Жанр: Любовные романы
Желания Элен
...о, милый. Мне нравится это слышать. Поцелуй меня.
Он повернул голову, она поцеловала его в губы. Затем она вновь прижалась к
его спине.
— Ну, отпусти меня, малыш, — сказал он. — Я приготовлю нам
завтрак.
— Нет, — сонно сказала она. — Я не отпущу тебя.
— Я принесу тебе завтрак в постель, — предложил он. — Я
сделаю омлет. У нас есть грибы и сыр.
— Я не отпущу тебя, — возразила она еще крепче прижимаясь к
нему. — Ты будешь моим пленником.
— Я сделаю крепкий кофе, — взмолился он. — Мы будем есть
песочный торт из
Хорна и Хардарта
.
— Я не хочу, чтобы ты вставал, — настаивала она. — И я не
пущу тебя, не пущу.
— Вечно я забываю, что мужчины сильнее, — сказала она, наблюдая за
тем, как он ходит по комнате, собирая свою одежду. — Я всегда думаю,
что я сильная, пока мужчина не пустит в ход силу, и тут выясняется, что я не
так сильна, как думала. Ты очень сильный, милый.
— Конечно, — подмигнул он ей. — Сила есть, ума не надо.
— Но для меня ты достаточно умен, — сообщила она ему. —
Слушай, Гарри, а ты уверен, что сумеешь приготовить омлет?
— Предоставь все мне, — заверил он ее. — Это будет такой
омлет, которого ты никогда не пробовала. Тебе он понравится.
Он прошел в ванную и быстро принял душ. Там висело три полотенца. Два было в
цветочек, третье — белое с голубой полосой. На нем было напечатано:
ВОЕННО-
МОРСКОЙ ФЛОТ США
. Он вытерся флотским полотенцем, почистил зубы одной из ее
зубных щеток. Расчески он найти не смог, поэтому пригладил волосы руками. Он
пристально вгляделся в свое отражение. Он пригнулся к нему так близко, что
едва не коснулся зеркала носом.
— Белый человек с черным лицом, — прошептал он. — Что ты
делаешь?
Омлет получился хорошим; он добавил туда грибов, и они съели его весь. Кофе
был крепким и горячим. Элен выпила две чашки. Песочный торт их
Хорна и
Хардарта
тоже пришелся им по вкусу.
Элен оказалась противницей завтраков в постели. Она встала, накинула халат,
и они поели за маленьким столом на кухне. За едой они почти не
разговаривали. За кофе они закурили сигареты. Гарри взял в рот сразу две
сигареты, прикурив их от одной спички.
— Я видел, как Хамфри Богарт делает так в кино, — сказал он ей.
Элен наблюдала за ним с улыбкой. Он подошел к ней сзади и поцеловал ее в
волосы. Она потянулась к его лицу и потерлась щекой о его губы.
— Я так счастлива, милый, — прошептала она. — Так хорошо.
Какое замечательное утро.
Он поколебался и спросил:
— Ты сказала мне, будто я не понимаю, что происходит. Так скажи мне, о
чем ты?
— О нас с тобой, милый, — промурлыкала она. — О нас с тобой.
17
Ее клонило в сон.
— Меня клонит в сон, — сказала Элен Майли Ричарду Фэю.
— Меня клонит в сон, — сказал Ричард Фэй Элен Майли.
Они курили гашиш, и их разговор протекал довольно вяло. У них не очень-то
получалось курить гашиш. Но они старались...
— Слушай, — сказал он, начиная слегка чувствовать действие
наркотика,
— я считал много книг с сексуальными сценами. Они всегда такие
восхитительные.
— Кто восхитительные? Книги?
— Нет. Сексуальные сцены. И женщина всегда кричит, задыхаясь от страсти
— так пишут:
Она кричала, задыхаясь от страсти... И она стонала: Сейчас,
сейчас, сейчас
. Как так получается, что ты никогда не стонешь: Сейчас,
сейчас, сейчас
?
— Сейчас, сейчас, сейчас, — простонала она.
— Нет, — печально сказал он, — это не то.
— Сукин сын, — печально проговорила она.
Так они веселились, обнимая друг друга, покуривая свои сигареты...
— Юк, ты знаешь, что с водит меня с ума?
— Я?
— Ну... — сказала Элен. — Да. Иногда... Но что меня действительно
бесит, так это моя прачечная.
— Прачечная?
— Ну... да. Я складываю грязное белье в корзину, которая в ванной, и
раз в неделю завязываю все это в наволочку и отвожу чинку на углу Второй
авеню. У него есть маленькая девочка — ее зовут Сьюзен — и она сидит за
прилавком и смеется. Боже, до чего она милая. Прямо съесть хочется. Иногда я
покупаю ей конфеты. Каждое Рождество он дарит мне календарик и коробочку
орехов. Ну, не мило ли? Ну вот, туда я каждую неделю отношу свое грязное
белье. И химчистка у меня в том же квартале...
— Ну и?..
— Ну... Еще у меня есть замечательный зубной врач на Пятьдесят седьмой
улице. Он почти никогда не делает мне больно. Я хожу к нему раз в год — на
проверку, понимаешь?
— Конечно.
— Еще у меня есть лечащий врач-гинеколог. Я сажусь к нему в кресло и он
мне заглядывает туда... Он говорит, что у меня сильные мышцы живота и я
нахожусь в отличной форме. Знаешь, я по утрам стараюсь делать упражнения.
— Ага.
— Еще у меня есть страховка, и бенифициарий — кто-то из моих
племянников. Ну вот, у меня есть страховка. А в прошлом году я выбрала такую
хитрую штуку — такой полис — плачу по нему каждый месяц, а потом, когда мне
будет шестьдесят пять, буду получать сто долларов в месяц. Это здорово,
правда?
— Да, здорово.
— Ну... что еще? Обувь у меня быстро снашивается, и часто приходится
ставить новые набойки. Я принимаю снотворное и пользуюсь той косметикой,
которую рекламируют по телевизору. В прошлое Рождество я ходила в собор
Святого Патрика. Там было очень красиво. И я все делаю правильно — я
соблюдаю личную гигиену и все такое. У меня пахнет изо рта?
— О, нет, нет.
Она разрыдалась.
— Так почему же я так чертовски несчастна? — всхлипнула она.
— Несчастна, — кивнул он. — Несчастна...
Он не знал, как успокоить ее, и поэтому включил радио. Это был миниатюрный
приемник в треснувшем пластмассовом корпусе. Рокко (да покоится в мире его
душа) однажды сбросил его со стола. По радио передавали танцевальную мелодию
из фильма
Грек Зорба
. Элен Майли и Ричард Фэй тут же встали, подали друг
другу руки и стали танцевать. Вправо, влево, очень элегантно, тщательно
выполняя все фигуры.
Музыка кончилась, они сели и зажгли свои потухшие сигареты.
— Моя проблема... — начал он.
— Твоя проблема?
— Моя проблема, — сказал он, — в том, что я чувствую, что я
разный с разными людьми. Понимаешь? Я один человек для моей матери, другой
человек для тебя, третий человек для моего босса...
Они стали хлопать в ладоши и петь:
И человек для моего босса, и человек для
моего носа, и человек для моего троса...
Наконец они остановились. Он сказал:
— Ну... вот видишь.
— Ну, и?..
— Ну и кто я такой?
— Ага! — закричала она. — Давай займемся нашим бифштексом!
Это был кусок вырезки в дюйм толщиной, с костью и жиром.
— Есть хороший нож? — спросил он.
— Нет, только этот. Но у меня есть такая маленькая забавная штучка с
металлическими дисками, ею его можно наточить. Ты знаешь как, Юк?
Он бросил в ее сторону высокомерный взгляд.
И стал точить нож, аккуратно проводя лезвием по вращающимся дискам. Он ни
разу не порезался, даже когда пробовал остроту лезвия большим пальцем. Элен
наблюдала за ним с улыбкой.
— Боже, — сказала она, — да ты в самом деле знаешь как точить
нож.
Он обтер лезвие, а затем отрезал от куска крохотный кусочек жира.
— Отнеси это в гостиную и дай своей птице, — распорядился он.
— Да пошла она!
— Отнеси ей, Элен, она тоже имеет право.
— О, черт, — проворчала она, но взяла кусочек жира, отнесла его в
гостиную и скоро вернулась. — Этот дурак так набросился на него!
— Разумеется, — кивнул Юк. — А кто не набросился бы?
Умелыми движениями он вырезал кость, обрезал жир и разделал мясо.
— Сейчас я отрежу кусочек от этого бифштекса, — сказал он, —
и съем его сырым.
Он взглянул на нее.
— Ты отрежь кусочек от него и для меня, — сказала она ему, —
и я съем его сырым.
Он отрезал два тоненьких ломтика. Мясо было нежным, сочным и ароматным.
Казалось, его можно разрезать ракеткой для пинг-понга. Они съели эти
кусочки. Он взглянул на нее. Она кивнула. Он нарезал оставшееся мясо на
маленькие кусочки и они взяли тарелку в гостиную.
— У меня есть картошка, — слабо сказала она. — Салат. Шпинат.
Помидоры. Все такое. И еще выпечка.
Он даже не взглянул на нее. Они сидели и жевали сырое мясо. Ох и вкусное же
оно было!
— Утром у меня будет расстройство желудка, — вздохнула она.
Он довольно кивнул.
Она посмотрела на сигарету, которую курила.
— Она опять погасла. Где ты берешь эти штучки?
— Молоденькая девушка в том месте, где я работаю. Милая девушка. Лицо
— прямо из Ботичелли. Ну, из забегаловки Сэма Ботичелли. Знаешь, такой
индийский ресторанчик в Хо-Хо-Кусе. Однажды она оставила офис открытым...
— Эй! — оживленно воскликнула Элен. — Глянь-ка!
Она вскочила на ноги и бросила диванную подушку в угол. И прежде, чем он
успел что-то сообразить, она уже стояла на руках, головой упираясь в
подушку, ногами — в стену, а юбка ее задралась. Он увидел пугающее зрелище:
ее заголившиеся крепкие бедра и голубые трусики-бикини с маленькими
розочками.
— О, боже... — простонал он, действительно смущенный.
Когда она встала на ноги, ее лицо заливала краска.
— Ну, как? — воинственно потребовала она.
Он вежливо поаплодировал.
— Йога, — объяснила она, — это самодисциплина.
Они вернулись к недоеденному мясу и недокуренным сигаретам с наркотиком.
— Как ты думаешь... — спросила она, — как ты думаешь... виски с
содовой нам... э... не повредит? Я... меня мучит жажда.
— Ну...
Она бросилась на кухню. Принесла бутылку виски и бутылку содовой. Теперь дел
у них прибавилось — выпивка, сырое мясо и гашиш.
Ричард Фэй, Отверженный Судьбой, который слишком много думал о собственном
благе, сидел на краешке кресла, подавшись вперед. Он изрядно сбросил в весе,
как и обещал. Теперь его костюм свободно сидел на нем. Маленький мальчик,
надевший папин костюм и оказавшийся в нем как в домике. В какой-то момент он
зачем-то расстегнул свой коричневый твидовый жилет, а затем застегнул его
опять. Но неудачно: теперь справа вверху оказалась лишняя пуговица, а слева
внизу — лишняя петля.
Мешки под глазами еще остались и живот его по-прежнему был весьма заметен.
Особенно когда Юк сидел. Но в общем, Ричард Фэй несомненно похудел.
— Знаешь какое самое печальное зрелище я видел в своей жизни?
— Какое самое печальное зрелище ты видел в своей жизни?
— В прошлом году на день Благодарения я видел в витрине
пуэрториканского ресторана такое объявление:
Специальный обед в день
Благодарения. Индейка со всеми патрохами
. Так и было написано:
патрохами
.
Я чуть не расплакался.
— Слушай, — сказала она, — я когда-нибудь говорила тебе, что
могу достать языком до кончика носа?
— Да. Ты говорила мне и даже показывала.
— Плевать, — сказала она. — Я собираюсь сделать это еще раз.
И она сделала это.
Он поднялся на ноги. В одной руке он держал сигарету, изящно сжимая ее между
большим и указательным пальцем, а в другой — стакан. Кровь стучала у него в
висках.
— Сейчас мы будем снимать кино, — провозгласил он.
Элен Майли вскочила на ноги и отсалютовала:
— Сэр! Должна ли я снять с себя одежду?
— Нет, дорогая моя, не такой это будет фильм.
— А какой?
— Это любовная история.
— О, да. Сейчас, сейчас, сейчас, — восхищенно сказала она, хлопая
в ладоши. — Обожаю любовные истории. Какова моя роль?
— Ты жена, а я муж.
— Замечательное кино. Мне оно уже нравится. Что я должна делать?
Он затянулся, отхлебнул глоток, затянулся, отхлебнул еще глоток.
— Действие фильма, — начал он, — происходит в тысяча
девятьсот двадцать пятом году. Мы живем в пригороде Филадельфии, штат
Пенсильвания. Я работаю в большой, преуспевающей компании, которая
производит пробковые прокладки для крышек на бутылках
Мокси
.
—
Мокси
?
—
Мокси
. Вкуснейший прохладительный напиток без искусственных
ингредиентов. Шоколадный. Я... я завпроизводством, в обязанности которого
входит следить за тем, чтобы пробковые прокладки в срок сходили с конвейера.
— А кто я? Что я делаю?
— Ты моя любящая жена. По сценарию. Мы живем в собственном доме за
городом. Стены снаружи покрашены в белый цвет.
— И зеленые ставни?
— И зеленые ставни, — он кивнул, — а на южной стороне розы.
— Вьющиеся розы, — счастливым голосом сказала Элен. — Мне
нравится этот фильм. У нас есть дети?
— Да. У нас двое детей. Фонди — наш старший. Ему десять лет и он очень
смышленый. На прошлой неделе он продал четырнадцать подписок на журнал
Либерти
и выиграл велосипед. Девочку зовут Таск, и она очень миленькая.
Все время что-нибудь лепечет.
— И носит бант?
— Верно, — одобрительно кивнул он, — розовый.
— И она ужасно милая? И с нею вечно происходят какие-нибудь
неприятности. Так вчера она упала и ушибла коленку, а я должна была
поцеловать ее, чтобы быстрее зажило.
Он мрачно посмотрел на нее.
— Ты уже видела этот фильм.
— Нет, Юк. Клянусь, я не видела.
— Ну, ладно... Она упала и ушибла коленку, и ты должна была поцеловать,
чтобы скорее зажило. Когда начинается фильм, я еду домой с фабрики. Вечер
пятницы. Я в электробусе и...
— Электробусе?
— На прошлой неделе я предпринял настоящее изыскание по этому вопросу.
Это нечто вроде троллейбусов и они курсируют между городом и ближайшим
пригородом. Они мчатся по полям и лугам, такие электрические вагончики.
Боже, это так красиво. Ну, вот я возвращаюсь домой на электробусе, и мой
сосед спрашивает меня идем ли мы сегодня на танцы в клуб
Кантри
.
— Мы члены этого клуба?
— О, да. Мы очень состоятельные. Пробковые прокладки, сама понимаешь. Я
говорю:
Да, мы собираемся на танцы. А наш верный слуга побудет с детьми
.
Затем мы подъезжаем к станции, расположенной прямо в поле и...
— И я жду тебя там!
— Точно! Ты ждешь меня вместе с детьми. Вы приехали за мной на
автомобиле марки
Джон О'Хара
выпуска двадцать второго года. Дети кричат:
Папа! Папа!
и бросаются мне в объятия. Я целую Фонди, он рассказывает мне
о проданных подписках на журнал
Либерти
и о том, как он выиграл велосипед.
Я целую Таск, и она рассказывает мне о том, как упала и ушибла колено и как
ты должна была поцеловать его, чтобы оно скорее зажило. А потом я целую
тебя.
— О, Юк. Мне это нравится.
— Хорошо. Теперь наша первая большая сцена в фильме, и мы должны сразу
определить, какие у нас взаимоотношения. О'кей? А теперь давай. Ты говоришь
первой.
ЭЛЕН: Здравствуй, о мой любимый. Тяжелый у тебя был день?
РИЧАРД: Да, моя самая любимая, у меня был тяжелый день. Сама понимаешь,
нелегкое это дело — следить за изготовлением пробковых прокладок для крышек
на бутылках
Мокси
— напитка, известного всему цивилизованному миру.
Однако, что поддерживает меня в течении дня, так это мечта о возвращении
домой, к моей самой дорогой жене и детям в мой собственный маленький домик с
вьющимися розами на южной стороне... А как ты провела день, о, жена моя?
ЭЛЕН: Мясник обсчитал меня на два цента, когда взвешивал мне фунт свиных
отбивных.
— Да, — кивнул он одобрительно, — очень хорошо. Я думаю это
прекрасная заключительная реплика для этой сцены. Не подумай только, что я
критикую тебя, Элен, Но я думаю ты могла бы играть с большим чувством. Я
хочу сказать, что твоя реплика про свиные котлеты имеет огромное значение и
если бы ты прочувствовала ее чуть глубже...
— Я попытаюсь, — покорно сказала она.
Они немного передохнули, съели по кусочку мяса, затянулись и выпили еще по
глотку.
— Так вот, — торопливо сказал он. — Мы установили дух
взаимной любви и понимания. Верно?
— Верно, шеф.
— Теперь мы у себя дома, в коттедже. Свиные котлеты уже съедены, мы с
тобой, ты и я, поднялись в нашу спальню и одеваемся, чтобы отправиться на
танцевальный вечер в клуб.
— Замечательно! Какая сцена! Критики будут от меня без ума! На мне
будет белое кружевное белье и...
— На тебе будет сорочка.
— Сорочка?
— Да, сорочка. В те времена женщины носили сорочки. Это вроде как
лифчик, комбинация и трусики — все вместе.
— Да, я знаю. Я такие видела. Они еще застегиваются сзади на крючочки.
— Да, верно. Ну, сцена начинается. Я говорю первый:
РИЧАРД: Мне уже больше не нужна ванная, моя драгоценная, на случай если ты
желаешь туда войти.
ЭЛЕН: Нет, любовь моя, я уже закончила омовение. Сейчас сяду за туалетный
столик с одним большим зеркалом посередине и двумя маленькими на петлях по
бокам, и закончу свой туалет. Ты замечательно пахнешь сегодня, муж мой.
РИЧАРД: Да, жена моя. В качестве лосьона после бритья я воспользовался
спиртовым настоем грушанки. Ты находишь это вызывающим?
ЭЛЕН: An contraire, свет моей жизни, an contraire .
РИЧАРД: Танцевальный вечер в клубе начнется не раньше девяти, так что мы
можем не торопиться.
ЭЛЕН (самодовольно): Да, можем не торопиться.
РИЧАРД: Ты выглядишь чертовски привлекательно при этом лунном свете, Аманда.
— Что? — спросила она, изумленная. — Что ты сказал?
— Прости. Это, так сказать, плагиат. Но я вырежу это в окончательном
варианте. Итак, значит... говорю:
РИЧАРД: Итак, мы можем не торопиться. Тебе ведь не нужно одеваться прямо
сейчас, жена моя?
ЭЛЕН: О, нет, мой единственный мужчина, мне не нужно одеваться прямо сейчас.
А дети в своих комнатах под наблюдением нашего верного слуги. У нас есть по
крайней мере час.
РИЧАРД: В течение которого мы предадимся утехам?
ЭЛЕН: Истинно так.
РИЧАРД: Как прекрасна ты, сидящая в своем маркизетовом халатике на маленькой
скамеечке перед туалетным столиком с одним большим зеркалом посередине и
двумя маленькими на петлях по бокам. Говорил ли я тебе сегодня, что я люблю
тебя?
ЭЛЕН: Ты говорил мне это трижды, но этого едва ли достаточно. В первый раз
ты сказал мне это, когда уезжал утром на работу. Второй раз, когда звонил
мне, вернувшись с ланча, и в третий раз, когда мы ехали домой со станции.
Тем не менее, мой ненаглядный, я никогда не устаю слушать эти слова.
РИЧАРД: Эти три коротких слова?
ЭЛЕН: Эти три коротких слова.
РИЧАРД: Я люблю тебя.
— Боже мой! — сказала она.
РИЧАРД: То, что мы здесь с тобой в этом маленьком домике в пригороде
Филадельфии, штат Пенсильвания, и у нас есть наши замечательные дети, и
придает смысл производству крышечек для бутылочек
Мокси
. Ты понимаешь?
ЭЛЕН: Полагаю, да.
РИЧАРД: Я люблю тебя и своих детей, и сейчас тысяча девятьсот двадцать пятый
год, нет войны, все богаты, и становятся еще богаче, и пьют
Мокси
. Редиска
на твоем огороде уродилась хорошо, и из Фонди вырастет велосипедный магнат,
а Таск выйдет замуж за сына контр-адмирала. Я это вижу. О, боже, дорогая
моя, я так люблю тебя...
ЭЛЕН: А у меня есть мой собственный, единственный мужчина. Я просыпаюсь
каждое утро и ты рядом. И у меня есть сын и дочь, и дом с розами на южной
стороне, и редиска...
— Теперь я подхожу к тебе, — указал он, и ты поднимаешься, и мы
обнимаемся. Мы выглядим как тот парень со скрипкой и женщина за пианино в
рекламе духов. На мне серое шерстяное белье, кальсоны до колен. И вот...
РИЧАРД: Мадам, знаете ли вы, что одна из ваших молочных желез видна в вырез
вашего пеньюара?
ЭЛЕН: Ты хочешь сказать, что у меня сосок торчит?
РИЧАРД: Мадам, неужели на вас нет лифчика?
ЭЛЕН: Нет и в помине.
— Теперь я начинаю вести тебя к кровати, потому что у нас есть целый
час, чтобы предаться любви. И вот наступает ключевой момент — самый
драматический момент во всем фильме. Потому что именно здесь ты говоришь...
— Знаю! Знаю! — весело закричала она, хлопая в ладоши. —
Здесь я должна стонать:
Сейчас, сейчас, сейчас...
— Точно. Думаешь, у тебя получится?
ЭЛЕН (стонет): Сейчас, сейчас, сейчас.
— Замечательно, — сказал он, направляясь в спальню. — Не
будешь ли ты, моя маленькая домохозяйка из пригорода Филадельфии, столь
любезна сбегать на кухню и соорудить нам еще по коктейлю. А пока я прикурю
единственную оставшуюся у нас сигарету и разоблачусь.
— Да, о мой супруг, — покорно пробормотала она.
Когда она вернулась с коктейлями, дверь спальни была приоткрыта. Свет был
выключен, шторы задвинуты. Но в бледном свете, пробивавшемся из гостиной,
она видела, что он голый. Он стоял перед большим зеркалом на двери. Она
вспомнила Гарри Теннанта, делавшего тоже самое, и на мгновение испугалась:
почему все ее мужчины пытаются найти свое отражение в этом зеркале?
Но Бог щедро одарил ее добрым сердцем и веселым нравом, и она, отбросив
темные мысли, скинула платье. Через мгновение она уже стояла перед ним
обнаженная. Он положил руки ей на плечи. Они посмотрели на свое отражение в
зеркале, казавшееся очень поэтичным в бледном серебристом свете.
— Полночь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Сейчас я
превращусь в тыкву.
Он посмотрел в зеркало поверх ореола ее золотистых кудрей. Он мог различить
свое лицо. Несомненно, это был он, Ричард Фэй.
Но от шеи вниз... От шеи вниз струилась женская плоть, грациозная и манящая,
от вида которой захватывало дух. Он дотронулся до ее плеч, провел ладонями
по ее рукам. Она вздрогнула от его прикосновения и чуть слышно застонала.
В неясном отражении зеркала казалось, будто он ласкает самого себя. Руки
скользили по гладкой спине к тонкой талии, следовали изгибу бедер, касались
трепещущих ягодиц. Счастье переполняло его, сознание устремилось куда-то...
Они стояли так довольно долго, словно одно большое, неповоротливое животное,
наблюдающее, как изголодавшиеся, цепкие руки двигаются по его телу.
Исступление накатывало на них теплыми волнами, и они издавали странные
звуки. Она прижалась к нему еще теснее, ничего не соображая, и он начал
целовать ее волосы.
Вот так это все было.
Было воскресное утро, свежее, румяное и хрустящее как спелое яблоко. Чарльз
Леффертс позвонил ей! Великолепно. На одно короткое мгновение она
почувствовала искушение сказать ему, что занята. Но это мгновение оказалось
очень коротким.
И вот его ярко-красный автомобиль припарковался у подъезда. Чарльз привез с
собой еду, вино в плетеных бутылках и большой
Полароид
. Она вышла к нему в
своем новом брючном костюме
Пек энд Пек
за шестьдесят девять долларов
девяносто пять центов.
Он поехал к центру города, направляясь к туннелю, ведущему в Бруклин. Они
ехали на пляж Якоб-Рис.
— В это время года он пустует, — сказал он ей. — Этих идиотов
не бывает там после Дня Труда . А появляются эти идиоты не раньше Дня
Поминовения . Они думают, что на пляже можно находиться только с июня по
сентябрь. Идиоты.
Она повернулась боком на переднем сидении, чтобы видеть его. На нем была
франтоватая фуражка с волчьим клыком на околышке, водительские перчатки с
ажурным узором. О да, еще великолепный хронометр, по которому, казалось,
можно было определить все, кроме времени.
За рулем он вел себя как завзятый гонщик: наддавал газу на красный свет,
переключал скорость на поворотах, яростно вращал руль, не меняя положения
рук — ни дать ни взять Марио Андретти на гонках
Манхэттэн Гран-При
; взгляд
стальных серых глаз прикован к дороге, нервы из титана и се
...Закладка в соц.сетях
