Жанр: Любовные романы
Тим
...вести свой первый вечер в цивилизованном мире, так что сиди тихо и будь
респектабельной, как всегда, и дай мне рассказать жене, что происходило!
— Налей ему еще виски, Трисия, а то его хватит апоплексический удар.
Знаешь, последние две недели, с тех пор, как он вылизал последнюю каплю
спиртного из последней бутылки, он стал невыносим.
— Ну, а что было делать, дорогая? — воззвал Арчи к жене. —
Промок до костей, съеден живьем всеми насекомыми, какие только водятся в
мире, облеплен грязью — и ни одной женщины ближе, чем за тысячу миль, кроме
этой ужасной старой перечницы! А как бы тебе понравилось, если бы ты ела
только консервы, а горячительное бы кончилось? Ну и место, ну и болото!
Отдал бы половину руды, что мы там нашли, за один хороший бифштекс и стакан
выпивки.
— Ты не представляешь, — засмеялась Мэри, поворачиваясь к
Трисии, — он чуть меня с ума не свел! Ты ведь знаешь, какой он, если у
него нет хорошего обеда, виски и гаванской сигары.
— Нет, я не знаю, какой он, если у него нет всего этого, дорогая, но
тридцать лет супружества научили меня многому, и я просто в ужас прихожу при
одной мысли, что ты там с ним перенесла.
— Уверяю тебя, что со мной это продолжалось недолго, — ответила
Мэри, прихлебывая великолепный шерри. — Послушала я пару дней его
стоны, а потом плюнула и ушла пострелять дичь, чтобы у нас было хоть что-то
кроме этого консервированного мяса.
— А что произошло со снабжением, Арчи? — спросила с любопытством
Трисия. — На тебя не похоже, чтоб ты не взял с собой достаточно еды.
— Все из-за этого дурацкого проводника. Я его взял в Виндхэме, этого
мистера Джима Бартона. Он, видно, думал, что покажет нам, что значит
настоящий бизнесмен. Уверил меня, что позаботится о снабжении, а загрузился
тем, что, наверно, ест обычно сам — тушенка, тушенка и тушенка!
— Не сердись на беднягу, Арчи, — увещевала его Мэри. — Если
бы этот самый Джим приехал в город, разве ты не сделал бы все возможное,
чтобы блеснуть перед ним городскими штучками?
— Ну и притворщица же ты, Мэри! Ведь это ты сбила с него весь гонор, а
не я! — Он повернулся к жене. — Жаль, что ты не видела, как Мэри
шагает в своем костюме английских старых дев, покрытая грязью чуть не до
подбородка и волочет с десяток большущих птиц. Я думал, что нашего Джима
Бартона от злости удар хватит.
— Да, уж он злился, — спокойно согласилась Мэри.
— Ну, сначала он вообще не хотел брать Мэри, он ведь женоненавистник.
Считал, что она будет бременем и помехой. А тут она приносит добычу, как раз
когда он собирался продемонстрировать нам, какие мы пижоны. Ха! Ну Мэри и
поставила его на место! Молодец, утерла ему нос!
— А какие это были птицы? — спросила Трисия, стараясь удержаться
от смеха.
— Понятия не имею, — ответила Мэри. — Большие, длинноногие
тропические птицы. Они были жирные, а это все, что мне было нужно.
— Но они могли быть ядовиты! Мэри расхохоталась:
— Что за чушь! Насколько я знаю, всякое мясо съедобно, если, конечно,
вкусно.
— Бартон тоже пытался нас этим пугать, — с улыбкой вспоминал
Арчи. — Мэри приготовила дичь с соусом из банок с тушенкой и какими-то
листьями, которые она собрала в лесу, потому что они хорошо пахли. Бартон на
ушах стоял, кричал, что они могут быть ядовиты, но Мэри посмотрела на него
тем своим взглядом, от которого кровь стынет в жилах, и сказала, что по ее
мнению наши носы первоначально были предназначены для того, чтобы сообщать,
что съедобно, а что — нет, и ее нос говорит ей, что эти листья вполне
годятся для еды. Они точно годились. Затем она начала читать ему лекцию о
глостридиум ботулинум
, которые, мол, заводятся в тушенке и могут отравить
в десять раз сильнее любых лесных растений. Боже, как я смеялся!
— Понравилось им твое блюдо, Мэри? — спросила Трисия.
— Это были нектар и амброзия, смешанные вместе, — Арчи пел
дифирамбы, не давая Мэри говорить. — Какое это было объеденье! Мы
просто чавкали, а Мэри сидела и аккуратненько ела крылышко, прическа —
волосок к волоску и ни тени улыбки. Уверяю тебя, Мэри, в Виндхэме ты будешь
местной легендой. Ты посрамила этого Бартона!
Трисия умирала от хохота.
— Мэри, я бы должна ужасно ревновать, но, слава Богу, я избавлена от
этого! Какая другая жена не испытывает никакой ревности к секретарше мужа и
в то же время может на нее полностью положиться, когда требуется вытащить
его из неприятностей, в которые он сумеет угодить?
— Конечно, и я всегда могу сплавить его домой, — сказала
Мэри. — Зачем мне воспитывать босса?
Трисия вскочила и взяла бутылку с шерри:
— Выпей еще бокал, Мэри, пожалуйста! Я никогда не думала, что мне будет
приятно в твоем обществе, — она остановилась, прижав руку к
губам. — О, Боже мой! Это звучит ужас но, правда? Я не то хотела
сказать, я хотела сказать, что ты изменилась, раскрепостилась, вот и все!
— Бедная Мэри! — воскликнул Арчи.
— Нечего называть меня
бедная Мэри
, мистер Джонсон! Я прекрасно
понимаю, что Трисия хочет сказать, и полностью с ней согласна.
Глава 15
Когда в первую субботу после возвращения Мэри в Сидней Тим постучался в
заднюю дверь, она пошла открывать с некоторой тревогой — что будет? Как они
увидятся после первой разлуки? Она поспешно открыла дверь, хотела что-то
сказать, но не смогла. Спазма сжала ей горло. Он стоял в дверях, улыбаясь.
Любовь и радость сияли в его прекрасных синих глазах. Она молча взяла его за
руки и крепко сжала, а слезы струились по ее лицу. На этот раз он обнял ее и
прижал ее голову к груди, одной рукой гладя ее по голове.
— Не плачь, Мэри, — уговаривал он, неловко проводя ладошкой по ее
волосам, — Я тебя утешаю, и тебе не надо плакать. Ну, ну, ну...
Но она уже отпрянула от него, ища по карманам носовой платок.
— Я в порядке, Тим, не расстраивайся, — прошептала она, вытирая
глаза. Она улыбнулась и, не в силах удержаться, легко коснулась его
щеки. — Я так по тебе скучала, что теперь плачу от счастья, вот и все.
— Я тоже ужасно рад тебя видеть, но я не плачу. Мэри, я скучал по тебе.
Мама говорит, что с тех пор, как ты уехала, я плохо себя вел.
— Ты завтракал? — спросила она, изо всех сил стараясь овладеть
собой.
— Нет еще.
— Тогда пойдем, и посиди, пока я приготовлю что-нибудь.
Она смотрела на него, едва веря, что он тут, перед ней, и не забыл ее.
— О, Тим, как я рада тебя видеть!
Он сел за стол, но глаза его ни на секунду не отрывались от нее, когда она
суетилась на кухне.
— Пока тебя не было, Мэри, я немножко как бы болел. Было так странно!
Есть не хотел, а от телевизора болела голова. Даже в
Прибрежном
было
плохо, и у пива стал какой-то другой вкус. Папа говорил, что я довел его до
чертиков, ну нисколько не мог быть на одном месте.
— Ну, знаешь, ты ведь и по Дони скучал. Тебе без Дони и без меня было
очень одиноко.
— Дони? — он медленно произнес имя, как бы раздумывая, что оно
значит. — Не знаю... Я вроде забыл Донн. Но тебя я не забыл. Я думал о
тебе все время, все время думал о тебе!
— Ну, я теперь здесь, и с этим все в порядке, — сказала она
радостно. — Что мы будем делать в эти выходные? Как насчет того, чтобы
поехать в коттедж, хотя купаться и холодно? Его лицо вспыхнуло от радости.
— О, Мэри! Вот здорово! Поехали в Госфорд сейчас же!
Она повернулась и посмотрела на него так нежно, что Арчи Джонсон просто не
узнал бы ее в этот момент.
— Не раньше, чем ты позавтракаешь, мой юный друг. Ты похудел, пока меня
не было, и мне надо подкормить тебя.
Жуя последний кусочек второй отбивной, Тим смотрел на нее нахмурившись и с
удивлением.
— В чем дело? — спросила она, следя за ним.
— Не знаю... Когда я утешал тебя, я почувствовал себя как-то странно...
— ему было трудно объяснить, в его словаре не хватало слов.
— Правда, как-то странно, — неловко закончил он, не в состоянии
сказать иначе и понимая, что он так и не сумел выразить свою мысль.
— Может быть, ты себя почувствовал взрослым, как твой папа, как ты
думаешь? Ведь утешают обычно взрослые.
Выражение озабоченности сейчас же исчезло, и он улыбнулся:
— Да, да, Мэри! Я чувствую себя взрослым.
— Поел? Тогда давай соберем кое-что и отправимся, теперь рано темнеет,
а у нас там много работы в саду.
Только изнеженные жители Сиднея могут называть это время года зимой.
Эвкалиптовый лес сохраняет свою листву, в дневные часы тепло и солнечно,
растения продолжают расти, распускаются почки и цветы, природа не замирает,
как это бывает в более холодном климате.
Садик у коттеджа представлял собой пышный цветник. Цвели георгины,
желтофиоли. Аромат цветов пропитывал воздух на сотни ярдов вокруг. Лужайка
стала много лучше и зеленее зимой, чем в другое время года. По заказу Мэри
коттедж был выкрашен белым с черной окантовкой, а железная крыша вновь
оцинкована и сияла серебром.
Когда она въехала на поляну, где стоял коттедж, она не могла не оценить
перемен. Какая разница между тем, как здесь было шесть месяцев назад, и
какая красота теперь! Она повернулась к Тиму:
— Знаешь, Тим, у тебя прекрасный вкус. Посмотри, какая прелесть! И все
потому, что ты сказал, что тебе не нравится коричневый цвет, и потому что
заставил меня заняться садом. И ты был прав. Насколько стало лучше! Теперь
приезжать сюда просто удовольствие. Мы должны придумать что-нибудь еще.
Он весь сиял от похвалы:
— Я люблю тебе помогать, Мэри, потому что ты всегда делаешь так, что я
чувствую себя полным долларом. Ты обращаешь внимание на то, что я говорю. И
я начинаю думать, что я, как папа, уже вырос и стал мужчиной.
Она выключила двигатель и нежно посмотрела на него.
— Но ты действительно уже мужчина, Тим. Я о тебе по-другому и не могу
думать. И почему я не должна обращать внимание на то, что ты говоришь? Твои
предложения всегда дельные и интересные. И неважно, что о тебе говорит кто-
нибудь другой. Я о тебе всегда буду думать как об абсолютно полном долларе.
Он откинул голову и засмеялся, затем повернулся к ней, и она увидела глаза,
в которых сверкали слезы.
— О, Мэри, я так счастлив, что я почти плачу! Посмотри! Я почти плачу!
Она выпрыгнула из машины.
— Пойдем, лентяй, пора дело делать, и хватит разводить нюни! Слишком
много у нас всяких сентиментальностей в это утро! Давай, снимай костюм и
надевай робу. Нам до завтрака еще много надо успеть сделать.
Однажды вечером, вскоре после того, как она вернулась из экспедиции с Арчи
Джонсоном, Мэри прочитала в
Сидней Морнинг Геральд
статью под заглавием
Учитель года
. В ней говорилось о замечательных достижениях молодого
педагога, который работал с умственно отсталыми детьми. Статья заставила ее
больше читать на эту тему. В местной библиотеке она набрала таких книг и
занялась этим предметом всерьез.
Было трудно. Ей приходилось читать, держа рядом медицинский словарь, хотя
для неспециалиста он мало помогал в прояснении сложных терминов. А многого
не было даже в медицинском словаре. Она с трудом пыталась пробраться через
трясину этих понятий, все больше и больше путаясь и все меньше и меньше
понимая. В конце концов, она поняла, что надо встретиться с тем молодым
учителем, автором статьи, неким Джоном Мартинсоном.
— Я был обыкновенным учителем начальной школы, пока не поехал в Англию
и меня случайно не назначили в класс к умственно отсталым ребятишкам, —
говорил Джон Мартинсон, ведя ее в школу. — Это захватило меня, но я не
владел ни практикой, ни теорией, поэтому мне пришлось учить их, как я учу
нормальных ребят. Конечно, это были дети с небольшим отставанием. Есть много
таких, кого вообще невозможно обучить. Во всяком случае, я был поражен, как
многому они научились и насколько они были отзывчивы, если к ним подходили,
как к нормальным детям. Естественно, работа была ужасно трудной, требовала
от меня невероятного терпения, но я упорно добивался от них нужного
результата, я не отступал, и им не разрешал отступать. Я и сам начал
учиться. Пошел в школу, вел исследовательскую работу, ездил, изучал методы
других учителей. Я получал большое удовлетворение от моей работы.
Его глубоко посаженные темно-синие глаза смотрели на нее внимательно, но без
любопытства; казалось, он воспринял ее появление спокойно и считал, что она
сама все объяснит в свое время.
— Итак, вы думаете, что умеренно умственно отсталые люди могут
обучаться? — сказала задумчиво Мэри.
— Без всякого сомнения. Слишком много невежественных людей обращаются с
такими детьми, как с более дефективными, чем они есть на самом деле.
Возможно, им так легче, ведь надо потратить огромные усилия, чтобы добиться
от такого ребенка нормальных реакций.
— Возможно, многие думают, что у них нет педагогических данных для
этого, — высказала предположение Мэри, думая о родителях Тима.
— Возможно. Этим ребятам необходимо одобрение, похвала, включенность в
нормальную семейную жизнь, а их там часто держат в стороне, их любят, но как
бы игнорируют. Любовь — это еще не все. Это обязательно, но когда имеешь
дело с таким сложным явлением, как умственно отсталый ребенок, требуется еще
терпение, понимание, мудрость и предвидение.
— И вы стараетесь, чтобы любовь пронизывала все это?
— Да. У нас есть свои неудачи, конечно. Их достаточно, но удач гораздо
больше, чем в большинстве школ такого рода.
Он засмеялся сам над собой:
— Простите, мисс Хортон! Я не дал вам возможности вставить слово. Моя
дурная привычка — заговаривать посетителя прежде, чем я пойму, зачем он
пришел. Мэри откашлялась.
— Дело в том, мистер Мартинсон, что это в общем-то не моя личная
проблема. Просто любопытство постороннего, но заинтересованного человека
заставило меня искать с вами встречи. Я очень хорошо знакома с молодым
человеком двадцати пяти лет, который является умственно отсталым в небольшой
степени. Я хочу побольше узнать о его состоянии. Я читала книги по этому
предмету, но не совсем понимаю специальную лексику.
— Я знаю. Ученых трудов полно, а хорошую книгу по основным проблемам
для неспециалиста найти трудно.
— Дело вот в чем. С тех пор, как я начала заниматься с ним, вот уже
около года, он проявил заметные признаки улучшения. Я даже научила его чуть-
чуть читать и считать. Его родители заметили это и были очень рады. Однако я
не знаю, чего я должна ожидать от него и до какой степени могу проявлять
требовательность.
Он похлопал ее по плечу и взял под локоть, чтобы показать, что им пора идти.
— Я собираюсь показать вам классы и хочу, чтобы вы посмотрели очень
внимательно на всех детей. Попытайтесь найти того, кто больше всех напомнит
вам вашего молодого человека по поведению и реакциям. Мы не разрешаем
посетителям беспокоить детей, поэтому мы будем наблюдать через стекло,
прозрачное только с одной стороны. Пойдемте и понаблюдайте.
За всю свою жизнь Мэри видела совсем немного умственно отсталых детей, да и
на них особого внимания не обращала. И теперь она удивилась тому, какие они
разные. Среди них были такие, кто выглядел совершенно нормально, а были
настолько уродливые, что требовалось усилие, чтобы не отвести глаза.
— У меня когда-то был класс выдающихся детей, — сказал Джон
Мартинсон, стоя рядом с ней. — Ни одного с уровнем интеллекта ниже 150.
Но знаете, я получаю больше удовлетворения, когда трачу целый месяц, чтобы
обучить одного из этих ребятишек, как зашнуровать свои ботинки. Я думаю, им
приходится прилагать для этого много усилий. Но чем труднее добиться какой-
то цели, тем она дороже. И это справедливо и для умственно отсталых.
Закончив обход, Джон Мартинсон привел Мэри в свой маленький кабинет и
предложил ей кофе.
— Ну, увидели кого-нибудь, кто напомнил вам вашего Тима? — спросил
он.
— Нескольких, — она сказала, кого именно.
— Бывают случаи, когда мне жалко Тима до слез, — сказала
она. — Он так остро ощущает свою неполноценность! Ужасно, когда
приходится слышать, как бедный парень извиняется за то, что он
неполный
доллар
, как он это называет.
Я знаю, я неполный доллар, Мэри
, —
говорит он, и это разрывает мне сердце.
— Похоже, что он поддается обучению. Он работает?
— Да, разнорабочим у строителей. Полагаю, рабочие из его бригады к нему
по-своему привязаны, но они также бездумно жестоки. Им нравится выкидывать с
ним разные грубые шутки, например, один раз они обманом скормили ему
экскременты. Он плакал в тот день не потому, что над ним издевались, а
потому что не мог понять, отчего они хохочут... Он тоже хотел смеяться!
Ее лицо исказилось, и она замолчала. Джон Мартинсон ободряюще кивнул:
— Да, типичная ситуация, — сказал он. — А как насчет отца с
матерью, как они с ним обращаются?
— В общем-то очень хорошо, — она рассказала об обстоятельствах
жизни Тима, к своему удивлению, легко и подробно, но печально добавила: — Но
они беспокоятся о нем, особенно о том, что будет с ним, когда они умрут. Его
отец говорит, что он умрет от горя. Сначала я не поверила этому, но с
течением времени я начала видеть, что это вполне вероятно.
— Я согласен, очень вероятно. Знаете, подобных случаев много. Такие
люди, как ваш Тим, нуждаются в любви близких гораздо больше, чем мы, потому
что они не могут заново приспособиться к жизни. Наш мир для них очень
труден, — он посмотрел на нее серьезно. — Как я понимаю, Тим
выглядит нормально?
— Выглядит нормально? — она вздохнула. — Если бы это было
так! Нет, он выглядит совсем не нормально. Он, безусловно, самый красивый
молодой человек из всех, кого я когда-либо видела. Как греческий бог —
лучшего сравнения не подберу.
— О! — Джон Мартинсон опустил глаза и минуту смотрел на свои
сложенные руки, затем вздохнул. — Мисс Хортон, я дам вам список книг,
которые вам будет нетрудно понять. И увидите, они помогут вам.
Он поднялся, проводил ее до вестибюля и вежливо поклонился.
— Я надеюсь, вы приведете Тима как-нибудь на этих днях. Я бы очень
хотел познакомиться с ним. Может быть, для него было бы лучше, если бы вы
пришли ко мне домой, а не в школу.
Мэри протянула руку:
— Я бы очень хотела. До свидания, мистер Мартинсон, и благодарю вас за
вашу доброту.
Она ушла, задумчивая и опечаленная, осознавая, что самые неразрешимые
проблемы — это те, которые по самой своей природе не оставляют места для
мечты.
Весна в Сиднее не похожа на весну северного полушария, когда природа
пробуждается, лопаются почки на деревьях, а земля покрывается новой травой и
цветами. Все деревья, кроме нескольких пород, завезенных с севера, сохраняют
листву и во время короткой теплой зимы, и сады в Сиднее полны цветущих
растений круглый год. Самые большие изменения происходят в воздухе,
появляется какая-то особая мягкость, которая наполняет сердце радостью и
новыми надеждами.
Коттедж Мэри вполне мог служить образцом для всего района, если бы кто-
нибудь его видел. Всю зиму она и Тим старательно работали в саду, Мэри
настолько увлеклась этим делом, что купила несколько взрослых деревьев и
пригласила специалиста, который их посадил. Поэтому, когда пришел весенний
октябрь, цветы были повсюду, огромные массы их цвели вдоль веранды и вокруг
каждого дерева. Исландские маки, гвоздики, астры, маргаритки, флоксы,
душистый горошек, тюльпаны, глицинии, нарциссы, гиацинты, азалии, гладиолусы
— цветы всех размеров и форм были повсюду. Их тесно растущие головки
создавали ковер необыкновенной красоты, а ветер разносил аромат через
девственный лес и далеко по реке.
Четыре великолепные карликовые вишни склоняли усыпанные розовым цветом ветви
над гиацинтами и тюльпанами, которые росли под ними; шесть цветущих
миндальных деревьев склонялись под тяжестью белых цветов, а трава вокруг
была усыпана ландышами и нарциссами.
Когда Тим увидел все это великолепие, он был в восторге. Он прыгал от вишен
к миндальным деревьям, поражаясь тому, как умно Мэри поступила, посадив
клубни только розовых цветов вокруг вишен, а вокруг миндальных деревьев —
только белых и желтых, и удивлялся, что цветы росли прямо из травы. Мэри
смотрела на него, улыбаясь. Его радость была такой нежной, такой
непосредственной. Он был, как Парис, который бродил по склонам горы. Сад
действительно красив, думала Мэри и глазами следовала за танцующим Тимом,
пытаясь понять, каким сад кажется его взгляду, что приводит его в
благоговение и восторг.
Предполагается, что насекомые и животные иначе видят мир своими по-другому
устроенными глазами, видят цвета и формы, которые не может видеть
человеческий глаз. Возможно, его мозг воспринимает мир иным. Может быть, он
слышит музыку сфер, видит формы духа и цвет луны? Если бы только возможно
было это узнать! Но его мир навсегда закрыт для других. Она не может войти в
него, а он не может рассказать ей о нем.
— Тим, — сказала она в этот вечер, когда они сидели в темной
гостиной, а сквозь открытые стеклянные двери проникал ветер, наполненный
ароматом цветов. — Тим, что ты сейчас чувствуешь? В этот момент? Как
пахнут цветы? Каким ты видишь мое лицо?
Он неохотно оторвался от музыки, которую они слушали, его мечтательный,
затуманенный взгляд остановился на ней, он улыбнулся мягкой, рассеянной
улыбкой. Сердце ее вздрогнуло и, казалось, растаяло под этим взглядом, что-
то непонятное переполняло ее, настолько грустное, что слезы навернулись на
ресницы.
Он нахмурился, раздумывая, как ответить, и, наконец, сказал медленно и с
сомнением:
— Чувствую? Чувствую? Ну, я не знаю! Как вроде счастья, хорошо. Да, я
чувствую себя хорошо! Именно так.
— А как пахнут цветы?
Он улыбнулся, думая, что она шутит:
— Как цветы, конечно!
— А мое лицо?
— Твое лицо красивое, как у мамы или у Дони. Ты похожа на святую
Терезу, как на картине.
Она вздохнула:
— Как прекрасно, что ты это сказал, Тим. Никогда не думала, что у меня
может быть лицо, как у святой Терезы.
— Да, это так, — уверял он ее. — Она у меня дома на стене,
над кроватью. Мама повесила ее там, потому что она мне нравится, очень
нравится. Она смотрит на меня каждый вечер и каждое утро, как будто она
думает, что я полный доллар, и ты тоже так смотришь на меня, Мэри. — Он
вздрогнул, охваченный болезненной радостью. — Ты мне нравишься, Мэри,
нравишься больше, чем Дони, нравишься, как папа и мама. — Красивые руки
двигались, и их жесты говорили больше, чем его бедный язык. — Но ты мне
нравишься как-то по-другому, Мэри, не так, как папа и мама. Иногда они
нравятся мне больше, чем ты, а иногда ты больше, чем они.
Она резко встала и подошла к дверям:
— Я немного прогуляюсь, Тим, но хочу, чтобы ты остался здесь и слушал
музыку. — Будь умницей. Я скоро вернусь.
Он кивнул и повернулся к проигрывателю, пристально следя за вращением диска,
как будто это помогало ему слушать.
Аромат в саду был непереносимый, и, пройдя как тень сквозь заросли
нарциссов, она направилась к берегу. На дальнем конце пляжа на песке лежал
камень, достадочно большой, чтобы можно было облокотиться о него спиной. Но
Мэри опустилась перед ним на колени и обхватила его руками и прижалась к
нему лицом. Ее плечи сжались, а тело скорчилось от охватившего ее горя,
такого неутешного и отчаянного, что какая-то часть ее души словно отделилась
и взирала на нее с ужасом. Невозможно было подавить это чувство. Она плакала
и стонала, как от боли.
Они с Тимом были как мотылек и яркий, обжигающий свет. Она, как мотылек, а
он — свет, наполняющий весь ее мир ярким, опаляющим огнем. Он не знает, как
отчаянно она бьется о стены, ограждающие его, он не может и представить
глубину и силу ее желания сжечь себя ради него. Борясь с этим чувством
...Закладка в соц.сетях
