Жанр: Любовные романы
Все или ничего
...к едем?
— А может, завтра? — вдруг засомневалась Джез, внезапно обеспокоенная
возможностью неадекватной реакции отца.
— Сегодня, — решительно ответил Гэйб. Кому-то из них нужно быть
взрослым. — Но вначале как следует примем душ. Затем поменяем одежду. Ты
пахнешь мной, а я — тобой. И не вздумай прикоснуться ко мне, пока не поедем
обратно. Не стоит хвастать близостью.
Бейрут, Белфаст, сектор Газа — в конце концов, даже они оказались не столь
уж опасными, убеждал себя Гэйб, мчась по широкой аллее из гигантских
смоковниц, ведущей к гасиенде
Валенсия
. Сцена им предстоит еще та... Какой
уважающий себя фермер-консерватор из округа Оранж решится по доброй воле
отправить обожаемую восемнадцатилетнюю дочь в
горячие точки
планеты, да
еще с каким-то подозрительным незнакомцем?
Господь всемогущий, тихо злился про себя Майк Килкуллен, глядя на эту
парочку, у них есть хоть элементарное представление о приличиях? Приехать
сюда, едва выскочив из постели, с горящими глазами, которые ни с чем другим
не спутаешь, и с этим запахом, въевшимся в них, словно клубы порохового
дыма, и, ни на секунду не размыкая рук, объявить, что уезжают куда-то
вдвоем? Они что, думают, он ничего подобного не знал и не вспомнит ни этих
взглядов, ни этого запаха?
И Джез сама на себя не похожа. Он гнал от себя мысли о том, что в ней
особенно изменилось, что в ней появилось нового, как не хотел замечать, что
дочь не в состоянии отвести глаз от этого мешка с костями и длинным носом,
которого она называет Гэйбом. Вот уж, кстати, имечко! И зачем вообще люди
рожают дочерей, если рано или поздно с ними случится подобное, и случится
скорее рано, чем поздно, а уж в его конкретном случае просто невероятно
рано. И ведь ничего, совершенно ничего не поделаешь, вот что обидно! Его бы
воля, он замуровал бы Джез в башне и опустил бы тяжелую решетку на входе.
Или сослал в монастырь на несколько лет. Или отправил бы в долгое
кругосветное путешествие на корабле. А еще лучше, достал бы охотничье ружье
и отправил бы этого сукина сына — похитителя дочерей — прямиком в
преисподнюю, и любой суд его оправдал бы. О боже, за что ты наказываешь
человека старостью? Отсюда-то и все беды мира. Если б не эта чертова
старость, не седьмой десяток!.. Сегодня любая соплячка убеждена, что вправе
распоряжаться своей судьбой, нести ответственность за себя. Когда же так
думает твоя собственная дочь, ты вынужден примириться и с этим, ведь выбора-
то все равно нет.
— У тебя есть все, что необходимо, Хуанита Изабелла? — спросил Майк,
стараясь говорить сдержанно-вежливо, чтобы не показать, что на душе у него
кошки скребут. — Достаточно денег, есть обратный билет и все прочее?
— Не беспокойся об этом, папа. Мне много не нужно. Гэйб обо всем
позаботится. А я прихвачу с собой дорожный чек, так, на всякий случай.
— Возьмешь с собой фотоаппарат?
— Конечно. Гэйб научит меня всяким хитростям фотожурналистики.
— Ну и прекрасно, малышка. Прекрасно. И очень по-джентльменски. У тебя
есть телефонная кредитная карточка? Нет? Хорошо, тогда просто звони отовсюду
и когда угодно. Не беспокойся о разнице во времени. Я буду рад услышать тебя
в любой час.
— Я прослежу за этим, мистер Килкуллен.
— Да-да, Гэйб. Проследите.
А иначе я разыщу тебя на краю света, где бы ты ни был, приставлю дуло к
башке и спущу курок либо раздобуду нож и вспорю тебе брюхо, как рыбине. И
никто тебя не хватится, ни одна сволочь не станет искать тебя, сукин ты сын,
разбойник, ворюга! Нет, никогда ему не понять, какого черта Джез в нем
нашла. Да толстозадый Билли Картер и то куда привлекательнее. А уж аятолла
Хомейни и просто милашка...
— Ой, папочка, нам необходимо собираться обратно в Лос-Анджелес! —
воскликнула Джез, глядя на часы. — Движение сейчас сильное, а у меня еще
куча дел: надо упаковаться, а самолет уже послезавтра утром.
— Ты не забыла сообщить в колледж о своем отъезде? — спросил он ровным
голосом.
— Я позвонила куратору. Они сказали, что перечислят тебе деньги обратно
за следующий год. Я уже научилась всему, чему они могли меня научить,
папуля, остальное — дело техники. Ты знаешь, даже многие настоящие фотографы
говорят, что не стоит слишком долго задерживаться в колледже — можно
потерять индивидуальность.
— Какое счастье, что ты узнала об этом до того, как стало слишком
поздно.
— Мне и вправду страшно хочется взглянуть на работы Джез, — вступил в
разговор Гэйб. — Она рассказывала мне о вашем семейном архиве. У нас еще
есть время, Джез?
— Наверное, — ответила она с неохотой. А что, если ему не понравится?
Что, если окажется, что фотографии не так хороши, как она думала?
— Я потерял ключ, — солгал Майк. — Твой у тебя?
— Нет, — с облегчением вздохнула Джез.
— Послушайте-ка меня, Гэйб. Я покажу вам кое-что, что стоит увидеть. —
Майк поднялся и быстро вышел из гостиной. Вернулся он через мгновение, держа
в руках увеличенный фотопортрет Сильвии, все время стоявший у его кровати.
Он протянул фотографию Гэйбу. — Это один из самых первых портретов, которые
сделала моя дочь, Хуанита Изабелла Килкуллен. На своей первой пленке,
которую я ей купил. Своим первым фотоаппаратом. Это ее мать. Тогда моей
дочери исполнилось восемь, это было всего десять лет назад. В последнее лето
жизни моей жены. Потом Сильвия уехала в Европу. Правда, она поехала туда
одна. Вы, наверное, уже слышали эту историю...
— Отец!
— Что-то не так, Джез? Я думал, что Гэйбу следует увидеть хотя бы один
твой снимок. Прежде чем и ты тоже уедешь.
— Это несправедливо! — вспыхнула Джез. — Почему ты так говоришь со
мной?
— Потому что это правда. Когда люди уходят, они уходят, — вздохнул
Майк, застывая в тяжелой неподвижности, как глыба.
— Я понял вас, мистер Килкуллен. — Гэйб тоже начал подниматься. — Не
буду утверждать, что полностью разделяю ваши чувства, но знаю: я бы
чувствовал то же самое, будь у меня дочь. Я буду заботиться о Джез. Обещаю
вам, клянусь жизнью. И каждую неделю она будет вам звонить.
— Что ж, ладно, Гэйб, ладно... Связь с Никарагуа превосходна, особенно
во время гражданской войны...
VIII
Гэйб с Джез были в Манагуа, когда сандинисты водрузили там в июле 1979 года
свой черный флаг над Национальным дворцом. Спустя месяц они в числе первых
журналистов прибыли в Ирландию — на следующий день после убийства графа Маунт-
баттена ирландскими националистами, потом полетели в Афганистан, где после
переворота, в котором был убит премьер Тараки, его место занял президент
Амин.
Спустя много лет Джез поняла, что лето 1979 года стало для нее своеобразным
учебным лагерем, можно сказать, ее Ватерлоо. Она поняла, что
фотожурналистика — это не просто ловкий фокус, ловкость рук, а работа,
которая требует больше мужества и выносливости, чем она в себе предполагала,
когда нужно привыкать к бесконечной смене часовых поясов и постоянно стертым
ногам, которая требует полной самоотдачи, в общем, работа для тех людей,
кому неведом нормальный, обычный человеческий страх.
Поначалу она думала, что ощущение переполненности, перебора впечатлений
объясняется прежде всего размерами праздничной никарагуанской толпы,
отмечающей свержение династии Сомосы, правившей страной сорок шесть лет.
После убийства Маунтбаттена она отнесла охватившую ее бурю чувств на счет
той жестокости, с какой было совершено покушение на этого героя войны,
погибшего от взрыва на борту рыболовной яхты, который унес также и жизнь его
внука. К тому времени, когда они прибыли в Афганистан, Джез попыталась
оправдать свою усталость тем, что никак не может разобраться, кто есть кто и
что есть что в этой войне. Спустя месяц, в октябре, вернувшись в Соединенные
Штаты, когда Гэйб был занят расовыми беспорядками в бостонских школах —
событием, суть которых была ей понятна полностью, — Джез вынуждена была
окончательно признаться себе, что сыта этой жизнью по горло.
Она и не подозревала, как быстро научится распознавать опасность — и в
Бостоне не меньше, чем в Манагуа. Казалось, в ней срабатывала особая
антенна, настроенная на опасность, причем антенна эта была не в подсознании,
а на подошвах, на острие локтей, да просто за спиной.
Повсюду, в любой возбужденной толпе, нередко склонной к насилию, сквозь
которую целеустремленно пробирался Гэйб, мог оказаться человек с револьвером
или бомбой, который выбрал жертвой именно мужчину или девушку с
фотоаппаратом. На этой смертельной тропе бомбу могли швырнуть по самым
разным причинам. Толпа опасна всегда, а стиль работы Гэйба требовал
внедрения в нее как можно глубже.
Джез удавалось скрывать эти чувства от Гэйба. Она сказала себе, что должна
либо примириться со страхом, либо вернуться домой, собрать волю в кулак или
убраться.
Она решила остаться: куда страшнее казалась жизнь без Гэйба, чем страх перед
какой-то гипотетической бомбой. Нужно занять себя, уйти с головой в работу,
чтобы не осталось времени на раздумья. Остаться — значило отснять как можно
больше метров пленки, и почти так же быстро, как Гэйб, и вовсе неважно,
знает ли она, на какой стороне эти люди и почему они вышли на демонстрацию.
Снимать — значило полностью погрузиться в работу, уметь выхватить яркий
образ в любых обстоятельствах.
Джез стала лучше работать, по крайней мере, ей так казалось, и антенна в
стопах ног, предупреждавшая, что следующий шаг может оказаться последним,
беспокоила ее все меньше и меньше. Возможно, это просто совпадение, а может,
дело тут в том, что она слишком долго носит грязные носки в грязных
ботинках, не получая возможности выстирать их порой долгие дни. Грязные
волосы, нестиранная одежда, сбитые ноги — Гэйба не волновало, как она
выглядит или как пахнет: пока она рядом и не мешает ему — все в порядке.
Только это имеет значение. Она носила за ним в пластиковом кофре запасные
части для фотоаппарата и запасные объективы, заправляла пленку и заботилась
о пакете с бутербродами и фляжке с питьем, когда он забывал о том и о
другом. Он не привык к ассистентам, и ей приходилось бороться, чтобы что-то
для него сделать, и, как правило, Гэйб отступал, оставляя за ней эту сферу.
Джез много снимала и для себя, делая снимки, которые никогда не увидит
публика, но которые, как она чувствовала, куда ближе к эмоциональному центру
событий, чем у Гэйба. Антенна за плечами становилась менее чуткой, едва
глаза Джез выхватывали из толпы наиболее характерную группу людей, будь то в
Тегеране, где студенты-шииты сожгли американский флаг, поднятый над
американским посольством, или в Лейк-Плэсиде, когда американская хоккейная
команда получила золотые медали.
В последние дни марта 1980 года, когда Гэйба невозможно было оторвать от
пика Св. Елены, Джез, впервые за год оказавшись на Западном побережье,
решила, что пробуждающийся вулкан куда менее важен, чем возможность
навестить отца, с которым столько не виделась.
Перемены, как внешние, так и внутренние, которые произошли в дочери,
ошеломили Майка Килкуллена. Та девушка, которую он против воли проводил в
районы войн, восстаний и террора, его дочь, взросление которой он наблюдал
день за днем восемнадцать лет, сдержанная, почти загадочная, спокойно-
ироничная, полностью переменилась, познав первую любовь.
До встречи с Гэйбом она знала лишь две страсти: любовь к отцу и к
фотографии. Во всех прочих аспектах Джез оставалась поздним цветком, нимало
не спеша влиться в любовные игры взрослой жизни, безразличная к соблазнам
больших городов или путешествиям; она умела радоваться прелестям жизни на
уединенном ранчо, расположенном неподалеку от маленького городка, оставаясь
ребенком, который, как подсказывало ему сердце, все еще нуждается в защите и
покое размеренной повседневной жизни. Разве не она отчаянно сражалась с ним,
отстаивая свое право жить на ранчо, вместо того чтобы поехать в школу-
пансион? Разве не она каждую неделю, пока училась на первом курсе Центра
искусств, стремилась домой, отказываясь от предложений, от которых любая
другая девушка в ее возрасте только мечтает?
Джез беспокоила Майка Килкуллена уже давно. Он не сумел бы точно объяснить,
что угрожает восьмилетнему ребенку после смерти матери, но знал, что
существует прочная связь между самой страшной из возможных потерь и
пассивным безразличием Джез к тому, что происходит за пределами ранчо. Он
боялся, что дочь так никогда и не обретет той уверенности в себе самой,
которую, по его твердому убеждению, могла дать ребенку только мать. С
момента ее рождения и до самой смерти Сильвии Джез, несмотря на частые
отлучки матери, росла под присмотром благодаря трем обстоятельствам:
безграничной любви и преданности отца, самозабвенному уходу Рози и
абсолютной эмоциональной отдаче Сильвии, когда она бывала на ранчо. Конечно,
до идеального воспитания далековато, размышлял он, но другие дети лишены и
этого.
Но после смерти Сильвии Джез, казалось, на много лет как бы застыла, не
желая и не умея сделать ни одного шага без его поддержки. Годы ее юности
прошли плавно и мирно, без бунтов и отрицания, что казалось странным,
учитывая то, что он читал или слышал о поре созревания. Даже это длительное
увлечение фотографией, предполагал Майк, как-то связано с потерей матери,
поскольку только в нем, да еще в воспоминаниях, она могла снова обрести ее.
Но воспоминания вянут быстрее, чем снимки.
И вот спустя только десять месяцев с той поры, как восемнадцатилетняя Джез
так внезапно покинула дом, на ранчо вернулась взрослая женщина, а не прежняя
девушка-ребенок. Эта женщина двигалась более уверенно, чем прежняя Джез,
говорила больше и смелее, казалось, ей внезапно открылась вся абсурдность
жизни, пришло понимание того, что в ней невозможно что-нибудь изменить, и
она приняла это знание как должное, не скатываясь к цинизму. Она казалась
более оживленной, чем прежняя Джез, и была в сотни раз менее склонна
следовать его мнению, хотя и никогда не настаивала на своей безусловной
правоте. Права она или нет и что думает по этому поводу отец — эти проблемы
ее, похоже, не волновали. Все и так определится, само собой, а скорее не
определится вовсе, так что куда проще признать, что ничего в этой жизни не
изменишь, и смириться с этим.
— Хотя бы демократические убеждения тебе удалось сохранить? — резко
спросил ее Майк.
— Конечно. Я просто не знаю, где можно было бы зарегистрироваться для
голосования. — Джез скорчила гримаску, как бы сожалея, что теперь, когда она
достаточно выросла, чтобы голосовать, они с Гэйбом носятся по всему миру, не
засиживаясь ни на одном месте настолько, чтобы иметь постоянный адрес.
— В американском посольстве той страны, где ты бываешь чаще всего, —
отозвался Майк, негодуя. Чтобы чувствовать себя прочно в округе Оранж,
демократы не должны терять ни одного потенциального голоса.
— Значит, в Париже, — задумчиво проговорила Джез. — Париж давно стал
центром фотожурналистики, со звездного часа
Пари матч
, и остается им до
сегодняшнего дня, хотя это и странно. Казалось бы, центр ее — Нью-Йорк, и
все же Париж — это раскаленная точка.
— Хорошо, тогда зарегистрируйся в посольстве в Париже. В конце концов,
ты можешь взять открепительный талон, если потребуется. Или ты считаешь себя
только зрителем тех событий, что происходят на величественной сцене мира? А
планета — всего лишь прекрасная декорация для съемок?
— Ты хочешь знать, заботит ли меня, кто победит? Не на выборах, а в
более широком смысле? Конечно, заботит, папа, ведь если бы я об этом не
думала, то просто не позволила бы Гэйбу заниматься его делом.
— Разве мы говорим сейчас о правах и обязанностях вольнонаемных
рабочих?
— Да, о тяжком труде счастливых вольнонаемных, — улыбнулась в ответ
Джез так, как никогда раньше не улыбалась, и отцовская ревность потребовала,
чтобы он тотчас же забыл об этой улыбке.
— Скажи-ка, какого дьявола ты подстригла волосы? — раздраженно спросил
он, намереваясь спросить совершенно о другом: почему она улыбается, как
удовлетворенная сучка? Из всех физических перемен Майка больше всего
раздражала в дочери эта: восхитительные волосы Джез, которые напоминали ему
прелестную золотистую соболиную шкурку, были безжалостно откромсаны,
остались лишь лохматые вихры уличного мальчишки.
Короткие на затылке и по бокам, они закрывали лоб, торча во все стороны.
— Чтобы не было вшей, — ответила Джез.
— Джез, это немыслимо!
— Расслабься. На самом деле вшей у меня не было, но, когда неделями
живешь без горячего душа, начинаешь побаиваться, что могут и появиться.
Теперь прическа соответствует моему образу жизни. Мне так нравится, а тебе?
— Раньше нравилось больше, — ответил он, стараясь смягчить тон. — До
того, как ты встретилась с Гэйбом. Ты больше нравилась мне без этой
напыщенной походки, словно у призовой кобылы или на смотре строевой
подготовки с полной боевой выкладкой. Когда ты выглядела не так
целеустремленно, словно родилась в кибуце, когда у тебя не было этой
жесткости в очертаниях рта и подбородка, когда твое лицо не стало еще лицом
женщины, а хранило детскую мягкость... Мне больше нравилось, когда мир
открывался и замыкался на мне одном, когда нигде, кроме ранчо, ты не
чувствовала себя по-настоящему счастливой. Ты больше нравилась мне, когда
была моей любимой малышкой. Когда не встретилась еще с этим безответственным
ублюдком и не научилась спать с ним...
— Послушай, па, если я могу голосовать, то, по законам Калифорнии, могу
и пить тоже. Давай-ка оставим спор — поехали лучше в город. Я хочу угостить
тебя чем-нибудь в баре.
— Правда?
— Правда.
— Тогда двинулись.
Если Джез пришла пора повзрослеть, почему нельзя, чтобы это происходило
дома, под присмотром его отцовского ока?
К середине апреля Джез с Гэйбом вернулись в Париж, имея в запасе пару
свободных недель перед тем, как отправиться в Рим, чтобы сопровождать папу
Иоанна Павла II в поездке по Африке.
— Прежде чем уехать, нужно зарегистрироваться в посольстве для
голосования, — сообщила Джез Гэйбу, пока они поглощали бутерброды с ветчиной
в каком-то кафе, подсчитывая при этом, сколько способов повязать на шее шарф
могут изобрести французы, не менее подверженные влиянию моды, чем
француженки.
— Что означает твое
нужно
? Я никогда не голосую, крошка. У кого есть
время на эту ерунду?
— Это отвратительно. Отец будет страшно расстроен, если узнает.
Джез неодобрительно прищурилась, вглядываясь в него сквозь спутанные пряди
волос.
— Хорошо, хорошо, пойдем, — торопливо отозвался Гэйб. — Скажи только,
какую партию он предпочитает.
— Как ты думаешь, они не будут возражать, узнав, что мы живем в отеле?
В смысле адреса.
— Откуда я знаю? Давай снимем квартиру.
— Гэйб! Ты же всю жизнь жил только в гостиницах!
— Но я же всю жизнь жил без тебя.
Он убрал с ее лба пряди волос и внимательно вгляделся в живое, взволнованное
лицо, перевел взгляд на свежий рот, роскошную пухлую нижнюю губку, как бы
заигрывающую с более тонкой верхней, затем на волосы цвета кукурузных
хлопьев, на эти сияющие, как драгоценные камни, глаза... С восторгом и вечно
новым любопытством вдруг подумал, что никогда абсолютно точно не знает, о
чем она думает.
— Такая малышка, как ты, достойна постоянного адреса. Ведь нужно же
иметь место для шляпки. Да и саму шляпку, я только сейчас это понял. Мы
постоянно ездим через Париж — здесь можно было бы оставлять всю лишнюю
одежду, если б она у нас была. Где у тебя
Трибьюн
? Давай-ка заглянем в
объявления. Та-ак, что тут у нас?.. Гнездышко в восьмом муниципалитете — не
годится, слишком близко к
Диору
. Местечко в шестнадцатом — слишком скучно;
тринадцатый — тоже не по мне, не нравится вид из окон. Ага, вот кое-что
занятное на островке Сан-Луи. Немного далековато, вниз по реке, но вид
замечательный. Пожалуй, я позвоню девушке из агентства недвижимости.
— Ты думаешь, в Париже тоже есть девушки из агентства недвижимости?
— Господи, я всегда забываю, как ты юна, — отозвался Гэйб, шаря в
кармане в поисках жетона для телефона. — Насколько неопытна и невинна.
— И насколько девственна.
— Жалуешься? Давненько не теряла девственности, хочешь сказать?
— Как раз наоборот.
— Вот и прекрасно. Так и держись.
Гэйб исчез на несколько минут, чтобы позвонить, и вернулся, уже
договорившись о времени, когда можно будет взглянуть на квартиру. После
обеда, бегло осмотрев помещение, они сняли небольшую квартирку на втором
этаже в доме без лифта — оттуда открывался прекрасный вид на утопающую в
деревьях Сену. Мебель, которая входила в условия контракта, тоже оказалась
совсем недурна.
— Если убрать со столов всякое барахло и спрятать в шкафы, снять
занавески в гостиной и повесить новые в спальне, обзавестись приличной
посудой, а может, даже заново выкрасить стены в белый цвет... Ой, Гэйб, она
будет ну просто чудо!
Джез вихрем носилась из одной комнаты в другую, светясь радостью: в ней
неожиданно пробудился древний инстинкт, инстинкт своего гнезда, о котором
она раньше даже не ведала.
— Если мы купим цветы, кто будет их поливать, когда мы уедем?
— Я договорюсь с консьержкой.
— Тогда какого черта мы все еще торчим здесь? Тут неподалеку цветочный
рынок, а потом подкупим и все прочее и доставим консьержке.
— Слушай, а если заняться покраской стен прямо сейчас? — умоляюще
проговорила Джез. — Мы закончим все так быстро, что и глазом не успеешь
моргнуть.
— Прекрасная мысль! Где тут поблизости хозяйственный магазин?
— Откуда же мне знать?
— Когда есть сомнения, шагай в кафе, заказывай кофе и начинай
спрашивать. Это главное правило, как делать дела в Париже.
— А где ближайшее кафе? — спросила Джез нарочито бездумно и
обворожительно глуповато.
— Там, где и должно быть. За углом. За любым углом. Ну, пошли, малышка,
теперь ты домохозяйка. Мечтательно смотреть в окно больше некогда. Кстати,
вид будет тот же самый, когда мы вернемся.
Прежде чем уехать в Рим, а потом в Африку, Джез с Гэйбом успели обжить
квартирку, открыв в ней для себя еще одно преимущество, о котором не
обмолвилась девушка из агентства. Ночью огни экскурсионных пароходиков,
проплывающих через равные промежутки времени по Сене, мягко освещали окна их
квартирки: вся набережная в центре Парижа считалась историческим памятником,
столь же ценным и известным, как Большой канал в Венеции. Огни прожекторов,
пока пароходики оставались в отдалении, мягко касались деревьев на берегу
реки; постепенно пароходики приближались, и огни становились ярче, верхушки
деревьев за окнами таинственно светились, как декорации какого-то старинного
спектакля. Свет заливал их спальню, словно луна спускалась с небес и
подглядывала за ними, а потом так же постепенно, как появлялся, начинал
исчезать, чтобы вскоре смениться огнями следующего парохода и новыми звуками
льющейся с палубы танцевальной музыки.
Они занимались любовью каждую ночь под волшебный свет маленьких пароходов,
зная, что это истинная душа вечного спектакля Парижа. Иногда на секунду Джез
задумывалась о туристах, бесстрастно восседающих на этих суденышках,
послушно взирая на величественные каменные фасады старинных зданий,
прислушиваясь к словам гида, изливающего им на головы ушаты фактов и цифр, и
не догадываясь даже о живом биении жизни за одной из стен, где в постели,
слившись в восторге, переплелись тела Гэйба и Джез, готовых любить друг
друга вечно и слишком счастливых, чтобы заснуть.
В последующие полгода, когда они мотались из Гданьска в Парагвай, из Алжира
в Эквадор, Гэйб вдруг поймал себя на том, что ищет такое задание, которое
привело бы его в Париж. В феврале 1981 года он отказался от предложения
сделать фоторепортаж с процесса миссис Джин Харрис, проходившего в Нью-
Йорке, предпочтя этому серию портретов нового парижского архиепископа Жана-
Мари Лустьера, новообращенного из иудаизма; в апреле они ненадолго слетали в
Рим, чтобы заснять арест лидера
Красных бригад
Марио Моретти вместо того,
чтобы пересечь
...Закладка в соц.сетях
