Жанр: Любовные романы
Синий бриз
...между километрами кадров, уже замелькавших у нее в глазах, и этим
незнакомцем. Связи не было.
— От вас! Или вы считаете, что вокруг, — он обвел взглядом зал,
присаживаясь на корточки у ее ног, — есть что-то еще, способное свести
с ума?
— Может быть. — Жозе заиграла ямочками. — Может быть, и есть.
Экспонаты, вы считаете, не способны свести с ума?
— Это — ерунда! — Он пронзительно смотрел на Жозе и, казалось,
раздевал ее глазами, по крайней мере — по пояс сверху. — Вы, простите,
здесь работаете?
— В каком-то смысле. Я представляю работы художников из своего журнала.
А вы что демонстрируете?
— А я... Только сам себя. — Он, как бы нечаянно, коснулся ладонью
ее коленки.
— Оригинально.
— Да нет, — рассмеялся он, — я, видите ли, сдаю все
это, — он жестом обвел стены и потолок здания, — под вот это... То
есть под работы.
— А! Вы тот самый владелец выставочного зала?
— Да.
— Как вас зовут?
— Пьер.
— А меня Жозе.
— Отличное имя! Но его обладательница — еще более прекрасное существо,
и я даже не знаю, есть ли на свете...
Типичный ловелас, сделала заключение Жозе. Она уже не стала слушать его,
поняв, что в беседе с ним ничем интересным не пахнет. Но красив и прекрасно
об этом знает. Пьер был светловолосый, как и она, с пронзительными карими
глазами и утонченным лицом, его жесты, и особенно пластичные кисти рук,
напоминали Жозе ее друзей-художников.
Она вдруг повеселела. Наверное, сейчас это будет лучшим лекарством для нее:
легкий романчик с таким вот мужчиной, который через пару-тройку дней, когда
они смогут, наконец, принять вертикальное положение, скажет, что все было
замечательно и он никогда ее не забудет...
Она чуть прищурила глаза и, выбрав лучшую из своих улыбок, перебила поток
его красноречия:
— Так что мы будем делать сегодня вечером, Пьер?..
Двух дней им оказалось мало. Трех — тоже. Неделя вышла недостаточно
длинной... Пьер и Жозе стали проводить вместе двадцать четыре часа в сутки,
и где-то даже это можно было бы назвать нежной дружбой с большим эротическим
уклоном. Мадам Лоик пришлось взять на себя заботу о Сицилии, потому что Жозе
почти не появлялась дома. Льюис, который тоже мог видеть ее теперь крайне
редко, радовался одному: может быть, с новым романом она забудет свою
безумную идею насчет отдельного выпуска?..
Ан нет. В редкие ночи, когда они с Пьером разъезжались по домам, Жозе упрямо
рисовала, рисовала, и с каждым разом ей все больше нравилось то, что
получалось... Она почти не спала весь месяц: стала тоньше, прозрачней, под
глазами у нее залегли темные круги, но лицо при этом было абсолютно
счастливое. Новому любовнику она ничего не рассказывала, к тому же ей было
бы трудно обсуждать с мужчиной то, что произошло между ними с Шарлем...
Пьер, с молодости пресыщенный женским вниманием и, казалось, уже не
способный открыть для себя ничего нового на ниве любовных утех, вдруг впал в
какой-то юношеский восторг. Он просто ошалел от Жозе, и многое в его прошлом
стало казаться теперь просто смешным, а романы с другими женщинами
абсурдными: разве можно было любить и желать этот примитив, когда на свете
родятся такие девушки, как Жозе?..
Они говорили обо всем на свете, им не было скучно, а у Жозе словно выросли
крылья за спиной, потому что теперь ее принимали такой, какая она есть, и не
требовали ходить по струночке. Даже больше того: Пьер был большим любителем
всего подлинного и самобытного, поэтому обожал детские косички Жозе и не
терпел, когда она, например, надевала на себя украшения. Теперь она
забросила все свои каблуки и шпильки, перестала носить короткие юбки и
тесные костюмы, наслаждаясь свободной одеждой. Она, конечно, старалась не
терять привлекательности, ведь этого нельзя было допускать не при каких
обстоятельствах, потому что... Наверное, некоторые заповеди Марка она
впитала в себя так глубоко, что даже не заметила, когда стерлась грань между
ее собственными вкусами и его наставлениями. Она знала: женщине нельзя
терять красоту никогда, ни в какой одежде. Поэтому раз в неделю, имея
склонность покупать обувь, независимо от того, нужна она ей или нет (у Жозе
имелась великолепная коллекция босоножек и летних туфель — к зимним сапогам
она относилась гораздо прохладней), они вместе с Пьером отправлялись гулять
по магазинам.
— Господи, Жозе, зачем тебе столько? — удивлялся он.
— Я мечтаю стать сороконожкой, — прикрыв глаза, со стоном отвечала
она.
Только что на ее левую ногу водрузили великолепное творение итальянских
обувных мастеров, на толстой кожаной подошве с фирменным тиснением, а на
правую она надела мокасину ярко-бирюзового цвета с золотыми розами из
крашеной кожи, и думала, какие взять.
— Тогда у тебя появится шанс износить все в этом сезоне?
— Скорее — в этой жизни. — Она вздохнула. — Нет, так не
возможно... мсье, я беру вот эти. — Она подняла левую ногу.
Сейчас, встречаясь с Пьером, Жозе начала понимать, что имеют в виду люди,
когда говорят о крайностях. Только что она была скована по рукам и ногам
умелой дрессурой одного мужчины, как тут же другой, не успев появиться в ее
жизни, дал ей полную свободу, содрал с нее
чужую шкуру
и теперь воспевал
натуральную Жозе. Это касалось не только ее характера, но и в первую очередь
— внешности.
— Будь моя воля, я бы заставил ходить тебя по улицам голой. Ты
потрясающе выглядишь в том, что дала тебе природа. Тебе ничего не надо,
чтобы казаться еще красивей! — восхищенно говорил он.
Жозе радовалась его изощренным комплиментам, нежилась, как кошка, в этих
пряных словах, которые тешили ее израненное самолюбие, а Пьер был готов
сыпать ими с утра до ночи. Особенно — ночью...
Наступил конец ноября, выставочная деятельность в Париже пребывала в самом
разгаре, и ближе к Новому году обещала только разнообразиться. Павильон
Пьера не пустовал, на него уже выстраивались очереди. Жозе проводила там
много времени, потому что на работе ей теперь было нечего делать: считалось,
что у нее творческая командировка без выезда куда-либо, и к середине декабря
она должна была предоставить Льюису вполне осмысленный видеоряд и
соответствующее текстовое сопровождение своей истории в картинках.
Она просиживала все время в том самом кожаном кресле, в котором
познакомилась с Пьером, теперь оно считалось ее персональным и стояло в
уютном уголке демонстрационного зала. Из его кожаных глубин Жозе смотрела
веселыми глазами на жизнь вокруг и быстро что-то зарисовывала. Она была
настолько увлечена, что ей не мешали люди, а разговоры она не слушала,
только иногда отвлекалась, если Пьер приходил к ней. Он видел, что теперь на
ее щеках постоянно играют ямочки, и это явно означало, что она чем-то очень
довольна.
Теперь она растворилась в той реальности, погрузилась в воспоминания, снова
и снова переживая каждый миг и каждое слово, сказанное героями истории. Жозе
творила свою сказку со счастливым концом, а окружающее казалось ей просто
театральной декорацией, в которой она заблудилась...
Всю свою неутоленную страсть к Шарлю, разгоравшуюся с каждым листком ее
работ только сильней, она выплескивала ночами на Пьера, прекрасно замещая
одного другим. Ее не мучило ничего, что можно было бы назвать совестью или
вроде того, что иногда мешает женщине думать об одном, а спать с другим.
Просто Жозе была уверена, что рано или поздно ожог по имени Шарль отболит и
заживет, и все забудется. В принципе, это могло пройти и без Пьера, но
гораздо медленнее.
Пьер не интересовался ее работой, считая, что не стоит залезать в
творческую кухню
, он собирался посмотреть готовый, законченный вариант.
Жозе тоже ничего ему не показывала, да и свободного времени в предновогодней
суматохе у них едва хватало друг на друга, чтобы тратить его на обсуждение
рабочих проблем...
Жозе не знала, что главный герой ее истории иногда звонит Пьеру, и они
близко общаются, не подозревая ни о чем... Она также не знала, что Пьер
давно поделился с лучшим другом своей главной новостью: он наконец-то
встретил такую девушку, какую, может быть, искал всю жизнь... Она не знала и
того, что Шарль отменил свадьбу и собирался посетить Париж... Все это было
ей неизвестно, так как по каким-то странным, малообъяснимым причинам оба
друга никогда не называли имен своих женщин.
...Когда Жозе поняла, что Пьер серьезно влюблен в нее, она точно не помнила,
но окончательно это перестало быть для нее тайной уже в первых числах
декабря. В редакции царила ужасная суматоха, в свободном кабинете Жозе
целыми днями паслись студенты, а Льюис, вполне довольный ее досрочно сданной
работой, снисходительно напоминал, что она должна готовиться занять его
место сразу после праздников. Но Жозе уже была не та Жозе, которую воспитал
Марк, и место Льюиса ее больше не интересовало.
— Я не поняла, когда выйдет тринадцатый номер! Это гораздо важнее!
— Ну ты и дотошная. Я думал, у тебя это пройдет. У нас, между прочим,
еще двенадцатый не вышел! Ну хорошо, сделаем заказ, допустим, на... после
Рождества. Двадцать шестое. А насчет моего места ты зря. Если не ты его
займешь, то сюда может прийти чужой человек, а оно тебе надо?
— Я больше не...
— Не только тебе. Подумай, в этой комнате сидят еще пятеро художников,
которые считали бы наименьшим из бед увидеть в качестве руководителя — тебя.
— Наименьшим из бед? Ну спасибо!
Льюис довольно зажмурился и захохотал. Ему было под пятьдесят, его давно
звали в Сиэтл на хороший доход, и уже полгода он
сидел на чемоданах
. Эта
талантливая, но немного заносчивая девочка — самая подходящая кандидатура на
его место.
Но она уже так не считала. Она уже вообще ничего не понимала в своей жизни.
Начиная с того момента, когда автобус Жака сделал первый
чих
на дороге и в
ее сердце закралось это липкое чувство тревоги — она не помнила себя.
Отчетливо ей запомнились всего два момента: разговор с Шарлем ночью в
комнате и разговор с Марком после возвращения. Там, в этих разговорах, она
была немного похожа на себя настоящую. Пьер, кажется, любит ее, но все равно
это не дает возможности видеть картинку своей жизни в цвете. Сейчас она —
набросок, выполненный серым карандашом...
Шарль с Полем решили встретиться в одном из любимых уличных кафе, где
сиживали еще студентами. По срочным рабочим делам Шарлю пришлось вылететь на
сутки во Францию, хотя он и не любил таких скоропалительных поездок...
Профиль Жозе мерещился ему повсюду, как только он сошел с самолета в Париже.
А теперь, почему-то, он видел ее за окном, словно с минуты на минуту она
должна была войти в это кафе и сесть к ним за столик.
— Так ты уже не женишься? — Пьер удобно устроился на широком стуле
и приготовился слушать увлекательную любовную историю.
— Похоже, что нет. — Шарль подвинул себе чашку кофе. — Ее
беременность оказалась ложной.
— То есть?
— Она изображала ее для меня. Чтобы я сдался и сделал предложение.
Представляешь, даже этот толстопузый Блур все знал.
— Подожди, а как ты сам узнал, что у Бетти не будет ребенка?
— Не будет ребенка? Пьер, его никогда и не было! А это разные вещи. Я
случайно наткнулся на ее медицинскую карту. Она не была беременна! Ни в тот
момент, ни когда-либо еще. Потом я позвонил ей, чтобы задать вопрос. Она
долго плакала, что-то кричала, кажется, очень разозлилась, но я
действительно не искал никаких следов специально... А потом сказала мне, что
вы, мол, с отцом сговорились против меня.
— В каком смысле?
— Оказывается, Блур совершенно не одобрял ее затеи. То ли ему не
нравился способ, которым она пыталась завлечь меня в брак, то ли моя
кандидатура в целом. Я и сам думал: странно, что он молчит и не требует
официальной помолвки... А потом она пришла ко мне и сказала, что
увольняется. Я возражать не стал.
Пьер присвистнул и покачал головой. Он смотрел на сумерки за синим стеклом.
Через пятнадцать минут сюда должна была прийти Жозе.
— Так я не понял: ты сделал предложение или нет?
— Официально — нет. Не успел. — Шарль усмехнулся. — Думаю,
что все-таки Блур был не очень-то рад перспективе увидеть меня в мужьях
своей Бетти.
— Но почему? Ты имеешь хорошее положение.
— Это только кажется, глядя из Парижа. В какой-то мере я человек
пришлый, без прошлого, чужой в этой стране. Те, кто из поколения в поколение
ворочают большими деньгами, очень ценят родословные. Америка — свободная
страна, там могут выбиться в люди даже чернокожие. Но вот по-настоящему
заслужить доверие какого-нибудь Блура и быть принятым в его кругах...
— И что ты теперь будешь делать?
— А что мне надо делать? — Шарль сосредоточенно смотрел в пустую
чашку. — С радостью поставлю точку в этой истории. Тем более, пока об
этом рано говорить, но мы открываем сеть дочерних фирм в Европе. Угадай,
куда я попросился в качестве полноценного владельца
дочки
?
— В Париж, конечно.
— Во Францию. Это будет где-то на юге. Так что мне в любом случае
пришлось бы расстаться с Блуром и его властью.
— То есть ты будешь — как Майкл? Полноправный хозяин, а не какой-то там
генеральный директор?
Шарль рассмеялся:
—
Какой-то там
! Я же говорю — владелец дочерней фирмы.
— Я за тебя рад! А этот... разрыв с Бетти не испортит все дело? Все-
таки Блур — друг Майкла.
— Думаю, что нет. Но зато я сам испытываю огромное облегчение. Теперь я
абсолютно свободен. — Шарль закрыл глаза и в который раз попытался
прогнать из памяти лицо совсем другой женщины. Не получалось.
— Что-то я не могу представить тебя одиноким.
— А я и не одинок. У меня уже есть новая подружка, впрочем, это не
интересно. Интересно другое. Я пытаюсь найти девушку, с которой встретился у
нас в Бретани. Помнишь, я рассказывал про бурю, в которую мы попали?
— Да, припоминаю.
— Мы познакомились в ту ночь, провели еще одну — в моем доме и...
остались просто друзьями.
— Да ты что! — Пьер смеялся. — Так нельзя, надо держать
марку.
— Я не шучу, Пьер! Это был первый случай в моей жизни, когда мне не
хотелось держать марку, мне хотелось просто быть возле нее и... С тех пор
прошло уже больше месяца, а ее лицо стоит у меня перед глазами, понимаешь? Я
ее вижу, как тебя сейчас!
— Неужели все так серьезно?
— Даже больше. Мы оба сваляли дурака тогда, я постеснялся спросить у
нее телефон, а сам... В общем, мы потерялись. Я — в Америке, она — здесь.
— Это действительно проблема. Красавиц Нью-Йорка нам, значит, не
хватает. Тебе давно нужно выпускать Желтые страницы, например,
Все женщины
Шарля-2005
. — Потом лицо Пьера стало серьезным: — Не обижайся на меня.
Это уже истерический смех. Дело в том, что в моей жизни происходит примерно
то же самое, я тебе говорил по телефону, тоже впервые, только с более
удачным развитием событий. Я встретил Ее.
— Любопытно. — Шарль отстраненно, скорее из вежливости произносил
слова. — Познакомишь?
— Она сейчас придет... Она — чудо. Мы совпадаем абсолютно во всем! От
нее совершенно не хочется уходить, причем все двадцать четыре часа в сутки!
Ты сам все увидишь сейчас. Знаешь, она носит такие смешные детские...
Запиликал телефон Шарля. Он поговорил и встал из-за стола.
— Ну вот, мне придется уйти, прости. Может, завтра еще пересечемся, у
меня самолет вечером. Жаль, что не смогу увидеть твою Мечту. Я собираюсь
приехать сюда на Рождество, а если не выйдет — на Новый год. Встретимся?
— Конечно!
— Как отсюда пройти в центр города? Я что-то уже забыл. — Шарль
начал застегивать пуговицы на кожаной куртке и совершенно некстати почему-то
вспомнил, как они с Пьером в детстве мечтали себе купить такую, хотя бы одну
— на двоих.
— Тебе надо выходить через другую дверь, — сказал Пьер. — Вон
туда. Счастливо!
Через минуту появилась раскрасневшаяся Жозе.
— Ты один? А где твой обещанный друг?
— Таинственно исчез через ту дверь.
— Я немного опоздала...
— Ничего страшного... — Он перегнулся через маленький столик и
обнял ее за плечи. Его лицо было близко-близко. — Я не видел тебя целый
день... Мы очень хотели тебя дождаться, — произнес он влажным
голосом. — Но Шарль убежал, ему позвонили.
— Шарль? — Жозе отшатнулась, вся кровь прилила к ее лицу. —
Его зовут Шарль?
— Да, а что?
— Просто... Это, наверное, совпадение... У меня есть знакомый с таким
именем.
— По теории вероятности — вряд ли это он. Мой Шарль — не здешний
человек. Лучше расскажи, чем ты занималась сегодня? Ты купила тот вишневый
пирог, за которым бегала два дня?..
Она махнула рукой, привычно прогоняя вспыхнувшую тревогу, как и всякий раз,
когда думала о Шарле, правда и к пирогу этот жест тоже можно было отнести. В
самом деле — разве могут быть такие совпадения?..
— Льюис меня достал. — Они стали выбираться из-за столика. —
Хочет, чтобы я села в его кресло после Нового года.
— Я тоже тебя сегодня собираюсь достать... И не только в кресле. —
Пьер обнял ее и почти оторвал от пола одной рукой.
Они остановились перед зеркалом, мимо которого только что прошел Шарль, и,
по-ребячьи кривляясь, стали разглядывать себя. Жозе была одета в короткое
черное пальто, небрежно повязанный яркий полосатый шарф, и высокие сапоги.
Через плечо была надета большая квадратная сумка. Если бы ее сейчас увидел
Марк, то сошел бы с ума от досады: все, что он старательно нагромождал,
создавая ее новый облик, улетучилось, как только они расстались.
А с Пьером они неплохо смотрятся вместе. Он так похож на ее бывших
однокурсников... Только Жозе все равно знала, что эта очередная крайность, в
которую она впала, ей тоже скоро надоест. Пожалуй, идеально подошел бы
средний вариант между тем, что сотворил с ней Марк, и тем, что она
представляла собой сейчас. А пока в зеркале снова отражалась незнакомка,
просто теперь — совсем другая...
Они шагали по улице, перепрыгивая лужи, веселясь и радуясь первому снегу,
который таял на одежде, не долетая до мостовой. Пьер собирал снежинки с
ресниц Жозе и клал их себе на язык. Потом он просто стал снимать их губами.
Жозе молча подставляла лицо. Теперь она позволяла себя любить, такова была
ее новая роль. Он нежно прикасался губами к ее холодным щекам, целовал
кончик носа и подбородок, он отступал на шаг, словно художник, пытаясь
рассмотреть ее лицо, и снова прижимал ее всю к себе, как ребенок прижимает к
груди свою любимую игрушку.
— Ты знаешь, Жозе... Ты знаешь...
— Что?
— Ты знаешь, по-моему... словом... я тебя люблю. Вот. — Он стоял
перед ней, опустив руки и голову. Он ждал приговора.
Она немного помолчала, шагнула к нему, взяла его ледяные руки и приложила их
к своим щекам. Потом так же взяла в ладони его лицо и не спеша поцеловала...
Непонятно было, как Пьер расценил ее ответный жест, может быть, он счел его
ответным молчаливым признанием в любви, но он схватил Жозе на руки и
закружил на месте, пока она не начала визжать, снова развеселившись, как в
кафе перед зеркалом.
— Я хочу быть с тобой всегда-всегда-всегда, — шептал он ей
горячо, — чтобы все ночи были наши, вместе с закатами и рассветами,
когда я буду просыпаться и видеть твое лицо... Я хочу дожить с тобой до
самой старости и чтобы у нас было много внуков!
— Пьер, — смеялась Жозе, — остановись! Это — за гранью
реальности.
— Но почему?! — Казалось, он был возмущен. — Ты отказываешь
мне?
— Господи, в чем?
— Как в чем? Я только что сделал тебе предложение!
Жозе внимательно посмотрела на него.
— А! Так это было предложение?
— Ну да, про внуков и все такое... — Они посмотрели друг на друга
и внезапно рассмеялись. — Я буду ждать ответа до... Рождества! Жозе, ты
будешь встречать Новый год со мной? Только со мной и больше ни с кем?
— Конечно буду. Иначе мне придется встречать его с мадам Лоик. Если эта
негодяйка Агнесс не приедет. Но до него еще — почти месяц!
— Постой, какая негодяйка? Я хочу, чтобы мы были вдвоем! — Пьер
нахмурился, что-то вспомнив. — Правда, у меня тоже — Шарль...
Жозе выпрямилась, уставившись невидящими глазами в пространство, и быстро
убрала руки с его воротника. Да, таких совпадений не бывает, но она теперь
каждый раз будет вздрагивать при упоминании этого имени...
7
Двадцать пятого декабря Жозе проснулась рано утром у мадам Лоик. Было темно,
за окном большими хлопьями валил снег, клубясь в свете уличного фонаря. Она
посмотрела на часы и на телефон. И то и другое показывало: шесть пятнадцать.
Ее знобило, как при высокой температуре, хотя объективной причины для этого
не находилось. Пробравшись на кухню, Жозе стала варить кофе: раз уж
проснулась — надо заняться каким-нибудь делом, хотя бы для того, чтобы руки
перестали дрожать! Когда она разбила чашку, мадам Лоик еще спала. Кое-как
справившись с лужей густого кофе на полу, Жозе налила себе еще бодрящего
напитка и теперь цедила его не спеша, вспоминая вчерашние события.
Весь день они с Пьером препирались из-за того, где и с кем встречать
Рождество, а потом — Новый год. Но с последним праздником было проще, так
как он наступал не скоро, а вот Рождество требовало незамедлительного
выбора. За два дня до этого Агнесс прислала душераздирающее письмо о том,
что в ее личной жизни происходит
черт знает что
, и они вместе должны в
этом разобраться. Агнесс, как всегда, думала в первую очередь о своих
проблемах. Получив от Жозе отказ прилететь на праздники в Штаты, она резко
поменяла планы, сообщив, что сама собирается в Париж.
Кроме тебя у меня
там, оказывается, еще и родители, я об этом как-то не подумала, —
писала она ей. — Есть еще одна причина, по которой я буду у вас. Приеду
— расскажу. Ты обалдеешь!.. Итак, Жозе, мы встречаем Рождество и Новый год у
меня на парижской квартире. Возражения не принимаются
. Это поставило ее в
тупик, и она даже зачитала Пьеру это письмо, чтобы посоветоваться, что
делать. Он ответил, что Агнесс со своими проблемами никак не входит в его
планы.
Пьер собирался увезти Жозе к своим родителям, чтобы познакомить их с будущей
невестой. Куда нужно ехать, Жозе еще не знала, ей было известно только, что
это не в Париже. А потом к ним должен был присоединиться загадочный друг —
Шарль, при упоминании о котором Жозе, как ни старалась вести себя спокойно,
все равно вздрагивала или подпрыгивала на месте... В общем, ситуация была,
мягко говоря, запутанной. Пьер обиделся, не понимая, как можно предпочесть
любимому мужчине какую-то подругу. Но Жозе не могла оставить Агнесс одну на
Рождество...
Жозе все время казалось, что во всем этом клубке есть какая-то недомолвка,
тайна... Она почти пять часов просидела за компьютером, ведя бесконечную
переписку с Нью-Йорком и не выпуская телефонной трубки из рук, так как
обиженный Пьер все время звонил и уговаривал передумать.
Нет, Жозе не передумала, даже более того, она решила остаться дома с мадам
Лоик, и с этим решением отправилась, наконец, спать. К своим родителям ей,
почему-то, ехать не хотелось...
У Жозе был отличный подарок для хозяйки своего жилища, упакованный в
красивую толстую коробку (Жозефина Лоик испытывала к таким коробкам
болезненную страсть, в принципе, их можно было дарить пустые). На этот раз в
коробке лежал прелестный сервиз на две персоны, с чайничком, сливочником,
сахарницей и еще бог знает какими емкостями непонятного назначения, красивый
и дорогой, из потрясающего фарфора. Они любили поболтать на кухне вдвоем, и
Жозе сочла такой подарок очень уместным.
...Пока она пила утренний кофе, а стрелка часов медленно приближалась к
семи, мадам Лоик уже проснулась и бодро с кем-то говорила по телефону. Потом
она вошла на кухню, чтобы сообщить Жозе приятную н
...Закладка в соц.сетях
