила. Говорила, водя кончиком пальца по его шее, уху, и опять,
и опять кругами.
Наконец он поднял голову и посмотрел на нее, стараясь улыбнуться, но не
смог. Затем выражение его лица изменилось, опять появился тот же потерянный,
удивленный взгляд. Морщинка с левой стороны рта стала более заметной, и он
вновь обратился в гадкого утенка среди лебедей.
— О, Тим, не смотри так на меня! — попросила она.
— На работе ребята называют меня
голова садовая
, — сказал
он, — но если я очень постараюсь, я все-таки могу немного думать. И с
тех пор, как ушла мама, я все время пытался придумать, как я покажу тебе,
что ты мне нравишься, потому что я думал, что папа тебе нравится больше.
Мэри, я не знаю, что ты со мной делаешь, я только чувствую это, а сказать не
могу, не нахожу слов... Но в фильмах по телевизору мужчина обнимает девушку
и потом целует, и тогда она знает, как сильно она ему нравится. О, Мэри, ты
мне так нравишься! Ты мне нравилась даже тогда, когда я думал, что ты меня
больше не любишь. Ты мне нравишься, ты мне так нравишься!
Он схватил ее за плечи и поднял на ноги, его неумелые руки обхватили ее
слишком сильно, и она подняла голову, чтобы не задохнуться. Прижавшись щекой
к ее щеке, он пытался найти ее рот. Совершенно растерявшись, так как его
последние слова и действия были слишком быстры и неожиданны, Мэри отчаянно
попыталась высвободиться. Затем это как-то перестало иметь значение,
осталось только ощущение прекрасного, юного тела и нетерпеливых, но неумелых
губ. Такая же неопытная, как и он, Мэри все же инстинктивно почувствовала,
что ему нужна помощь и одобрение. Она не могла предать его, не могла нанести
удар его гордости, унизить, отвергнуть его. Он немного ослабил объятие, и
она, высвободив руки, подняла их и стала гладить его лоб, закрыв ему глаза,
чувствуя под пальцами шелковые ресницы и втянутые щеки. Он поцеловал ее так,
как он думал, это делается — с крепко сжатыми губами, но поцелуй не
удовлетворил его. Она немножко отодвинулась и слегка пальцем приоткрыла его
нижнюю губу, затем притянула его голову вниз. На этот раз он был
удовлетворен и задрожал от восторга. Это передалось и ей.
Раньше она прикасалась к нему, как к ребенку, и никогда — как к мужчине, и
теперь, когда она обнаружила в нем мужчину, она испытала шок. Отдаться его
объятиям, чувствовать его рот, гладить его шею и мускулистую грудь — она
открыла в себе потребность в этом, почувствовала мучительное удовольствие от
его прикосновений. Он дотронулся до ее груди, прикрытой одеждой, затем рука
скользнула за воротник ее платья и обхватила голое плечо.
— Мэри! Тим! Мэри! Тим! Где вы? Слышите меня? Это Рон! Отвечайте!
Она вырвалась, взяла его за руку и потащила за собой под укрытие деревьев.
Они бежали до тех пор, пока голос Рона не стал еле слышен. Затем
остановились. Сердце Мэри билось так, что она едва могла дышать и на
мгновение подумала, что потеряет сознание. Хватая ртом воздух, она
прижималась к руке Тима, пока ей не стало лучше. Затем, почувствовав
неловкость, она отошла немного.
— Ты смотришь на глупую старую дуру, — сказала она, поворачиваясь
к нему лицом.
Он улыбнулся ей, как раньше, нежно и с любовью, но была и разница —
появилось восторженное удивление, как будто бы в его глазах она получила
новое измерение. Это отрезвило ее как ничто другое. Она приложила руку ко
лбу, пытаясь сосредоточиться. Как это произошло? И как ей теперь поступить,
как она может вернуться к старым отношениям, не обидев его?
— Тим, мы не должны были это делать, — сказала она медленно.
— Почему? — Его лицо сияло от счастья. — О, Мэри, я не знал,
как это хорошо! Мне понравилось, мне это понравилось гораздо больше, чем
утешать тебя!
Она энергично затрясла головой:
— Неважно, Тим! Мы не должны были этого делать. Есть вещи, которые нам
делать нельзя, и это одно из них. Очень плохо, что нам понравилось, потому
что больше этого не будет. Этого никогда не должно быть. И не потому, что
мне не понравилось, а потому что этого делать нельзя. Ты должен поверить
мне, Тим, нам это делать не разрешается! Я отвечаю за тебя, я должна
заботиться о тебе так, как хотели бы твои мама и папа, и это значит, мы не
можем целоваться, просто не можем.
— Но почему, Мэри? Что в этом плохого? Мне так понравилось! — Весь свет исчез из его глаз.
— Тим, в самом поцелуе нет ничего дурного. Но между тобой и мной это
запрещено. Это грех. Ты знаешь, что такое грех?
— Конечно знаю. Это когда делаешь то, что не нравится Богу.
— Ну так Бог не хочет, чтобы мы целовались.
— Но почему Он не хочет? Мэри, я никогда так себя не чувствовал. Я
чувствовал, как будто я почти полный доллар! Почему Бог должен возражать?
Это несправедливо, несправедливо.
Она вздохнула:
— Нет, Тим, это справедливо. Но иногда нам трудно понять цели Бога.
Есть много вещей, которые нам приходится делать, а почему, мы не понимаем,
правда ведь?
— Да, наверное, так, — ответил он, надувшись.
— Так вот, когда дело касается понимания Божественных целей, мы все не
полные доллары — ты не полный доллар, и я не полный доллар, и твой папа не
полный доллар, даже премьер-министр Австралии не полный доллар, даже
королева. Тим, ты мне должен поверить, — умоляла она. — Ты должен
мне поверить, потому что если ты не поверишь, мы не сможем быть друзьями, мы
должны перестать видеть друг друга. Мы не можем обнимать и целовать друг
друга потому, что это в глазах Бога — грех. Ты — молодой человек, а я
становлюсь старой. Я гожусь тебе в матери, Тим!
— Но какое это имеет значение?
— Богу не нравится, что мы обнимаемся и целуемся, когда между нами
такая разница в возрасте, Тим. Ты мне нравишься, ты мне нравишься больше
всех в мире, но я не могу обнимать и целовать тебя. Это не разрешается. Если
ты попытаешься опять поцеловать меня, Бог запретит мне видеть тебя, а я
этого не хочу.
Он печально думал некоторое время, затем вздохнул, признав поражение.
— Хорошо, Мэри, мне это понравилось, но лучше я буду тебя видеть, чем
поцелую и больше не буду видеть.
Она в восторге хлопнула в ладоши:
— О, Тим, я так горжусь тобой! Ты говорил, как мужчина, настоящий
полный доллар. Я очень горжусь тобой.
Он засмеялся неуверенно:
— Я все равно думаю, что это несправедливо, но мне нравится, когда ты
гордишься мной.
— Ну, теперь тебе лучше, когда ты знаешь все?
— Гораздо лучше! — он сел под дерево и похлопал рукой по земле
рядом с собой. — Садись, Мэри. Обещаю, что не поцелую тебя.
Она присела рядом, взяла его руку и сплела свои пальцы с его.
— Только так мы можем касаться друг друга, не больше. Я знаю — ты не
поцелуешь меня, и я не волнуюсь, что ты можешь нарушить обещание. Но ты
должен обещать мне еще кое-что.
— Что? — свободной рукой он сорвал несколько травинок.
— То, что случилось, я имею в виду поцелуй, должно быть нашим маленьким
секретом. Мы никому не должны говорить об этом, Тим.
— Хорошо, — ответил он послушно. Он опять возвращался к состоянию
ребенка, принимая эту роль без недовольства и с желанием сделать приятное.
Через некоторое время он повернулся и посмотрел на нее, его большие синие
глаза излучали такую любовь, что у нее перехватило дыхание, она рассердилась
и огорчилась. Он был прав. Это было совсем не справедливо.
— Мэри, то что ты сказала про папу, что он хочет спать рядом с мамой
под землей. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Если бы ты умерла, я бы тоже
хотел умереть, я бы не хотел ходить, разговаривать, смеяться или плакать,
честно. Я бы хотел быть с тобой, спать под землей. Мне не нравится, что папа
уйдет отсюда, но я понимаю, почему он этого хочет. Она дотронулась рукой до
его щеки.
— Всегда легче что-нибудь понять, когда поставишь себя на место
другого, не так ли? Слышишь, нас зовет папа? Ты сможешь с ним разговаривать
и не плакать?
Он спокойно кивнул:
— Да, я буду в порядке. Мне очень нравится папа, после тебя я люблю его
больше всех. Но он вроде бы принадлежит маме, правда? А я принадлежу тебе,
поэтому я уже не так переживаю. Теперь я принадлежу тебе. А принадлежать —
это не грех? А, Мэри?
Она покачала головой:
— Нет, Тим. Это не грех.
Голос Рона послышался ближе. Мэри крикнула, чтобы он знал, где они, и
осталась на месте.
— Мэри?
— Да, Тим?
Все еще лежа на земле, он поднял голову, и в его глазах появилось такое
выражение, будто он что-то вдруг понял:
— Я сейчас придумал, Мэри. Ты помнишь тот день, когда мама умерла, и ты
пришла забрать меня?
— Да, конечно, помню.
— Так вот, Дони говорила тебе что-то ужасно сердитое, а я не понимал,
почему она так сердится. Когда она кричала на тебя, я представил, что она
думает, будто мы сделали что-то ужасное. Теперь я знаю! Она думала, что мы
целовались?
— Что-то вроде этого, Тим.
— О! — он задумался несколько секунд. — Тогда я верю тебе,
Мэри, Я правда верю, что нам нельзя целоваться. Я раньше никогда не видел
Дони такой, и с тех пор она была неприветлива к папе и ко мне. Она очень
ругалась с папой, чтобы я не ездил к тебе на выходные, и теперь она к нам
больше не приходит. Так что я верю, что это — грех, а то бы Дони так себя не
вела. Но почему она думала, что ты позволяешь нам целоваться все время? Ей
бы следовало знать, что ты лучше, чем она думает, Мэри. Ты бы никогда не
позволила, чтобы мы делали что-нибудь дурное.
— Да, я согласна, но иногда люди слишком расстроены, чтобы думать
правильно, и, кроме того, она не знает меня так хорошо, как ты или папа.
Он пристально смотрел на нее.
— Но папа принял твою сторону, а он тогда тебя совсем не знал, —
разумно заметил он.
Рон, отдуваясь, шел к ним между деревьями:
— Все в порядке, Мэри, дорогая? Она улыбнулась и подмигнула Тиму;
— Да, Рон, все в порядке. Мы с Тимом поговорили и все объяснили друг
другу. Больших проблем не было, поверь, просто недоразумение.
Глава 23
Но не все было в порядке. Сказано:
Не буди спящего пса
, но пса разбудили.
Мэри имела все основания радоваться, что Рон теряет силы, так как если бы он
был полностью здоров, он непременно бы заметил изменения в Тиме. А так
веселый добрый юмор, который вернулся в их отношения, вполне его
удовлетворял, а глубже он не смотрел. Одна Мэри понимала, что Тим страдает.
Десятки раз в день она ловила на себе его жадный сердитый взгляд, и тогда он
сразу же выходил из комнаты с виноватым видом.
Почему все должно меняться? — спрашивала она себя. — Почему что-
то прекрасное и совершенное не может оставаться таким всегда?
Потому что мы — люди, — давал ответ ее разум. — Потому что мы так
сложны и порочны, потому что если с нами происходит что-то приятное, мы
хотим повторения. А при повторении все меняется. Меняется форма и сущность
того, что было раньше
. Нельзя вернуться к первой фазе их дружбы, поэтому
остается либо идти дальше, либо пытаться оставаться на месте. Но ни то, ни
другое не подходит. Если бы Тим был умственно нормален, она бы попыталась
поговорить с ним еще раз. А так — что это может дать?..
Это — тупик
,
думала она, и в отчаянии качала головой.
Сначала она хотела поговорить с Арчи Джонсоном, но отвергла эту идею. Он был
добрый человек, но он никогда не поймет все нюансы ситуации. Эмили Паркер?
Хорошая старушенция, да и наблюдала она их с Тимом отношения с самого начала
с интересом и симпатией. Но что-то мешало Мэри поделиться с этой энергичной
представительницей пригородного матриархата. В конце концов, она позвонила
Джону Мартинсону, учителю в школе для умственно отсталых детей. Он тотчас же
вспомнил ее.
— Я часто думал, куда вы делись, — сказал он. — Как дела,
мисс Хортон?
— Не слишком хорошо, мистер Мартинсон. Мне крайне необходимо поговорить
с кем-нибудь, и я подумала, что вы — именно тот человек. Прошу прощения, что
вешаю на вас свои проблемы, но я просто не знаю, что делать, и мне нужна
квалифицированная помощь. Могла бы я привезти к вам Тима?
— Конечно. Как насчет того, чтобы поужинать у меня завтра вечером?
Мэри записала адрес, затем позвонила в дом Мелвилов.
— Это Мэри, Рон.
— О, добрый день, дорогая. Что-то случилось?
— Ничего особенного. Я подумала, не могу ли я взять Тима с собой в
гости завтра вечером?
— А почему бы и нет? Кто это?
— Учитель в школе для умственно отсталых детей. Удивительный человек. Я
думаю, он сможет оценить Тима и дать нам советы, как обучать его.
— Прекрасно, Мэри! До завтра.
— Отлично. Кстати, я была бы благодарна, если бы ты не очень говорил об
этом Тиму. Я хочу, чтобы он встретился с этим человеком без подготовки.
— Заметано! Привет, милая.
Джон Мартинсон жил недалеко от школы, которая находилась в пригороде Сиднея,
как раз у подножия Голубых гор. Тим, привыкший ездить в северном
направлении, был очень рад поездке в другую сторону. Он приклеил нос к
стеклу и разглядывал ярко освещенные витрины магазинов, рестораны,
работающие круглые сутки, и огромные открытые кинотеатры, куда зрители
въезжали прямо на машинах.
Дом Мартинсонов был большой, но без всяких излишеств, построенный из досок,
выкрашенных в бледно-розовый цвет. Звонкие голоса детей доносились из
комнат.
— Почему вы не прошли через заднюю веранду? — спросил Джон
Мартинсон, когда он открыл дверь на звонок Мэри. — Я из нее сделал
кабинет, и нас там никто не побеспокоит.
Он представил их жене и трем своим старшим детям, а потом сразу провел через
дом в свой кабинет.
Джон Мартинсон с любопытством и явным восхищением смотрел на Тима. Он
вытащил две бутылки пива и налил себе и Тиму. Они разговаривали, сидя в
больших креслах с каждой стороны его рабочего стола. В течение получаса,
пока мужчины непринужденно беседовали, Мэри не сказала ни слова. Тиму
учитель понравился, и он не испытывал никакого напряжения, болтая о
коттедже, о саде, о своей работе у Гарри Маркхэма. Он совершенно не
осознавал, что все это — беседа специалиста с пациентом.
— Вы любите вестерны, Тим? — спросил , наконец, Джон Мартинсон.
— Да, я их очень люблю!
— Хорошо, у меня тут есть кое-какие дела, которые мы должны обсудить с
мисс Хортон и которые, я думаю, вам будет скучно слушать. Почему бы вам не
пойти и не посмотреть с моими ребятами кино? Через несколько минут по
телевизору будут показывать замечательный вестерн.
Тим с удовольствием отправился с учителем вглубь дома, а когда хозяин
вернулся, Мэри услышала, как где-то вдалеке смеется Тим.
— С ним будет все в порядке, мисс Хортон. Моя семья привыкла к таким
людям, как Тим.
— Я не волнуюсь.
— Ну, так в чем дело, мисс Хортон? Можно я буду звать вас Мэри?
— Да, конечно.
— Хорошо! Зовите меня Джон. Кстати, я теперь вижу, что вы имели ввиду,
когда назвали Тима красавцем. Я никогда не видел человека с такой
внешностью, даже в кино. — Он засмеялся, посмотрев на свое слишком
худое тело. — Я против него просто слабак.
— Я думала, что вы собираетесь сказать, что это просто несчастье, когда
такой красивый человек и умственно отсталый.
Он удивился.
— Почему я так должен думать? В каждом из нас есть что-то красивое и
что-то некрасивое. Я признаю, что черты лица Тима и его тело великолепны, но
не кажется ли вам, что эта совершенно потрясающая красота в большей степени
отражение его души?
— Да, — сказала благодарно Мэри и подумала, что правильно сделала,
приехав сюда.
— Я сразу увидел, что он очень хороший. Один из самых добрых, я... Вы
хотите, чтобы его протестировали специалисты?
— Нет, я пришла совсем не за этим. Я пришла потому, что обстоятельства
поставили меня в весьма затруднительное положение, и я не знаю, как
поступить. Самое ужасное, что в любом случае, Тиму будет нанесен удар,
возможно, очень тяжелый.
Темно-синие глаза не отрывались от ее лица:
— Звучит неутешительно. Что же случилось?
— Ну, все началось девять месяцев назад, когда умерла ег
...Закладка в соц.сетях
