Жанр: Любовные романы
Год девственников
... Рэмшоу
помолчал, потирая руками чисто выбритые щеки. — Да, в один из ближайших
дней Уинифред придется увезти. По крайней мере, на время. Ей нужен
специальный уход, для ее же блага.
Дэниел уставился на священника. Он удивился, услышав из его уст свои
сокровенные мысли. Именно сокровенные мысли. Хотя вместе с тем Дэниел часто
пытался убедить себя: он не может обвинять жену в психической
неполноценности только за то, что она испытывает к сыну неестественную
страсть. Но где истина? И не помутился ли в самом деле ее рассудок от всего
этого?
— Я слышал, что Дон в очень плохом состоянии. Если так — может, лучше
бы Господь забрал его к себе.
— Но как это получится? Хирург, мистер Ричардсон, не сдается. Я имею в
виду, что...
— Я понимаю, о чем ты. Где жизнь — там всегда есть место надежде. Но я
знаю Фредди Ричардсона, я знаком с его семьей с детства. И хотя я не был
уверен, что именно он занимается лечением Дона, но почувствовал, что он
должен быть в курсе, и сходил к нему. Он сказал, что парню действительно
очень плохо. И, по-моему, Дэниел, нужно смотреть правде в лицо. Ты сможешь
это сделать, я знаю. Но сомневаюсь, что Уинифред на это способна. Недавно ты
говорил мне, что опять думаешь уйти от нее. Я отговаривал тебя. И отговорил.
Но, глядя на тебя сейчас, я уже не уверен, что это был лучший совет. Иногда
мне хочется быть ближе к Богу. Тогда я знал бы, как действовать в подобных
случаях.
Дэниел медленно поднялся на ноги и сказал:
— По-моему, вы и так достаточно близки к Нему. Ближе никому и не дано
подойти.
— Ой, прекрати. Я же не говорю о святости и тому подобном. Просто мне
тоже свойственно ошибаться.
— Я вот что вам скажу сейчас, святой отец. Может, я решусь на это
потому, что уже не понимаю, сплю я или бодрствую. Но ведь вы — мой лучший
друг, вы знаете обо мне все, и хорошее, и плохое. И я думаю, вы не станете
обращать мои слова против меня, даже если я признаюсь, что хотел прикончить
жену сегодня утром.
— При сложившихся обстоятельствах это вполне объяснимая реакция. Но
тебе же известно, что мы должны обуздывать в себе такого рода позывы. Все мы
должны, — священник криво улыбнулся. — Спасибо, Дэниел, за то, что
ты назвал меня своим другом. Спасибо. А сейчас мне нужно идти. Но
сперва, — отец Рэмшоу погрозил Дэниелу пальцем, — я обязан сделать
тебе внушение за оскорбление моего помощника, которого ты послал к черту.
Этого больше нельзя допускать. Только у меня есть на это право.
Дэниел издал звук, похожий на смех.
— Ладно, святой отец. Но все же пусть он держится от меня подальше. Я и
раньше не мог его выносить, а уж сегодня — это была последняя капля...
Священник наклонился к Дэниелу и тихо с усмешкой сказал:
— Больше всего его разозлил тот черный парень, когда осмелился указать
ему на дверь. Знаешь, этот парень мне нравится. Какой у него голос! Приятно
послушать. Но он слишком симпатичен, и это не послужит ему добром. Вчера из-
за него здесь поднялась суматоха, какая-то приятная суматоха. Люди им
интересовались. А одна старая карга сказала, что тот разговаривает, как
джентльмен. Ох уж эти женщины! Но что бы мы делали без них? Однако я знаю
одно: моя исповедальня вскорости опустеет. Все, я ухожу уже. И сегодня не
жду тебя на богослужении. Мой совет тебе: выпей пару двойных виски, ляг в
постель и помолись, хоть это и будет тяжело. Лицо твое должно утром
выглядеть по-другому. И как ты собираешься извиняться за все, я не знаю. Но
ты подумай об этом, Дэниел. А пока — до свидания.
— До свидания, святой отец.
Дэниел снова лег на диван. Да, конечно, ему придется обо всем подумать. Но
кого он хочет обмануть? Никого. Ни людей, замешанных в этом деле, ни тех,
кто не имеет к нему никакого отношения.
Часть II
Дон лежал, уставившись на дверь, и ждал, когда она откроется, мечтая увидеть
одни лица и боясь появления других. Как долго он здесь находится? Годы и
годы. Должно быть, шесть лет, а не шесть недель. Но на самом деле с тех пор,
как мир взорвался, прошло всего полтора месяца.
Он медленно поднял одну руку с одеяла, посмотрел на нее. Затем поднял
другую. У него все еще есть руки, есть голова, он может думать. Есть зрение,
есть слух, он способен говорить. Все эти способности у него есть, но какой
от них толк? Его тело ушло. Не совсем ушло, но временами ему приходилось
дышать с большим трудом: так легкие напоминали ему, что они еще существуют.
И, о Боже, существовали и кишки, и мочевой пузырь. Ему было стыдно. Но если
бы только это. Ведь у него не было ног! Вернее, ноги-то на месте, он даже
мог видеть кончики их пальцев. Но что толку? Уж лучше бы их отрезали. Ведь у
него отняли уже так много. Аннетта, ну где же ты, поторопись. Поторопись.
Боже, только бы мать не пришла сегодня. Хочется увидеть отца и Джо. Джо
утешает. Он сказал вчера, что попытается привести Стивена просто на минутку,
заглянуть.
Просто заглянуть. Вот и все. Все они приходят заглянуть и тут же уходят. А
как хотелось бы, чтобы некоторые оставались подольше. Чтобы Аннетта
находилась здесь и день, и ночь напролет. Вчера она была почти весь день, и
позавчера. Нет, не позавчера. Позавчера здесь сидела мать. Дон посмотрел на
край кровати. Мать поглаживала его, ласкала, шептала что-то. Это его
беспокоило. Он был еще слишком слаб, чтобы общаться с матерью. Ее нельзя
пускать. Он говорил с отцом об этом. Отец его понял, и Джо тоже, и Аннетта,
конечно, тоже поняла. Конечно. Ему не нравятся ее родители. Теперь ему это
стало ясно. Ее отец слишком напыщенный. А мать уперта в Боженьку, как и его.
Смешно. Уперта в Боженьку. Странно, что он еще мог шутить. Недавно, когда
шум в его голове на мгновение затих, он подумал:
Сейчас встану и оденусь".
Так и подумал: встану и оденусь. Но он же знал, что никогда уже не встанет и
никогда не оденется. Никогда.
Дон закрыл глаза и обратился к Богу: Только бы не заплакать. Пожалуйста,
Иисус, не дай мне разреветься. Святая Мария, Матерь Божия, не дайте мне
разреветься..."
— Дон... До-он!..
— Аннетта, дорогая. Я и не заметил, как ты вошла. — Его пальцы
прикоснулись к ее мягкой руке. — Любовь моя. Я так мечтал увидеть тебя.
— Я выходила всего на час. Я была в операционной. Смотри, с моей руки
сняли гипс. Теперь только массаж и терапия, и все будет в порядке.
— Всего на час... — Дон моргнул.
— Да, дорогой. Всего на час.
— У меня в голове такая неразбериха. Все крутится как-то. Иногда я могу
думать довольно отчетливо, но потом опять все пропадает, словно в тумане.
— Это пройдет. За последнюю неделю тебе стало гораздо лучше. Все просто
поражены таким улучшением.
— Правда?
— Да, дорогой.
— Я когда-нибудь вернусь домой?
— Конечно, вернешься, любимый.
— Я говорю о нашем с тобой доме.
— Именно в наш дом и вернешься. Там уже все готово.
Дон оторвал от нее взгляд и оглядел белую палату. Цветы на столе, на другом
— куча карточек. Он прошептал:
— Я никогда не смогу ходить, Аннетта.
— Сможешь, обязательно сможешь. Есть же разные средства.
— Нет, Аннетта. Я слышал, что они говорили — мистер Ричардсон и другие.
Я еще не мог говорить, но все слышал. Он обсуждал со студентами операции на
позвоночнике. И он сказал: А что случается, когда позвоночник разбит
вдребезги?.."
— Дон, дорогой, послушай меня. Не бери это в голову. Ты поправишься,
совсем поправишься. И я этого дождусь. И помни: мы должны думать о будущем.
Запомнил?
Дон повернул голову, вглядываясь в лицо своей жены. Улыбнувшись, он
проговорил:
— Конечно, запомнил. Я все помню, Аннетта. — Тут его голос
изменился, и он испуганно спросил: — А у тебя только сломана рука, и все? Ты
сказала мне правду? Одни синяки и сломанная рука?
— Да, дорогой, это все. Синяки и перелом.
— Вот и хорошо, замечательно. — Дон опустил голову на подушку и
посмотрел наверх. — Замечательно. Так и должно быть, разве нет?
— Может быть, дорогой, может быть, — чуть не плача ответила
Аннетта.
Она наклонилась и поцеловала его в губы. Дон обвил ее руками, и,
изогнувшись, Аннетта положила свою голову рядом с его на подушку.
— Я люблю тебя, Дон.
— Я всегда обожал тебя и буду обожать, пока живу... Пока живу.
Из глаз Аннетты потекли слезы.
— Милый мой, ты будешь жить. Ты поправишься. Послушай... — Тут она
прервалась, увидев, что дверь открылась. На пороге стояла Уинифред.
Какое-то мгновение они лежали неподвижно, затем Аннетта выпрямилась и
посмотрела на свекровь, которая сверлила ее ненавидящим взглядом.
— Здравствуйте, мама.
Уинифред не ответила. Вместо этого она обошла кровать, наклонилась к сыну и
поцеловала его. Потом, взяв стул, села.
— Как ты себя чувствуешь, мой дорогой?
— Хорошо, мама. Мне уже гораздо лучше.
— Я принесла тебе кусочек яблочного пирога, его испекла Мэгги. Твой
любимый. — Она выложила сверток на стол и тут же кивнула на
дверь. — Я им объяснила, какое мороженое ты любишь.
Дон на секунду закрыл глаза и проговорил:
— Мама, они ведь знают, что мне нужно есть. Здесь все очень добры ко
мне.
— Хоть и добры, но половина из них — невежественные. Это больничная
еда. Хотя ты и лежишь в отдельной палате, тебя все равно кормят больничной
едой. — Уинифред искоса взглянула на Аннетту. — Как, тебе уже
сняли гипс?
— Да, сняли. — Аннетта согнула руку. — Перелом был не
тяжелый, мне повезло.
— Да уж, тебе повезло.
Наступило молчание. На лбу Дона появились капельки пота. Аннетта встала,
чтобы вытереть их платком, но тут Уинифред вскочила с места.
— Это не поможет.
Она подошла к раковине в углу палаты, намочила фланелевую салфетку и,
вернувшись к кровати, сама начала вытирать лицо сына. Дон все это время
лежал с закрытыми глазами. Но как только Уинифред прикоснулась салфеткой к
его руке, он отдернул ее, говоря:
— Мама. Мама. Меня помыли. Не надо.
— Не волнуйся. Лежи спокойно. — И, посмотрев на Аннетту, она
спросила ее: — А ты давно здесь находишься? — И когда та твердо и
коротко ответила:
Весь день", Уинифред изумленно охнула: — Нет никакой
нужды нам обеим сидеть тут. Я думала, ты займешься наведением порядка в
доме.
— Там все уже сделано. А мое место здесь. В этот момент они обе
вздрогнули, потому что Дон поднял руку, дернул за звонок и позвал:
— Сестра, сестра!
Дверь немедленно отворилась, и вошла медсестра.
— Сестра, я устал.
Та посмотрела на посетительниц и, указывая им на выход, попросила:
— Будьте добры...
Обе медленно направились к двери. Их остановил голос Дона:
— Аннетта, Аннетта...
Она почти подбежала к кровати и наклонилась над ним.
— Что, дорогой? Не беспокойся. Я вернусь через минуту. Не беспокойся.
В коридоре свекровь и невестка столкнулись лицом к лицу. Прежде чем Аннетта
успела открыть рот, Уинифред сказала:
— Из нас двоих здесь явно кто-то лишний.
— Я согласна с вами. Мое присутствие для него важнее. Я его жена. Пора
бы вам это запомнить.
— Да как ты смеешь!
— Смею! Я имею право так говорить, — с этими словами Аннетта
направилась к двери с табличкой Сестра Белл". Она постучала и, получив
приглашение войти, прошла в комнату и кратко пересказала сестре, что
произошло. Закончила она вопросом: — Кто имеет большее право находиться с
ним? Мать или жена?
— Конечно, жена. И не волнуйтесь, миссис Кулсон. Я все понимаю, и я
передам мистеру Ричардсону ваши пожелания насчет ее будущих посещений. Вам
пришлось тяжело. — Медсестра вышла из-за стола и, положив руку на плечо
Аннетты, проговорила: — Полно. Полно. Вы вели себя мужественно. Не плачьте.
Оставьте это мне, и я все улажу. Она все еще в коридоре?
Была там.
— Подождите меня здесь.
Уже через несколько секунд до Аннетты донеслись крики свекрови, к которым
она привыкла за последние несколько недель:
— Это мой сын! И я сама разберусь. Затем, после нескольких тихих минут,
сестра вернулась. Улыбка на ее лице выглядела какой-то вымученной.
— Ну вот. Путь свободен. Теперь вы можете опять пойти к мужу.
— Спасибо. Огромное спасибо, сестра. И еще, — Аннетта сделала
паузу. — Может быть, вы знаете, когда я смогу забрать его домой?
Сестра развела руками, брови ее приподнялись.
— Боюсь, что должно еще пройти какое-то время. Несколько недель.
Понимаете? На днях еще одна операция. И, знаете, даже когда вы заберете его
домой, ему все же будет необходимо продолжительное лечение.
— Конечно. Я понимаю.
— Он поправляется гораздо быстрее, чем мы ожидали. Он всегда чувствует
себя лучше, когда вы находитесь рядом с ним.
Ничего не ответив на это, Аннетта снова пошла в палату Дона. Дон лежал с
закрытыми глазами и не знал, кто вошел, пока она не взяла его за руку. Он с
горечью спросил:
— Аннетта, ну что, что мне с ней делать?
— Главное, не волнуйся. Сестра все уладит.
— Она меня нервирует, дорогая, и я ничего не могу с этим поделать.
Нервирует. Я с ужасом жду каждого ее прихода. Что мне делать?
— Тебе нужно лечь спокойно и немного подремать. Подумай только, через
несколько недель я заберу тебя домой. Думаю, что заберу. — Она сжала
его руку. — Вот для чего я живу: чтобы ты поскорее вернулся домой. Как
я справлюсь? — Аннетта улыбнулась. — Если ты волнуешься из-за
этого — так выбрось из головы. Даже если мне никто не будет помогать, я
справлюсь. Вот увидишь.
— Но... как долго это протянется, дорогая? Она посмотрела ему в глаза.
Действительно, сколько это протянется? Слова Дона были двусмысленными, и
Аннетта не знала, на что он намекает. Поэтому она уклонилась от ответа,
сказав просто:
— Столько, сколько понадобится. А теперь закрой глаза и поспи. Ты же не
хочешь, чтобы они выгнали и меня?
Вместо ответа Дон повернул к ней голову. Аннетта прижала его руку к груди.
Долго и пристально смотрели они в глаза друг другу.
— Послушай, дорогая. — Дэниел обнял Аннетту за плечи. Они шли от
больницы к машине. — Я не меньше, чем ты, хотел бы отвезти Дона
прямиком в ваш коттедж. Поверь мне. Но врач согласен отпустить его только
при условии, что Дону будет обеспечен полноценный уход. Я знаю, ты можешь
нанять сиделку, чтобы она смотрела за ним днем и ночью. Но ведь одной
сиделки недостаточно. Его нужно будет поднимать и переворачивать. И, ты
понимаешь, у него недержание, и это уже на всю жизнь. А из-за повреждений
печени и грудной клетки он не сможет сам подниматься и поворачиваться, не
хватит сил. Единственная причина, почему мистер Ричардсон согласился
отпустить его, это его подавленное состояние. Подавленное, потому что он
слишком мало с тобой видится. Еще вспомни: гипс с твоей руки сняли совсем
недавно. Ты не сможешь помочь сиделке поднять Дона, в то время когда в нашем
доме для этого всегда есть мы с Джо. А если вы будете жить отдельно, нас не
будет под рукой. И вот что мы придумали. Можно сказать, Джо придумал. Знаешь
игровую комнату рядом с бильярдной?
Она просторная, и в ней много воздуха, два больших окна выходят в сад. И еще
есть другая комната, где раньше находилась оранжерея, до того как ее
перевели в более солнечную залу. Так вот, Джо говорит, что комнату для игр
можно переделать в прекрасную спальню. Наверху есть подходящая кровать, и
Джо сказал, что если положить на нее пару матрасов, то она станет такой же
высоты, как больничная, — так удобнее всего поднимать лежащего. Ну а
другую комнату можно переделать в гостиную. И ты знаешь, Джо ведь
разбирается в проводах не хуже любого электрика, и он обещает провести
телефон из вашей комнаты к себе и ко мне наверх, чтобы мы всегда были под
рукой, если возникнет необходимость. Но только когда она возникнет.
Аннетта замедлила шаг и с горечью в голосе произнесла:
— А как же... свекровь? Ведь она не будет отходить от него ни за что. И
здесь уже нет докторов, сиделок, медсестер, чтобы принять мою сторону,
потому что это ее дом.
— Это мой дом!
— Ну, это ничего не решает. Я... я не вынесу. И так все слишком
запутано. К тому же ты знаешь, как Дон к ней относится.
— Знаю, дорогая, знаю. Но обещаю тебе, что наведу порядок и все станут
слушаться меня. Уинифред сразу будет сказано, чтобы она знала свое место, а
то иначе ты заберешь Дона к себе в коттедж. Попробуем сделать так. И считай,
что все это ради Дона.
— Нет, я не могу так считать, папа. Ты же должен согласиться, что Дон
тратит из-за нее все свои нервы.
— Да, это так, так, девочка моя. Но в настоящий момент я не вижу
другого выхода. Либо Дон остается в больнице, либо возвращается обратно к
нам, по крайней мере, на некоторое время. Позже мы сможем достать инвалидное
кресло. Так что подумай об этом. — Дэниел снова обнял Аннетту. —
Держись. Ты вела себя храбро, и я хочу, чтобы ты и дальше не падала духом.
Признаюсь, я сам чувствую себя подавленным.
— Извини меня, папа.
— А кстати, как идут дела у тебя дома?
— Как обычно. Мама суетится, пытается найти ответ на вопрос, почему это
случилось. И отец ведет себя так же, хотя и смотрит на все со стороны.
Дэниел развернул Аннетту к себе лицом и тихо спросил:
— Добрые, понимающие родители?
— Добрые, но не понимающие, — тоже тихо ответила она. — Они
никогда меня не понимали и никогда не поймут.
Они посмотрели друг на друга, и Дэниел весело произнес:
— Ладно, пошли. Я довезу тебя до твоего дома.
— Я думала, ты собираешься в Нью-Кастл по делам.
— Да, собираюсь. Но все равно я могу тебя подвезти, а потом вернуться.
— Я могу взять такси.
— Ничего подобного. Пойдем.
Через пять минут Дэниел высадил Аннетту около ворот ее дома и сказал:
— Я позвоню в больницу около восьми и заберу тебя. Хорошо?
— Да, папа. Спасибо.
Он помахал ей, развернул машину и поехал обратно в Нью-Кастл, прямо на Боуик-
роуд, 42.
Мэгги открыла дверь сразу, словно все это время ждала его. Да так оно и
было. И вот долгожданные объятия, долгие горячие поцелуи. Наконец Мэгги
заговорила весьма будничным тоном:
— Ты, наверное, замерз. А у меня готов суп.
— Действительно, холодно. На Рождество, глядишь, и снег будет.
— Давай сюда твое пальто. — Она взяла его верхнюю одежду и повесила на вешалку в прихожей.
Вернувшись в комнату, Мэгги снова очутилась в объятиях Дэниела. На этот раз
они просто смотрели друг на друга — минуту, другую... Мэгги усадила Дэниела
на диван, а сама отправилась на кухню. Небольшой диванчик стоял возле
открытого камина, в котором полыхал огонь. Дэниел вытянул ноги, глянул на
пламя и положил голову на спинку дивана. Из груди его вырвался глубокий
вздох. Не двигаясь с места, он крикнул Мэгги:
— Во сколько ты ушла?
— Около двенадцати, — донесся ее голос из кухни.
— Как? — Дэниел приподнял голову. — Ты же была готова, еще
когда я выходил в сад.
— Да, я уже собралась, но пришлось немного задержаться из-за Стивена.
Ты ведь знаешь, как он себя ведет, когда наступает мой выходной или когда я
просто куда-то иду. Ну вот, он спустился прямо в халате. Я была в своей
комнате, но услышала, что он зашел на кухню. По его прерывающемуся
надтреснутому голосу я поняла, что он на грани истерики. Так и было. Как
обычно — Стивен хотел или ехать со мной, или срочно видеть Дона. Зря вы
пообещали свозить его к Дону. Он такие вещи запоминает. Ведь мы же давно
решили, что не будем обещать ему то, что не можем выполнить. Так вот, мы
стояли с ним, разговаривали, и кто, ты думаешь, тут вошел? Сама хозяйка. У
Стивена моментально началась истерика. Он не мог остановиться, плакал, как
трехлетний ребенок. И тут она ударила его.
— Что она сделала?!
— Она ударила его. И была права. Да, в этом случае она была права.
Истерика сразу прекратилась. Стивен стал всхлипывать, и я отвела его наверх
и велела принять ванну и одеться. Когда я спустилась, я снова увидела
Уинифред.
Мэгги замолчала. Дэниел подвинулся на край дивана и крикнул:
— Что же было дальше?!
Мэгги появилась в комнате, неся поднос с двумя тарелками супа. Она поставила
их на маленький, покрытый скатертью стол напротив камина и продолжила:
— Я вошла к ней. Она смотрела в окно, волосы ее были распущены. Знаешь,
я никогда раньше не видела ее с распущенными волосами. Она повернулась ко
мне. Дэниел, она плакала. Плакала.
Дэниел поднялся, подошел к Мэгги.
— Ну и что же, что плакала. У нее есть на то причины. Ей стало себя
жалко из-за того, что судьба сына уже не в ее руках, она не может ею
распоряжаться по своему усмотрению.
Мэгги отвернулась.
— Когда я спросила, не возражает ли она, если я возьму Стивена на
небольшую прогулку, она ответила:
Сегодня же твой выходной". Это не имеет
значения, у меня нет никаких особых дел", — сказала я. И знаешь, о чем
она вдруг заговорила? — Мэгги теперь смотрела на Дэниела, голос ее стал
тихим. — Она сказала: Когда-то это был счастливый дом. Разве не так,
Мэгги?"
— Будь проклят этот счастливый дом! Да в нем никогда не появлялось
счастье. Никогда, с самого начала. Она делала все напоказ. Дом был
достаточно велик, чтобы спрятать Стивена от посторонних глаз.
— Я знаю, знаю. Но, по-моему, она лишь сравнивала, как было тогда и как
теперь. В жизни так много несправедливости", — сказала она, и я честно
подтвердила: Да, госпожа, очень много". Затем она спросила: Ты счастлива,
Мэгги?" Что я могла ей ответить? Во всяком случае, я ответила честно:
Редко, госпожа, в очень редкие минуты". Дэниел, впервые в жизни мне было ее
жаль. Она же ничего не может поделать со своим чувством к Дону. Вот так же и
мы ничего не можем поделать с нашими чувствами друг к другу, — Мэгги
обняла его за плечи. — Будь к ней терпимее, Дэниел. Ты знаешь, Лили
говорила, что Уинифред ненавидит, когда вся семья собирается вместе за
столом. Ты разговариваешь с Джо, или она с ним, или Джо с кем-то из вас...
На днях, как сказала Лили, разговор шел такой напыщенный, что напоминал
кукольное представление. Лучше, когда тебя вообще нет дома, потому что все-
таки они умеют с ней обращаться. Но еще лучше, если заходят миссис Джексон и
мистер Рочестер. Мистер Рочестер даже иногда смешит ее.
Дэниел взял Мэгги за руки и прижал к себе.
— Странно, что ты жалеешь ее.
— Жалею и к тому же еще и чувствую себя виноватой, что ли.
— О Господи! Мэгги, не надо, не притворяйся. Она высвободилась из его
объятий.
— Я не притворяюсь. Мне приходится целыми днями находиться с ней в
одном доме, и я, как наблюдатель, вижу большую часть игры. Уинифред мне
никогда не нравилась, и не только потому, что я люблю тебя. Мне она не
нравится как женщина. Она выскочка, эгоистка. Но в то же время у нее есть
эта любовь... Нет, не любовь даже, а страсть, маниакальная страсть к сыну. И
я могу ее понять в каком-то смысле. Господи, сколько раз я сама мечтала о
сыне, по которому я сходила бы с ума. О твоем сыне.
— Мэгги, Мэгги! — Дэниел опять обнял ее и положил ей голову на
плечо. Это длилось одну секунду, потому что Мэгги вздохнула и сказала:
— Скоро суп станет холодным как лед. Давай садись. Ты, должно быть,
умираешь от голода.
— Да, Мэгги, я действительно голоден. Но не по пище.
— Что ж, — она улыбнулась и мягко погладила его по плечу, —
мы подумаем об этом. Но всему свое время. Так что пока садись.
Было около шести часов, когда Дэниел, уже собираясь уходить и стоя у двери,
проговорил:
— Мэгги, не я распоряжаюсь своей судьбой, так же как и все остальные.
Но скажу тебе одно: не знаю, сколько мне осталось, но я охотно отдам весь
остаток своей жизни за несколько недель в этом доме с тобой. —
Улыбнувшись, он прибавил: — Ну, не обязательно в этом доме, потому что с
твоей кузиной Хелен мы все равно не сможем поладить. К
...Закладка в соц.сетях
