Жанр: Любовные романы
Все или ничего
... и сесть, обхватив руками колени и спрятав
прелестную грудь: лесная нимфа, возникшая из спасительной услады дерев,
выбравшаяся погреться под яркие лучи солнца.
— Не знаю, есть ли более приятный спорт, которым стоило бы заниматься
профессионально.
В голосе ее не было вызова, только полная уверенность, четкость и абсолютная
искренность. Но глаза ее больше не смеялись.
— Я хотел сказать... Хочу сказать... ты... — Майк тоже сел, вдруг
почувствовав, что если будет и дальше лежать, то утратит свое превосходство.
— Ты хочешь сказать, но безуспешно, мой дорогой, что ты удивлен. И даже
больше — потрясен тем, что случилось. Женщина, которую ты впервые увидел
только вчера, отдалась тебе так быстро. Больше того, для нее занятие любовью
— своего рода спорт, которым стоит заниматься профессионально. Разве не так?
Тебе даже не нужно отвечать, я все вижу по твоему лицу. Ты ожидал, что
будешь ухаживать за мной неделями, прежде чем я позволю тебе — может быть! —
сделать со мной то, что ты сделал сегодня. Но даже в этом случае решающее
слово в выборе момента останется за тобой. И все это случится ночью, правда?
В общем, ты думал, что я должна буду лучше тебя узнать, прежде чем...
— Это ты говоришь, а не я, — возразил Майк, зная, что все, что она
сказала, — правда.
— Вовсе нет. Я просто читаю твои мысли. Ты — американский мужчина, а я
научилась уже их понимать, знаю, что они думают, во что верят, какое
поведение считают подходящим для женщины. В этой стране ты вовсе не
исключение.
Она говорила с достоинством, в ее словах, в каждой фразе, которую она
произнесла, сквозила такая мягкая уверенность, лицо было таким
разрумянившимся от любви, а волосы настолько взъерошены, что сейчас она
выглядела даже моложе своих двадцати лет.
— Проклятье, я не понимаю тебя! — воскликнул Майк в отчаянии. — Ты
сказала, что приходишься родственницей Свену, приехала сюда ненадолго,
работаешь с ним в кофейне — и вдруг демонстрируешь мне свою опытность,
знание американских мужчин, их поведения и образа мыслей. Ты слишком
красива, чтобы быть просто социологом, антропологом или еще каким-нибудь
ученым синим чулком. Но ты не просто красива, ты слишком уверена в себе и
слишком подкована в вопросах секса, чтобы быть обычной женщиной. Объясни
мне, что происходит.
Встав на колени, он схватил Сильвию за плечи, притянул к себе и, приподняв
ее подбородок, взглянул ей прямо в глаза.
— Скажи, что происходит? — повторил он. — Ты русалка, оборотень или эльф в облике человеческом?
— Всего-навсего актриса, — ответила Сильвия, прикрывая веками глаза и
невинно улыбаясь. — В Стокгольме и... в Голливуде.
— Киноактриса? Но я никогда тебя не видел. Ты играла в американском
кино?
— Снялась в двух фильмах. Первый —
Совершенно чужие
, а второй,
Неверная жена
, еще не вышел на экраны.
— Я лет шесть не был в кино, но газеты иногда читаю.
Совершенно чужие
стал просто сенсацией. Какую роль ты играла?
— Главную.
— Ты та самая девушка, которую потом называли новой Ингрид Бергман?
— Да, да, да! Я собиралась сказать тебе при случае, так что можешь
прекратить свой допрос. Да, я кинозвезда, а не просто киноактриса. Тебя это
волнует?
— Наверное, должно бы, но не знаю почему, — медленно отозвался Майк,
стараясь переварить неожиданно неприятную для него информацию. Он был
удивлен, смущен и растерян, словно что-то вокруг странным образом
сместилось, переменилось, как будто на солнце наползли облака. — А тебя это
волнует?
— Это моя работа, — легко, беззаботно проговорила Сильвия. — А вот
другим людям, стоит им узнать, что я кинозвезда, становится не по себе. Потому-
то я прикинулась вчера официанткой. Но только ради тебя, другие меня вообще
не волнуют.
— А Свен? Он вправду твой дядя?
— О да. Эта часть — полная правда. И кофе, кстати, тоже был настоящий.
— А что еще мне нужно знать о тебе, чего я не знаю? — требовательно
спросил Майк. От беззаботного поддразнивания он уже начинал закипать.
— Ты уже знаешь куда больше, чем любой мужчина в Америке. А вот я о
тебе ничего не знаю, Майк Килкуллен, кроме того, что ты восхитительный
любовник. И еще — что ты умеешь краснеть под загаром. Это восхитительно.
— Я женат, Сильвия, но мы с женой не живем вместе. Осенью она подает на
развод. Свен этого еще не знает. Да и никто не знает. У меня две дочери,
восьми и одиннадцати лет. А мне тридцать четыре. Если не считать армии, всю
свою жизнь прожил здесь. Я простой человек, Сильвия, и ничего не знаю о той
жизни, которой живешь ты.
— Да и зачем? Ты укоренился здесь, в этом изумительном месте, как
огромное дерево. Ты здесь на своем месте, ты хозяин. О-о, я видела, как
быстро исполняют все твои команды, например, оседлать лошадей. Здесь твое
место, Майк, твой дом. Должно быть, это прекрасно — владеть землей, которую
никто не может у тебя отобрать, пляжем на берегу океана, горами и всем этим
пространством, которое лежит между ними. Я чувствовала, когда лежала на
тебе, насколько ты реален, реален и крепок, как сама земля.
Она говорит, как взрослая, прожившая жизнь женщина, подумал Майк почти с
отчаянием.
— Ты скучаешь по Швеции? — спросил он. — У тебя бывает ностальгия, моя
маленькая, сумасшедшая, прелестная кинозвездочка?
— До сегодняшнего дня скучала. Но если ты прижмешь меня к себе, я
перестану скучать. Забуду о ностальгии, если ты обещаешь любить меня. Это
единственное лекарство, которое мне известно.
— Любовь будет для нас лекарством или спортом?
— И так, и эдак, — выдохнула она губы в губы. То, чего хочет, она
получает всегда.
Следующие два месяца Майк старался побыстрее завершить дела на ранчо, охотно
уступая бразды правления любому желающему впервые с момента смерти отца,
лишь бы провести с Сильвией как можно больше времени. Он переговорил со
Свеном, с которым дружил, рассказал о разъезде с женой и предстоящем
разводе. Последнюю новость Свен воспринял с легким удивлением, однако виду
не подал. Майк понимал, что невозможно на глазах у всего города забирать
Сильвию у кофейни и не вызвать при этом лавину слухов и разговоров. На
гасиенде появилась новая повариха, Сьюзи Домингес, а также две горничные,
которых приводило в нескрываемый восторг его повторявшееся каждый вечер
предложение пораньше разойтись по домам. Сильвия купила себе небольшой
автомобиль и в сумерки, когда равнины и холмы вокруг окрашивались в самые
таинственно-прекрасные цвета, приезжала к нему на ранчо. Их встречи отличала
жаркая, неутолимая страсть, которая из просто страсти переросла в любовь.
По вечерам, прежде чем заснуть, они прогуливались по этому прекрасному
уединенному раю — густому мирному саду, ограждающему их словно тайной
зеленой стеной от остального мира; останавливались то там, то здесь, чтобы
или коснуться белой розы, в переливах лунного света подавшей только им
понятный знак, или сорвать несколько листочков лаванды и растереть их
пальцами, или опустить руки в фонтан с прохладной водой, который возвышался
в центре главного патио, или вдохнуть воздух, насыщенный ароматами, которыми
обогащала его ночь. Они отыскивали затерянные в полумраке, скрытые от глаза
садовые скамейки, на которых можно было просто молча сидеть, созерцая
безмерность своего счастья. Было настолько тихо, что ржание, доносившееся из
конюшни, гулко разносилось в ночи. Смесь нелепых суеверий и упрямой,
своевольной слепоты, в которой они не хотели себе признаться, запрещала им
обсуждать будущее, пока для Сильвии не пробил час возвращаться в Лос-
Анджелес, к работе над новым фильмом. Ночи, проведенные ими вдвоем, не знали
запретов и ограничений, хотя все их королевство было ограничено и в
пространстве — размерами ранчо, и во времени.
Часы их совершенного счастья слились в дни, а их любовь друг к другу вошла в
кровь и плоть, постоянно, упрямо напоминая о себе и оттирая на дальний план,
затуманивая и растворяя потрепанный, привычный внешний мир.
В пятницу в конце августа Сильвия наконец решилась нарушить молчание.
— Осталась одна неделя... После праздника Дня труда я должна
возвращаться к работе, — сказала она бесцветным, невыразительным голосом,
обрывая лепестки на увядшей герани и роняя их на землю, где у ее ног уже
образовался яркий цветочный веер.
— Ты думаешь, я не помню? Помню, до последнего часа, до минуты.
— Что мы будем делать? Это просто немыслимо, я даже думать не могу о
разлуке.
— Любовь моя, все очень просто. На прошлой неделе я получил письмо от
адвоката жены. Она собирается прилететь в Калифорнию и подать на развод.
Через год после этого я свободен. Значит, на следующий год, если ты меня не
разлюбишь, мы сможем пожениться.
— Ах, как все просто... — задумчиво протянула Сильвия.
— Но это и вправду так, — убежденно сказал Майк, стараясь не думать о
деталях, изложенных в полученном письме.
Он должен будет выплачивать Лидии двадцать пять тысяч долларов ежегодно в
качестве компенсации до конца жизни или до тех пор, пока она вторично не
выйдет замуж. Он принимает на себя все расходы на детей, включая одежду,
медицинское обслуживание, частную школу и восемь лет высшего образования
после школы. Он будет платить триста пятьдесят долларов в месяц девочкам
после окончания школы, за исключением того времени, что они будут жить у
него. Лидии полагается половина всей прибыли ранчо с момента их свадьбы.
Единственная причина, почему она не затребовала в придачу еще и половину
ранчо с половиной дома, — это то, что они принадлежат ему по наследству.
Его адвокат резко возразил, заявив, что это чистой воды грабеж, что сумма
алиментов и выплат детям куда выше, чем принято. Они значительно выше того,
что налагают на обычных мужчин, если они не миллионеры. Но Майк согласился
на все условия.
У него остается его земля, гасиенда
Валенсия
. У него остается Сильвия, а
за свободу от Лидии он готов отдать что угодно.
— Это и вправду просто, — повторил он, хотя Сильвия не спускала с него недоверчивых ясных глаз.
— Майк Килкуллен, ты упрощаешь.
— Я сказал, если ты меня не разлюбишь... Я же не сказал, что это само
собой разумеется. О чем тут говорить еще?
— Я буду любить тебя.
Никогда еще Сильвия не была так красива, как в момент, когда произнесла эти
слова. И никогда еще глаза ее не лучились таким чудесным, таким чарующим
светом, волшебным и тревожащим одновременно, как в тот момент, когда она
медленно продолжала свою речь. Ее самоуверенность, всегда такая незыблемая,
сейчас, когда она осознала всю важность своего решения, казалось, была
основательно поколеблена.
— Есть еще многое, о чем мы не говорили, — сказала она с некоторым
беспокойством, перебирая в памяти череду разных обстоятельств. — Мой новый
фильм — не стану отнимать у нас время на мелочи — так вот, мой новый фильм
будет сниматься в Англии и Италии. Это значит, что я уеду на три месяца.
Когда вернусь, смогу приехать к тебе на пару-тройку недель, а потом, после
Рождества, — опять на съемки, уже в другом фильме, в Голливуде. Это будет
продолжаться целыми днями в течение недели. Ох, радость моя, я смогу видеть
тебя только по выходным. Три месяца, Майк, три месяца врозь, и только
несколько недель вместе в перерывах между съемками! А потом еще хуже —
только по выходным. Согласен ты на такую жизнь?
— Да, если ты согласна, — ответил он осторожно, стараясь не выдать
голосом мрачных мыслей. Он ни разу еще серьезно не задумался, не попытался
понять, что представляет собой жизнь кинозвезды. Зачем загадывать вперед,
ломать голову над тем, что, как он надеялся, решится само собой. Он просто
не должен потерять ее. Не может. Так что уж тут выбирать.
— Но, Майк, ты уверен, что не передумаешь? Лет, скажем, через пять?
Предупреждаю тебя, милый, актрисы не бывают хорошими женами, кино — это не
просто моя работа. Это работа, не делать которую я не могу. И мне нужна
свобода — свобода вернуться к ней в любое время. Свобода настоящая и
подлинная, без оглядки, без компромиссов, рвущих душу на части. Я не хочу
оглядываться назад, через плечо, на то, что отвергла лишь потому, что
боялась расстроить себя. То, что я хочу, я должна получить. Это единственный
способ выжить, который я знаю. И только так я намерена жить. Жить полной,
глубокой жизнью, беря от жизни все, что хочу. Для меня это ясно. Я
эгоистична, ты видишь, страшно эгоистична, можно даже сказать, жестока. Но я
намерена жить так, как я решила, неважно, чего хотят от меня другие и что
говорят обо мне другие. Это лето, эти месяцы с тобой — они были... как бы
вне моей жизни. Возможно, я никогда больше не буду такой, как сейчас.
Подобные дни в нашей жизни могут не повториться. Так что если ты передумаешь
— винить тебя я не стану.
— А я намерен попробовать, — уверенно ответил Майк.
Да он скорее собственными руками разорвет себе сердце, чем передумает. Да и
откуда этой двадцатилетней девочке, пусть даже этой любимой, горячей,
красноречивой нимфе, знать, что она будет думать пять лет спустя? Она
считает себя умудренной жизнью, уверена, что может заглянуть в будущее, что
точно знает, как бы ей хотелось прожить свою жизнь, но любовь уже изменила
ее, и куда больше, чем она думает. Как она может называть себя эгоистичной и
жестокой? Эти слова уже доказывают, что Сильвия излишне драматизирует
ситуацию. Конечно, она останется свободной, свободной для работы, но неужели
не понятно, что любовь неизбежно забирает у человека частицу свободы? Что
никому не дано и то и другое одновременно. Что ж, рано или поздно она это
поймет. Видит бог, замужество куда сильнее меняет женщин, чем мужчин.
— Я думаю, — проговорила Сильвия так задумчиво, что слова прозвучали
почти печально, — что таким женщинам, как я, вообще не нужно выходить замуж.
Боюсь, по отношению к мужчине это будет нечестно.
Теперь он точно знал, что она играет. Немножко, но играет. Сделав это
открытие, Майк прервал поток ее слов шквалом поцелуев. Именно такие женщины
и должны выходить замуж прежде всех других. Если этой его прелестной шведке
позволить носиться по жизни неокольцованной — мужчинам придет конец! Даже
если время от времени она захочет уехать, чтобы вернуться к работе, которую
любит почти так же сильно, как его, что ж, пусть так и будет. В любом случае
— разве у него есть выбор?
VI
Летом 1960 года Лидия Генри Стэк Килкуллен вылетела в Калифорнию, чтобы
завершить дела с разводом и забрать документы. В аэропорту она взяла
автомобиль и спустя немного времени зарегистрировалась в отеле
Беверли
Уилшир
в заранее заказанном номере. Впервые она одна проводит вечер в Лос-
Анджелесе — городе, который от Сан-Хуан-Капистрано находится всего лишь в
полутора часах езды на автомобиле, но который, казалось, отделен от него
целой галактикой.
В первые годы жизни на ранчо Лидия держалась настороженно по отношению к
местному обществу. Зная наверняка, что в округе Оранж она никогда не найдет
того круга, к которому принадлежала, она решила повернуться спиной к
местному обществу. Правда, округ Оранж не обратил на это внимания. Тем не
менее на шестом году супружества ей удалось установить дружеские отношения с
бездетной парой из Сан-Клемента — Норой и Димсом Уайтами, сыном и невесткой
Генри Уайта, стародавнего банкира Килкулленов.
Нора была невероятно богата: сирота, унаследовавшая огромное состояние своих
сан-диеговских родственников, но для Лидии она никогда интереса не
представляла, несмотря на деньги и образование, полученное в хорошей школе.
Нора казалась ей безнадежно простоватой и грубой, не знающей тонкостей
обхождения. Мужа она обожала и возлагала на него большие надежды, разделив
эти чувства со свекром.
Димс Уайт, адвокат, напротив, был человек исключительной привлекательности и
настолько заметный, что каждому, кто встречал эту пару, становилось
совершенно ясно: он женился на Норе только ради денег. Однако очарование
Димса Уайта было так велико, что ему не только не ставили в вину этот
хладнокровный расчет, но, напротив, мало кто мог удержаться от мысли, что
Норе чертовски повезло заполучить его.
Среднего роста, с прямыми, светлыми волосами, открывавшими прекрасно
вылепленное, чувственное и в то же время слегка злое лицо, Димс напоминал
молодого английского университетского преподавателя с фотографии 20-х годов:
со слегка крючковатым носом, со сдержанной ироничной усмешкой, вечной
трубкой во рту и небрежной манерой одеваться в безукоризненно подобранную
одежду.
Димс не мог заставить себя серьезно относиться к карьере юриста, хотя
обладал достаточным умом, чтобы преуспеть на этом поприще. Просто это был
один из путей успокоить отца в отношении его будущего, поскольку Генри Уайт,
как и любой отец единственного ребенка, не переставал повторять, что у Димса
есть все способности сделать в жизни что-то важное. На самом деле именно
Генри Уайт устроил женитьбу сына в расчете на то, что деньги Норы помогут
его будущему, и Димс счел вполне разумным не противоречить планам отца.
Будь у Димса Уайта свой собственный источник дохода, он махнул бы в Европу и
пристроился к группе беспутной богатой богемы, которая проживает
незаработанное богатство, чуть-чуть рисуя, немного сочиняя, немного катаясь
на лыжах, потребляя массу спиртного и совершенно не заботясь о том, с кем
отправиться спать. Наследство Норы оказалось самым доступным, до чего он мог
дотянуться, поскольку его собственный отец не мог дать сыну ничего, кроме
общего направления, куда плыть: в юридический бизнес.
Огромный дом молодой четы Уайтов и частые поездки в Европу в какой-то мере
способствовали представлениям Димса о том образе жизни, для которого, как он
считал, был рожден.
К счастью для Димса, Нора оказалась женщиной мудрой, которая прекрасно
понимала свою простоту, угодить которой было нетрудно, а еще легче — просто
ее не замечать. Она считала исключительно своей виной то, что муж занимается
с ней любовью только в редких случаях, и решила, что секс для нее не самое
важное. Главное — существовать рядом с обожаемым Димсом, прячась в его тени,
и Нора была благодарна судьбе, что может тратить свое огромное состояние на
то, чтобы сделать его счастливым.
В 1953 году Генри Уайт дал обед в честь пятнадцатилетней годовщины
пребывания на посту президента банка Сан-Клемента. Майк Килкуллен настоял,
чтобы Лидия превозмогла себя и отправилась вместе с ним на вечер, дабы
почтить своим присутствием человека, бывшего банкиром его отца и чей дед был
банкиром его деда.
Лидди согласилась, хотя перспектива провести вечер в узком кругу деловых
людей Сан-Клемента заставляла ее воротить нос. В то время ей исполнилось
двадцать четыре, у нее было двое детей — старшая девочка, пяти лет, вечно
простужалась, у второй, двухгодовалой, как раз резались зубки, — однако,
одевшись и подкрасившись, Лидди тотчас же превратилась в истинную
калифорнийку, женщину утонченную и изысканную, куда более хрупкую и
ироничную, чем та, которую помнил Майк Килкуллен со времени их первой
встречи. Теперь губы ее были подкрашены ярко-алой помадой, кожа на лице
напудрена до слепящей белизны, да и глаза она научилась подводить неброско,
но выразительно. Она прекрасно знала, что являет собой более юную копию
герцогини Виндзорской, и ничего не делала, чтобы уменьшить это сходство.
Лидди относилась к тому типу женщин, которые, в юности выбрав себе прическу,
редко изменяют этому стилю. И тем не менее водопад волос, некогда
закрывавший ей плечи, теперь доходил лишь до подбородка, разделенный спереди
пробором. Четкий профиль поражал своей строгостью, а врожденное чувство
стиля Лидди поддерживала на должном уровне модными журналами, которые
проглатывала — с неизменным разочарованием — каждый месяц. На званый вечер к
Уайтам она решила надеть черное льняное платье от Дональда Брукса — отчаянно
самоуверенный туалет представительницы восточнобережной аристократии, —
который заказала в Лос-Анджелесе в фирме
Буллок
, даже не задумываясь в тот
момент, когда сможет надеть его.
За столом Лидди оказалась рядом с Димсом Уайтом. Эти двое, подходящие друг
другу по возрасту, одинаково разочарованные той жизнью, которую вели, и
одинаково лишенные возможности или желания что-то сделать, чтобы изменить не
устраивающую их ситуацию, тот же час сошлись в проникновенном и откровенном
разговоре, который, как они оба понимали, необходимо было продолжить как
можно скорее.
С того первого вечера они угадали друг в друге нечто, о чем не говорили,
ясно почувствовали, что станут жизненно необходимы друг для друга, и, не
говоря ни слова, молча согласились, что нужно прятать это внезапное мощное
родство от посторонних глаз. Это единение казалось слишком сильным, чтобы
можно было его проанализировать, слишком огромным, чтобы найти ему
определение. Больше чем просто дружба, больше чем просто флирт, слияние это
не имело ничего общего с сексом. Просто встретились двое людей, необходимых
друг другу эмоционально, хотя ни один из них не смог, не должен был, да и не
захотел бы объяснить, почему это так. Потребность друг в друге стала
болезненно реальной.
Никаких деловых моментов, которые могли бы объяснить последующие встречи
Лидди Килкуллен с Димсом Уайтом, не существовало. Только светские рауты,
которые подразумевали присутствие Норы и Майка, и в первый же вечер Лидди
пригласила Уайтов отобедать у них в следующую субботу. Приглашение было
принято, и вскоре Уайты и Килкуллены стали признанными друзьями.
Майк Килкуллен, не находивший особого интереса ни в ком из четы Уайтов,
быстро согласился с новым поворотом, надеясь, что таким образом Лидди
втянется в светскую жизнь Южной Калифорнии, признает ее. Норе льстило, что
ее считают подругой очаровательной Лидди Килкуллен, которую обвиняли в
восточнобережном снобизме, не переставая при этом ею восхищаться.
— Не могу понять, что ты имеешь против Димса Уайта? — упрекнула как-то
мужа Лидди.
— Мне не нравится его обращение с женой. Более того, боюсь, он вообще
не любит женщин.
— Чепуха какая! Да женщины с ума по нему сходят!
— Я другое имел в виду, Лидди. На мой взгляд, его не тянет к женщинам —
физически...
— Довольно странное основание, чтобы судить о людях.
— Выкинь из головы, Лидди. Ты права. Это совсем неважно. Еще как важно,
подумала Лидди. Если Майк прав, значит, ни одна другая женщина не станет
Димсу нужнее, чем она. Ни одна женщина не войдет в его жизнь и не соблазнит
его сексом — этим грубым, беспорядочным совокуплением, которым время от
времени вынуждена заниматься с мужем и она сама, несмотря на то, что не
получает от этого никакого удовольствия.
Поскольку Уайты оказались парой достаточно светской, с массой знакомых, то и
Килкуллены начали все чаще получать приглашения на вечеринки. Лидди даже
принялась давать ответные приемы, поскольку только на людях им с Димсом
выпадал случай продолжить ставшие все более необходимыми и все более
откровенными беседы. Не то чтобы каждое слово, сказанное друг другу, имело
особое значение — важен был сам факт разговора.
Они не соприкасались во время танца, не пытались дотронуться один до другого
в откровенно чувственном жесте, как это бывает с молодыми влюбленными.
Строжайший запрет, невозможность беседовать с абсолютной откровенностью
удерживали их от контакта, которого оба жаждали, — иного рода
физиологическое влечение, отличное от того, к которому стремится сексуально
влекомая друг к другу пара на тайном свидании в каком-нибудь мотеле.
Оба, и Лидди и Димс, мечтали о той свободе, когда можно было бы долго-долго
сидеть обнявшись, не говоря ни слова, крепко прижавшись и успокаивая друг
друга, если что-то не так, если жизнь в чем-то их обделила, заставила пойти
на компромисс. Они мечтали слиться в объятиях — но только как мать и дитя.
Если бы меж ними существовало притяжение плоти, они легко могли бы
удовлетворить его, но их потребности оказались слишком необычными, слишком
сложными. Когда молодой мужчина и молодая женщина испытывают желание побыть
наедине, но без сексуальной близости, когда они не могут точно объяснить
друг другу, почему их не интересует секс, они обречены ощутить
безысходность, которая
...Закладка в соц.сетях
