Жанр: Любовные романы
Родовое влечение
...таминами, погремушками,
пластмассовыми книжками с картинками, говорящими зайцами и целым ворохом
одежды на все виды погоды родители заявились в дом работодателя Мэдди.
Записав номера их телефона в машине,
мобильника
, телефонов ресторана,
театра, местного отделения полиции,
скорой
, педиатра, акушерки,
массажистки, дедушек и бабушек, соседей и близких, Имоджин передала Мэдди
бесценную бутылку со сцеженным молоком. Можно было подумать, что это сам
Дом Периньон
— с таким почтением она обращалась с бутылкой.
— А где наша маленькая мамочка всего сущего? — лучился Брайс.
Решение Имоджин кормить грудью было меньше всего связано с заботой о всем
сущем, подумала Мэдди. Главную роль играл тот факт, что таким образом ей
удавалось поддерживать вес и одновременно иметь большую грудь. Эта женщина
будет кормить грудью до тех пор, пока ее ребенок не закончит университет.
После их отъезда Мэдди изучила невредную, нетоксичную и негорючую коллекцию
игрушек. Не имеющие гениталий Кен и Барби постарались на славу, произведя на
свет внушительное потомство. Там еще были Синди и Пол с няней своих детишек
и целая толпа кукол, занимавшихся исключительно мужскими видами
деятельности, — их звали Запами, Зевсами и Терминаторами. У этих кукол
были странные биологические свойства: волосы за секунды вырастали на дюймы,
алые рты произносили
мама
, попки становились мокрыми — и все в зависимости
от того, за какую веревочку потянуть и какую кнопочку нажать. Малыша не
интересовала ни одна из них. Он просто лежал на афганском молельном коврике
и орал во всю силу своих легких. В течение трех часов.
— Вот тебе радости материнства, — съязвил Алекс, очень кстати
получив
срочный
вызов от редакционной группы. Он, очевидно, считал, что за
возней с детьми обязательно последует перевязка труб. Однако его план привел
к обратным результатам. Хватит этой болтовни насчет
подготовки к зачатию
!
Качая и тетешкая орущий сверток, Мэдди размышляла о том, что если после трех
месяцев отказа от алкоголя, кофе и пищевых добавок на свет родилось это
чудовище, то она немедленно начнет курить, пить и поглощать щедро сдобренный
кокаином натриевый глютамат.
Сомнения на эмбриональном уровне
В день аборта неприятности начались с самого утра. Мистер Ипохондрик
выписался из больницы и неожиданно для Мэдди приехал домой. Он обнаружил,
что в его доме царит жуткий переворот, что стены исчерканы фломастером, что
гостиная
тройка
заляпана медом, что кошки одичали, что ковры и мягкая
мебель покрыты толстым слоем собачьей шерсти, что домоправительница
оккупировала его антикварную кровать с балдахином и лежит в ней не одна, а с
террористом. (Алекс, оставшийся ночевать, чтобы проводить Мэдди к врачу,
натянул на свое фотогеничное лицо колготки, и именно в таком виде и застал
его старый чудак, войдя в комнату.) С Мэдди сон как рукой сняло, когда она
узрела своего работодателя, чей плотно сжатый рот очень напоминал обезьянье
анальное отверстие.
— Ой, здравствуйте, — промямлила она. — Вам лучше? — Ну
почему она налила в те проклятые макароны так мало оливкового масла!
У Мэдди возникло четкое ощущение, что сейчас с ней произойдет то, что Соня
назвала бы
возможностью кардинально изменить свою карьеру
. Так и
случилось. Он тут же уволил ее.
Мэдди казалось, что четыре квартала — от машины до больницы — они шли целую
вечность. Алекс вцепился в ее руку мертвой хваткой, как те желтые
ортопедические приспособления, которые были надеты на колеса машин вдоль Юстон-
роуд.
— Если хочешь оставить ребенка, скажи сейчас. — Алекс в черных
рей-
бенах
и шапочке без полей, похожей на тюбетейку, встревоженно глянул на
Мэдди. — Тебе решать, — коварно добавил он.
Он чуть настойчивее, чем требовалось, потащил Мэдди за собой. Его пальцы
сжимали ее запястье, как браслет наручников. Она догадывалась, что он
мысленно скрестил пальцы. Он рисковал, причем не меньше, чем во время своего
позорного броска через пустыню Данакил в Эфиопии, где обитало племя,
специализировавшееся на кастрации чужаков. Мэдди покорно шла за ним,
прижимая к груди пакет с вещами.
— Есть хорошая новость. Антология закончена!
Мэдди поежилась. Она покрылась мурашками, как ощипанная курица. Для сентября
было на удивление холодно.
— Я собираюсь уйти от нее, как только договорюсь с новой няней.
Жесткая джинсовая куртка царапала кожу. Лето прошло. Рядом с ними с визгом
затормозил грузовичок.
Не полагайтесь на авось, — насмехался
стилизованный презерватив со стенки кузова, — действуйте наверняка
.
— Ты бы видела ее огромную задницу! Теперь мне понятно, почему
иностранную прислугу называют au pairs — она действительно состоит из двух
одинаковых частей.
По тротуару катились воздушные шарики, оставшиеся после вчерашнего митинга
шахтеров. Мэдди они напоминали груди, из которых сцедили молоко.
Больница не нуждалась в вывеске. Опознавательным знаком для нее служили
кучковавшиеся у входа противники абортов, возбужденные, закутанные в платки.
На фасаде белой краской из баллончика было выведено слово
геноцид
. Один из
членов этого отряда защиты воли Господа на земле навел на них видеокамеру.
— Гм, может, я подожду в машине? Кажется, это заведение
неприступно. — Он ободряюще похлопал Мэдди по спине, как будто она шла
на собеседование по работе. — Удачи, — прошептал он и нырнул в
переулок.
Мэдди пришлось в одиночку продираться через лес шестов с забрызганными
ненастоящей кровью плакатами, на которых было написано:
Убийцы
,
Пусть у
каждого будет день рождения — скажите абортам Нет!
, Вступайте в отряды
противников абортов
. Мэдди знала, что представляют собой эти противники
абортов. Они утверждают, что жизнь священна, и одновременно отчаянно борются
за возобновление смертной казни. Какая-то женщина брызнула на нее святой
водой. Другая сунула ей в руку бумажку с молитвой за невинного младенца.
Мужчина со значком Прекратить бойню
сунул ей под нос забальзамированный
эмбрион. Мэдди порадовалась тому, что идет на аборт. Чертовски приятно
сделать назло этим ублюдкам.
Душная приемная была выдержана в бежевой гамме, как зал заседаний. Элементы
дешевой обстановки плохо сочетались друг с другом. Одинокая лампочка без
абажура освещала сидевших на стульях женщин желтым, как моча, светом.
Женщины с блестевшими глазами и застывшими улыбками были напряжены. Стараясь
не встречаться взглядами, они, как и Мэдди, листали старые журналы, из
которых самое интересное уже давно было выдрано. Читая по диагонали статью о
племени охотников за скальпами из Папуа-Новой Гвинеи, Мэдди подумала, что
это о ней. Я делаю аборт
. Это точно о ней.
Сотрудница отдела социальных проблем — из тех, кто всегда действует из
лучших побуждений, склонен к вегетарианству и трезво смотрит на
жизнь, — доброжелательно спросила:
— Имя?
Мадонна, Мелоди, Моника... Нет, слишком вычурно
.
Джиллиан права. Ты никогда не сможешь перевоспитать Алекса. Обновленный
Человек — это миф. Реальность же такова, что участь отца нелегка.
Джейн, Дженни, Кайли... Нет, слишком примитивно
.
Не говоря уже о боли, эпидуральной анестезии, швах. Осмотр через шесть
недель после родов, или, как сказали бы ее друзья, консультация на тему
Смогу ли я снова заниматься сексом
. Появившееся из твоего чрева существо,
покрытое слизью. Как в голливудских блокбастерах, напичканных спецэффектами.
Мармадьюк, Максимилиан, Орландо... Нет, опять вычурно
.
Еще есть детская отметина
— неисчезающее влажное пятно блевотины на плече.
Оно у всех мам, которых она видела в супермаркете.
Джек, Джозеф, Питер, Пол... Нет, опять примитивно
.
Лондонский туман ничто по сравнению с туманом в голове. Новоиспеченные
мамаши, кажется, постоянно убирают еду в посудомоечную машину и сыпят
стиральный порошок в холодильник, ежедневно оставляют ключи в машине и
забывают закончить предложение.
Бри, Блю, Двизил, Уинсон, Хиро, Геркулес, Фодо — это список имен, которыми
ребенка точно не назовешь
. Есть еще туземные имена, но все они переводятся
как отдых у источника
. Хотя это не имеет особого значения. В Англии все
обязательно получают прозвища. Пышка
, Желток
, Сю-сю
.
Мэдди с облегчением осознала, что глупо рожать ребенка ради того, чтобы
сохранить отношения. Один только выбор имени может послужить основанием для
разрыва.
— Мэдлин Вулф, — наконец ответила она.
Сотрудница похлопала ее по руке.
— Дорогая, вы хорошо все обдумали? Ваше решение не вызывает у вас
душевного дискомфорта?
Мэдди отрицательно покачала головой.
На самом же деле она ничего не обдумывала. Она не размышляла над этим
вопросом до тех пор, пока не забралась на гинекологическое кресло. Она
лежала на кресле, одинокая, как кольцо, забытое в ванной. И с болью
осознавала, что в ее чреве тикают часы. Бомба замедленного действия. Как
такое незначительное событие, ну, вроде сорванного ногтя или ушибленного
локтя, могло обрести материальное воплощение?
Мэдди, как загипнотизированная, наблюдала за сновавшими по кабинету сестрами
в хрустящих белых халатах. По звяканью металла она догадалась, что кто-то
раскладывает инструменты. Одна из сестер закатала рукав желтой казенной
рубашки, в которую переоделась Мэдди, и включила лампу над креслом. Мэдди
всем телом ощутила давление света. Убийственное давление. Она почувствовала
себя раздавленной, ей стало трудно дышать и захотелось вырваться, однако она
не могла пошевелиться. Как получилось, что она стала такой пассивной? Она,
знавшая, как найти себе поручителя в любой стране Тихоокеанского побережья.
Она, знакомая со всеми барменами в Бангкоке. Она, умевшая открывать пивную
бутылку зубами. Как получилось, что она стала такой ручной, такой послушной,
такой, э-э-э, английской? Мэдди внезапно осознала, что она накрепко связана
с перспективой материнства. Решение мучившей ее проблемы пришло к ней в тот
момент, когда она, положив ноги на стальные скобы, устремила взгляд на давно
не крашенную лепнину георгианского потолка. Решение было таким же четким и
ясным, как блеск металлических инструментов. Все встало на свои места.
Решение было верным. Оно радовало. И пугало до смерти.
— Я собираюсь оставить ребенка. — Мэдди будто издалека слышала
свой голос, чужой, как у чревовещателя.
— Что?! — Вопрос Алекса прозвучал, как пушечный выстрел.
— Я не могу сделать аборт. — Мэдди была счастлива, что у него есть
мобильный телефон. У нее не хватило бы духа взглянуть ему в глаза. Не
хватило бы смелости.
— Жди там, — выкрикнул Алекс. Алекс в дождевике — чтобы сливаться
со стенами — на удивление быстро нашел второй вход в эту
неприступную
больницу.
— Моя сперма — это частная собственность. Ты ее украла!
Все, кто находился в приемной, тут же оживились и прислушались.
Лицо Мэдди, лишенное всякого выражения, стало белым, как подвенечное платье.
— Право собственности, — напомнила она ему, — составляет
девять десятых законодательства.
Алекс схватил ее за руку и потащил в сторону.
— Ребенок значит для меня не больше, чем проба на спиртное.
Мэдди стряхнула его руку.
— Что же произошло со всей чепухой насчет того, что
любовь — это
состояние милосердия
? Что же произошло с нашим
неотъемлемым правом на
жизнь, свободу и счастье
?
— Если ты продолжишь, между нами все будет кончено. Ты больше меня не
увидишь.
Приемная, казалось, затаила дыхание. Мэдди шагнула к выходу.
— Мэдди, я серьезно. Если ты выйдешь в эту дверь, мне придется
отпустить тебя, — грустно сказал Алекс, будто обращаясь к цикаде,
посаженной в обувную коробку.
Мэдди спустилась по лестнице и вышла на улицу. Алекс не последовал за ней из
страха попасть в объективы видеокамер митингующих. Помогая себе локтями,
Мэдди прорывалась сквозь шипящую толпу.
Противники абортов
пронзали ее
взглядами, как таможенники, ищущие контрабанду, — виноватое выражение
лица, вызывающая улыбка гигиеническая прокладка. Женщина в тенниске с
надписью
Жизнь священна
плюнула в нее. Плевок попал на волосы. Холод
безжалостно вгрызался в Мэдди. Она наблюдала за тем, как ее дыхание
превращается в белое облачко.
ПЕРЕХОДНЫЙ ПЕРИОД — Я еду домой. — В школе нас предупреждали о переходном периоде. О
том периоде, когда женщина становится нелогичной, сдается. Со мной такого не
случится, думала я в то время. Я известна своим здравомыслием и трезвым
умом. Однажды я обезоружила вора. И уговорила самоубийцу не прыгать с
моста. — Я сыта по горло. С меня хватит. Это предродовая депрессия.
Первый случай в медицинской практике.
— Дыши, дыши, — приказывает акушерка.
Действие эпидуральной анестезии заканчивается. В спине появляется слабенький
отзвук боли. Хотя к моим ногам вернулась чувствительность, они неподъемны.
Время тянется медленно. Оно движется, как фрегат в арктических льдах.
— Холодно, — кричу я, — холодно. Иоланда тут как тут. Она
натягивает на мои ледяные ноги фирменные полосатые носки клуба
Арсенал
.
Носки Алекса. Он надевал их, когда смотрел игру по
ящику
. Это тоже
очередная видимость — его любовь к футболу. Чтобы казаться человеком из
народа.
— Она не дышит.
— Дыши, Мэдди. Дыши. Мы вынуждены ждать, когда закончится действие
анестезии. Иначе придется накладывать щипцы.
— Она не слушает. Мэд-лин! Мы должны ждать, когда головка спустится в
малый таз.
— Где моя одежда? — Все это какая-то чудовищная ошибка. По правде
говоря, я не имею ни малейшего представления о том, как воспитывать ребенка.
Ты получаешь малыша, но никто не дает тебе
Руководство по
эксплуатации
. — Вызовите мне такси. — Как я могу кого-то научить
жизни, когда я сама так исковеркала собственную? Ребенок обязательно подаст
на меня в суд за плохое воспитание. — Я еду домой, чтобы
поспать. — В некоторых странах лишение сна — это особый вид пытки. Его
придумали очень умные люди. Пытка действует превосходно. Я сейчас готова
сознаться в чем угодно. Но мне не в чем сознаваться, только в том, что я
влюбилась в подлого, отвратительного английского полукровку, который сначала
обрюхатил меня, а потом бросил. Я знаю это. Чувствуешь себя чертовски
своеобразно. Как будто задыхаешься под водой или пытаешься выбраться из
зыбучих песков. Не могу перевернуться на спину. Ах, если бы я могла
переворачиваться с боку на бок. Господи. Мой зад свешивается со стола, и я
лечу на пол.
— Черт возьми! — Иоланда хватает меня за предплечье своими пухлыми
ручками. Но я отталкиваю ее. Вот моя одежда. Движется по комнате медленно,
как зима. Я делаю несколько неуверенных шагов к стулу. Усталость обострила
мое восприятие. Обкусанные ногти на руке Иоланды, трещины в штукатурке на
потолке, отпечатки чьих-то пальцев на алюминиевом судне, замерзший след от
дыхания на окне, надпись на сумке через плечо
Превратим роды в
удовольствие, пусть они будут естественными!
Я ни о чем не жалею. Вдруг
впервые за все время до меня доходит, что я ненавижу его. Я ненавижу, как он
разделяет волосы на пробор. Ненавижу волосы у него в ушах. Ненавижу его
такой ценный для Би-Би-Си голос. Ненавижу его шрам от аппендицита. А больше
всего я ненавижу его проклятые каламбуры.
— Видите, что случилось? — торжествующе говорит Иоланда акушерке,
пытающейся взять меня за другую руку. — Видите, что случается, когда вы
пихаете в них всякую дрянь?
Эту женщину толкают? Да, и волокут. За волосы. По улице. Я стенающая
женщина. Потому что бьюсь головой о непробиваемую стену. Черт! Его следовало
бы упрятать в тюрьму для каламбурщиков. Я бы подыскала сокамерника под стать
ему. Я все это говорю или думаю? О Боже! Я двигаюсь от худого к наихудшему.
От кушетки к акушерке. Кто там? Друг или врач с клизмой? Чем все это
кончится? Это была родовая ошибка. Естественные роды — это миф. А миф — это
моль. Пенис — это управляемая боеголовка. Жаль, что я не отрезала его
орудие
. Узнал бы, что значит быть евнухом.
Я почти успела одеться, прежде чем меня поднял на руки санитар. Иоланда
подкладывает мне под спину подушки. Акушерка раздвигает мои ноги. Сестра
измеряет мне давление. Доктор в зеленой маске, в перчатках роется у меня
между ног. Я неожиданно вспоминаю, что, по идее, должна влюбиться в своего
врача. Я все искала возможности назначить ему свидание, но подходящий
момент, кажется, никогда не наступит.
— Отойдите, — приказывает он Иоланде.
— До чего же я люблю древние времена, — бурчит она, пытаясь локтем
отпихнуть его. — К примеру, тысяча семисотый год до нашей эры. Если
врач совершал оплошность, ему отрубали руку.
Я краем глаза вижу, что врач стучит пальцем по виску.
— Слабая мышца, — безапелляционно заявляет он.
Теперь я узнала его. Это Чертов Доктор с Харли-стрит. Если бы у меня были
силы, я бы сказала доктору Этрингтон-Стоппфорду, феминистконенавистнику, что
нам далеко до равноправия, если некомпетентных женщин назначают на очень
ответственные посты. Например, на должность
акушера-консультанта
. Начинаю
жалеть, что не захватила с собой какое-нибудь легкое чтиво. Такое, чтобы
книжку можно было узнать по обложке. Скажем,
Преступная небрежность врача.
Вы тоже вправе подать иск
.
Между моих ног появляется Иоланда. У нее в руках зеркало. Я вижу отражение
своего лица. Я измождена и бледна, как заложники воздушных террористов после
пяти дней голода, жажды и постоянного страха. Я ведь тоже заложница. Мне
назначен прием у врача, и отменить его невозможно. Он состоится на этом
родильном столе.
Монитор с движущимися по бумажной ленте самописцами напоминает детектор лжи.
Я так много лгала! О том, что хочу ребенка, хотя на самом деле не хочу. О
том, что буду хорошей матерью, хотя никогда не стану таковой. О том, что все
еще люблю человека, который оказался самым настоящим акульим дерьмом.
— Пора, лапушка, — слышу я голос акушерки, — тужиться.
Для австралийки, находящейся в двенадцати тысячах миль от дома, брошенной
своим возлюбленным, с заканчивающейся визой, без крыши над головой и без
денег оказаться беременной в Лондоне так же весело, как фазану сесть на поле
в сезон охоты.
К концу шестого месяца тело Мэдди мутировало сильнее, чем Джекил и Хайд.
Соблюдайте осторожность! Опасный мутант на свободе! Она серьезно подумывала
о том, чтобы поступить в труппу Московского государственного цирка. У нее
был огромный, будто накачанный велосипедным насосом живот. Ее щиколотки
отекли, и создавалось впечатление, что на ней надеты клеши телесного цвета.
Серебристые растяжки опутывали ее тело, как спущенные петли на чулках.
Разбухшая грудь, упрятанная в прочный, как лента промышленного конвейера,
бюстгальтер с армированными чашками, перевешивала то на одну сторону, то на
другую, лишая Мэдди устойчивости. А живот постоянно тянул ее вперед, да так,
что она едва не тыкалась носом в тарелку. Когда люди спрашивали ее, почему
она всегда одета в черное, Мэдди отвечала, что носит траур по собственному
телу.
Если сравнивать изменения, произошедшие с ее телом и мозгами, то можно было
с полной уверенностью утверждать, что тела трансформации не коснулись. Любая
мелочь вызывала у нее слезы. И мелодрамы со счастливым концом. И мелодрамы с
плохим концом. И претендующие на художественность французские фильмы вообще
без конца. Пора было посмотреть фактам в лицо. Ее мозги действительно
высохли. Симптомы? Она начала считать
Соседей
программой, стимулирующей
работу мысли.
Но если ее мозги еще действуют, то у ребенка уж точно нет. Мэдди убедила
себя в том, что давно уже сплющила его череп колготками
с утягивающим
эффектом
, которые надевала в надежде скрыть свою беременность от
потенциального работодателя.
Пока Мэдди, втягивая в себя живот, бродила по улицам в поисках работы,
Джиллиан продолжала свою своеобразную профессиональную деятельность. Мисс
Касселлс сначала воспротивилась тому, чтобы Мэдди переехала к ней в Фулэм.
Интенсивность ее охоты за мужем достигла качественно нового уровня. Эта
женщина использовала все, кроме сетей и пистолета с транквилизатором.
Недавно ей удалось заарканить мужчину по имени Морис, бесспорного короля
монофибрового наращивания волос. Он был крупным воротилой в области париков
и накладок. И ужасно богатым, с благоговейным трепетом рассказывала
Джиллиан. Сто двадцать рабочих несколько раз в неделю прочищают туалеты в
его особняке и следят за тем, чтобы не полопались водяные трубы от этих
неожиданных холодов. Бедняга был опьянен сексом. Следовательно, Джиллиан
оставалась непреклонной.
— Пока он не сделает предложение, — поклялась она, — моих
бедер ему не видать.
— Давай я поживу у тебя, пока ты не окольцуешь его, — взмолилась
Мэдди в тот день, когда отказалась от аборта.
— Те, кто гостит в доме, как рыбы, — заявила Джиллиан в
телефон, — дохнут через двадцать четыре часа.
— Пожалуйста, Джилл. — Мэдди стояла в пропахшей мочой телефонной
будке на Кингс-Кросс и наблюдала, как тощий панк пожирает найденный в
мусорном баке бургер.
— Я не желаю жить с другой женщиной. Я ненавижу, когда месячные
начинаются одновременно.
Когда Мэдди обратила внимание подруги на то, что в ближайшее время при ее
состоянии подобная проблема возникнуть не может, Джиллиан наконец-то открыла
истинную причину своего отказа. Она заложила свою мебель. Чем и объяснялось
ее неистовство на фронте охоты.
Мэдди опустила еще один десятицентовик в щель алчного автомата. Ее взгляд
упал на забавную надпись на стене будки:
Не боись любви и страсти, шпарь
подругу по-собачьи
.
— Но если ты намерена и дальше продолжать охотиться, тебе понадоблюсь
я. Зубы, сиськи, нос, чулки — забыла?
Именно это и убедило Джиллиан. Несмотря на то что силки были расставлены на
Мориса, она не собиралась пассивно ждать, когда жертва попадется.
Приближался ее тридцать шестой день рождения, и ее безумие росло. Она
буквально обнюхивала все углы в поисках
штанов
. Ее борьба перешла в самую
жестокую фазу, когда пленных не берут.
Первым на ее удочку попалась обеспеченная, стареющая кинозвезда.
— Актер? — поморщилась Мэдди, когда они проводили ежедневный
отрезвляющий осмотр. — Да у него на весь мозг две извилины.
Джиллиан заявила, что он слишком велик для своего мозга. Как динозавр.
— Какое тело! Да в тени от его пениса можно спрятаться от солнца.
Вскоре разговор перешел на куннилинг. Вернее, на его отсутствие.
— Его начало тошнить. Знаешь, дорогуша, он сказал, что именно в такие
места уходят умирать тюлени.
Следующей добычей Джиллиан стал романтически настроенный писатель, взявший
себе псевдоним Кендис Лав. Это был йоркширец весом в шестнадцать стоунов, с
воспалением простаты и склонностью к алкоголизму.
Но, увы, Джиллиан пришлось отпустить и его. Скажем так: гонорары за книги
были приятны, а винные клизмы — нет.
К ужасу Мэдди, Джиллиан удалось отловить Хамфри. Его любимым местом встречи
оказался один садомазохистский клуб в Сохо, где одевались в резиновую
одежду. Сначала Джиллиан относилась к его увлечению непредвзято. Носить
резину, говорила она, очень полезно для похудания.
— Можно еще носить и резиновые чулки, но тогда в туфлях хлюпает вода.
Знаешь, дорогая, это лучше, чем баня.
Но это, к сожалению, сдувало налет романтики.
— Беда с английскими мужчинами в том, что у них морщинистые задницы.
Это оттого, что в детстве их много лупили в школе, — пояснила Джиллиан.
— О, только не говори мне, что он носил школьную форму, терпел порки и
все такое! — воскликнула Мэдди, с жадностью поглощая следующий
круассан. — Это так банально.
— Тогда я выражусь по-другому. Он оставил след в моем сознании своей
задницей.
— Иди к черту!
— Именно-именно. Тайный
гомик...
Закладка в соц.сетях
