Жанр: Любовные романы
Все или ничего
...— И, деловито оглядев его, добавила: — Ложитесь сюда.
— Лечь в плаще на софу? Я, пожалуй, буду стоять.
— Мне нужно это изумительное освещение. Видите, как свет льется в окно
и падает на софу? В студии только здесь можно получить такую тональность.
Минут через тридцать-сорок свет уйдет и нам придется закончить.
— Как-то мне пришлось лечиться у зубного врача, он очень похож на вас,
ну в точности как вы. Но в чем-то совсем другой, — заметил Сэм, садясь на
софу очень прямо.
— Зубной врач? Где? В Австралии?
— Ага, в Перте. Мой дядя — зубной врач, и, естественно, я должен был
идти к нему. Для родственников — специальная цена. А вообще — очень хороший
врач. И лечит совсем не больно. Если бы не он, я бы не мог сниматься в кино.
Чуть расслабившись, он откинулся на софу, словно вспоминая — и не без
удовольствия — всю процедуру, в результате которой получил улыбку, принесшую
ему двадцать миллионов долларов за три фильма.
Тем временем Джез быстро сфотографировала его
Полароидом
и протянула еще
влажный снимок. Она считала, что человек, которого ты снимаешь, должен сразу
убедиться в желании фотографа дать ему возможность видеть, как продвигается
работа, а если результат не понравится, сказать свое
нет
. По опыту Джез
знала, что, действуя таким образом, можно считать половину работы сделанной.
— Неплохо, — произнес Сэм, внимательно разглядывая снимок. — Совсем не
похоже на... на тех, что хотят иметь все и про которых говорят
шикарно
.
Может быть, все дело в плаще?
— И все-таки шея выглядит слишком неестественно. — Она задумчиво
покачала головой. — Мне не нравится, что воротник упирается в подбородок и
полностью закрывает горло. Расстегните несколько пуговиц, отогните пошире
воротник и обопритесь об изголовье. Попробуйте положить ноги на край софы и
лягте во весь рост, чтобы было удобно. Представьте, что светит солнце и вы
где-нибудь на пляже, скажем, в Серфер Пэрадайз.
— Вы были в Австралии? — удивился он, делая то, что она сказала.
— Да, в прошлом году... Очень понравилось... — Джез переходила с места
на место, двигаясь вокруг софы. Она держала в руках первый из шести
Канонов
и быстро щелкала затвором. Движения ее были четки, несуетливы и
почти незаметны. Ей нравилось то, что она видела через объектив: свободно
распахнутый воротник обнажал широкую сильную грудь актера, изящная резьба и
контур изголовья розового дерева выглядели необычным обрамлением,
подчеркивая тонкую ткань плаща, а белокурые волосы соблазнительно
контрастировали с темным бархатом.
— Вы не скучаете по дому? — Она говорила ровно и тихо.
— Да, черт возьми. Лечу домой при любой возможности.
— Расскажите о своей семье.
— Это потрясающие люди. Мать до сих пор заставляет меня убирать мусор,
сестры продолжают знакомить с красивыми девушками, а отец по-прежнему
беспокоится, откладываю ли я деньги. Так что я передаю ему все отчеты моего
менеджера. Когда я приезжаю, то каждый уик-энд два дня подряд играю в футбол
с командой, где когда-то был центральным нападающим... Да, чувствую, что
скоро опять надо отправляться домой...
Его голос, в котором звучала тоска по дому, затих, и на лице отразилась
неожиданно проступившая незащищенность, задумчивость и страстное желание
оказаться там, куда унесли его мысли. Вспоминая захватывающие футбольные
матчи ранней юности, Сэм Батлер вдруг превратился в одного из романтических
героев Лоуренса Оливье. Бесшумно переступая босыми ногами, Джез брала одну
камеру за другой по мере того, как заканчивалась пленка. Сэм Батлер перестал
казаться до смешного безупречным, теперь перед ней был реальный, живой
человек, чьи глаза, казалось, видели родные места и близких ему людей,
находящихся за двадцать пять тысяч километров отсюда.
Он совершенно забыл, что его фотографируют, и Джез работала в какой-то
гипнотической тишине, наполненной лишь томными звуками классической гитары.
Спустя несколько минут он снова вернулся в реальность, в которой увидел
захваченного работой фотографа, женщину, увидел спадающие на камеру пряди
волос, вызывающе загорелые обнаженные ноги под короткой юбкой, слегка
колышущуюся грудь под тонкой блузой, почти прозрачной от льющегося в окно
света. Он шевельнулся, повернул голову и окончательно вспомнил, где
находится. К этому моменту Джез успела сделать массу ошеломляющих снимков,
зафиксировавших эмоциональное состояние актера, близкое к глубоко интимным
переживаниям, — такие кадры вряд ли удавались кому-то еще.
Похоже, на сегодня все, с беспокойством подумала она, заметив, что он
начинает развязывать пояс плаща.
— Надо сменить пленку, — выпрямляясь, быстро сказала Джез.
Но австралиец оказался проворнее и схватил ее за руку.
— Вы когда-нибудь здесь лежали? — Он потянул ее вниз и опрокинул рядом
с собой. Крепко прижав Джез одной рукой, он одновременно вытаскивал другую
руку из рукава плаща.
— Вы ведете себя непрофессионально, — холодно произнесла она, коленями
пытаясь оттолкнуть его ноги.
Он рассмеялся и, прижав ее освободившейся рукой, другой снял плащ и сбросил
его на пол.
— Я просила вас снять одежду, а не белье! — в бешенстве крикнула Джез.
— А вы не спросили, ношу ли я его вообще. Навалившись на нее всей
тяжестью своего крепкого тела и сделав сопротивление напрасным, он принялся
стаскивать с нее блузку. Надо было пройти курс самообороны, промелькнуло в
голове Джез. Чем бы его побольнее ударить? Кричать нельзя, могут услышать.
Умно, да не очень, успела сообразить она, чувствуя, как он ловко расстегнул
единственную пуговицу и положил ей руку на грудь. Его большое тело полностью
накрыло ее так, что она не могла освободить ни руки, ни ноги.
— Прекратите! — крикнула она, присматриваясь, куда бы укусить его.
— Еще ни одна женщина не говорила мне этого.
— Самовлюбленный эгоист!
— Верно. — Он оборвал дальнейшие слова поцелуем.
Вдруг софа под ними сильно задрожала, и в следующее мгновение они оказались
на полу. Стены студии угрожающе качнулись в сторону, пол несколько раз
вздрогнул, послышался треск дерева, громко захлопали двери, и студия
наполнилась грохотом падающих предметов. В течение секунд, показавшихся
бесконечно долгими, пока продолжались толчки, Сэм и Джез замерли на полу, в
ужасе вцепившись друг в друга.
— Что это, черт побери? — прошептал он, когда здание перестало
сотрясаться.
Быстро вскочив на ноги с уверенностью истинной калифорнийки, Джез первым
делом проверила, нет ли вокруг битого стекла, и, все еще в одной юбке,
подбежала к окну и выглянула на улицу.
— Надо убираться отсюда ко всем чертям! — крикнул Сэм Батлер.
— Оставайтесь на месте! На улице небезопасно. Могут рухнуть старые
здания. Давайте лучше посмотрим, не идет ли приливная волна. Здесь это не
исключено.
— Приливная волна? — испуганно воскликнул Сэм.
— Вот именно, посмотрите туда! — Показав рукой в сторону океана, Джез
высунулась из окна, чтобы он не заметил ее улыбку. Затухающие толчки,
конечно, будут, но не приливная волна. По крайней мере, не в это время года.
А этот толчок совсем несильный.
Из костюмерной отчетливо донеслись сдержанные ругательства. Сэм впопыхах
натягивал одежду.
— Если вам нужны еще снимки, мы продолжим в другом месте! — прокричал он, направляясь к двери.
— И в толпе людей! — откликнулась она вдогонку. — Теперь я понимаю,
почему вас называют неотразимым.
Он обернулся и негодующе посмотрел на нее.
— Вы были со мной не слишком приветливы. Даже наоборот. Не будь я
джентльменом, я бы послал вас ко всем чертям.
— Вам, Сэм Батлер, больше никогда не представится такая возможность, —
рассмеялась Джез, закрывая руками грудь. — И кстати, бросьте мне мою шляпу.
II
Что бы они без меня делали?
Намазывая толстым слоем плавленого сыра
кусочек хрустящего белого хлеба, Фиби Милбэнк, совладелица студии
Дэзл
и
одновременно агент-представитель Джез Килкуллен, Мэла Ботвиника и Пита ди
Констанзы, уже не в первый раз задавала себе этот ставший привычным вопрос.
И тут же перед ее мысленным взором вставал образ эдакой старорежимной
английской няни, в строгом платье и накрахмаленном белом переднике,
толкающей перед собой большую, сияющую, словно новенький
Роллс-Ройс
, синюю
коляску. Нет, три коляски. Подходя к перекрестку, она делает полисмену
небрежный жест рукой, и тот, исполненный уважения, немедленно берет под
козырек и взмахом жезла заставляет остановиться вереницу нетерпеливых, вечно
куда-то спешащих автомобилей, пока она, Фиби Милбэнк, с достоинством и без
излишней суеты переходит на другую сторону и вкатывает на тротуар свои
бесценные коляски, где под заботливо опущенными козырьками с фамильной
монограммой, безмятежно агукая, пускают счастливые пузыри ее подопечные.
Обладавшая исключительно критическим складом ума и начисто лишенная даже
малейшего намека на какой бы то ни было комплекс неполноценности, Фиби была
твердо убеждена, что, оставь она своих фотографов без присмотра, они давно
бы уже пошли по миру. Она была их всезнающим проводником в этих рыкающих,
кишащих хищниками джунглях, которые представляет собой коварный и сложный
мир рекламы и обманчиво ярких журналов, предлагающих фотографии на продажу.
Стоит ей покинуть их, никто и гроша ломаного не даст за их высокое
творчество: эти люди абсолютно беспомощны и безнадежно неспособны вести
собственные дела, они как дети, мечущиеся в горящем доме, которые только и
ждут, когда же, наконец, придет пожарный и спасет их. А ситуация была именно
такой, и она приложит все силы, чтобы она такой и осталась.
Такими вот приятными мыслями была занята Фиби, сидя за столом и наслаждаясь
специально отведенным для медитации временем, прежде чем начать ежемесячное
собрание партнеров
Дэзл
, обычно проходящее в субботу утром. Эти десять
минут перед собранием святы и неприкосновенны. За это время она приводила
себя в нужное состояние, после чего была готова взяться за решение любых
проблем, которые могли возникнуть по ходу дела.
Поднявшись из-за стола, Фиби энергичной походкой прошлась по комнате,
расставляя низкие стулья типа шезлонгов, благодаря им она могла, сидя на
своем высоком стуле с прямой спинкой, смотреть на всех из-за стола сверху
вниз. Ибо сама Фиби была исключительно миниатюрным созданием с буравящим
взглядом хваткого дельца и кукольной головкой, увенчанной копной ярко-желтых
волос, по последней моде и за большие деньги уложенных в художественном
беспорядке, беспорядке ровно до той степени, чтобы ее нельзя было назвать
лохматой.
Созданный ею собственный микромир вполне отвечал ее представлениям о жизни.
Ее волосы были идеальны. Живое, умное лицо, скрывавшее изощренность мыслей,
было идеальным. Поджарое тело также приближалось к идеалу, о котором может
только мечтать любое существо женского пола двадцатого века, родившееся в
Калифорнии. Под тонким свитером отчетливо просматривались все до единого
позвонки, а тазовые кости острыми уголками выпирали под трикотажем короткой
юбки, и ни один из пищевых продуктов не мог прибавить к этой структуре ни
грамма. В свои тридцать восемь она знала, что с первого взгляда ее можно
принять за лидера группы поддержки на студенческом спортивном матче.
Выбрав из кучки лежащих на тарелке булочек еще одну, ту, что помягче, Фиби
принялась намазывать ее еще более толстым слоем мягкого плавленого сыра, на
этот раз с чесночной приправой. Я, слава богу, совсем не размазня,
размышляла она. Таким и должен быть каждый представитель фотографа. Ее
собственный статус, подобно инструктору, готовящему лошадей к выездке,
определялся вверенной ей и ею же подобранной конюшней.
Несмотря на присущее ей чувство собственного достоинства, Фиби была лишена
необоснованного самомнения. Она исключительно четко знала цену себе и
другим. Трое ее подопечных были самыми лучшими и модными в городе, каждый из
них номер один в своей области. Но без нее им бы никогда не добиться такого
рейтинга. Конечно, без них и у нее не было бы такого положения, как сейчас.
Но это уже к делу не относится. Если не Джез, Мэл и Пит, то на их месте были
бы другие.
Фиби взглянула на часы: через пять минут начнется собрание. Еще есть время,
чтобы в очередной раз оценить свои позиции, как она с удовольствием делала
это каждый месяц, оценить позиции и убедиться, что ничто не угрожает ей в
этом стремительно растущем бизнесе, в котором все так быстро меняется.
Каждый из ее партнеров был уже
кошкой, которая гуляет сама по себе
, каждый
— дьявол во плоти, когда дело касалось искусства фотографии, и каждый — а
это было самое главное — уже давно перешагнул
предел прочности
.
Что касается Фиби, то именно слово
прочность
было для нее единственно
значимым в современном бизнесе фотографии. Любой фотограф, имеющий приличный
портфель заказов, мог чувствовать себя прочно, но избранных отличает
постоянное стремление перейти эту границу, углубиться в неизведанную
территорию и действовать по своим законам, не претендуя на художественность
и изысканность и не утруждая себя туманными объяснениями с заказчиком. И
когда эти избранные выходят за пределы прочности, разве не обращаются они
всегда к ней, к своему представителю, чтобы она хоть на время вернула им
чувство реальности и уберегла от гибели, которой они так боятся?
Разве могли бы они позволить себе свои неоднозначные шедевры, не будучи
уверенными, что она скажет свое
да
?
И дело тут не в технике, бог не даст соврать. Двести фотографов имеют
технику, и еще двести имеют вкус. Миллионы фотографов, даже непрофессионалы,
могут делать симпатичные фотографии. А ее подопечные? Все самые престижные
заказчики и заведующие художественными отделами могут безошибочно определить
работу каждого из них. Камера в их руках была тем же, чем холст и кисть для
истинного и неподражаемого художника.
Фиби пришла к выводу, что дело тут в двух вещах: особом видении и знании
искусства освещения. Даже самое блестящее понимание, как направить свет на
объект, — неважно, простой ли это болт или сама Мишель Пфайффер, — не даст
желаемого результата, если нет видения. Равно как и бесполезно иметь это
видение, не владея в совершенстве почти безграничными возможностями
освещения.
И было еще третье, чему ни она, ни они не могли дать точного определения.
Некоторые называли это третье банальным словом
оригинальность
, но для Фиби
понятие этого третьего выражалось словом
неистовство
. Именно это делало
Джез, Мэла и Пита самыми лучшими. Сегодня было уже слишком много просто
хороших, способных фотографов-профессионалов. И если всякий раз фотограф
хотел, нет, не просто хотел, а отчаянно стремился выйти за пределы мыслимых
возможностей пленки, то только в этом случае он или она имели право на
высшие гонорары. Фиби считала, надо отдать ей должное, что у Мэл, Пита и
Джез были равные им конкуренты, но выше их не было никого. И само собой
разумеется, что эти несколько равных имели представителя такого же класса,
как она, а таких, в свою очередь, во всей Калифорнии насчитывалось только
трое.
Еще каких-нибудь пятнадцать лет назад, как вполне здраво рассуждала Фиби, ни
один потенциальный представитель не смог бы найти в Лос-Анджелесе таких
фотографов, и она радовалась, но отнюдь не удивлялась, что родилась в
идеальное для этого время и в идеальном месте.
Раньше почти все фотографы высшего класса жили и работали в Нью-Йорке, но
такое положение изменилось очень быстро, особенно в области фотографии
пищевых продуктов, автомобилей и портретов знаменитостей. Большинство
фототалантов теперь сконцентрировалось в Лос-Анджелесе. А она оказалась
здесь с самого начала.
Двенадцать лет назад, когда ей только исполнилось двадцать шесть, Фиби
работала ассистентом у Эвана Джонса, фотопортретиста, обеспечивающего себе
приличный доход тем, что он делал фотографии, льстившие самолюбию богатых
женщин, которые те с удовольствием дарили своим мужьям на Рождество.
Истинная гениальность Эвана Джонса состояла в ретуши. Он никогда не
показывал своим клиентам только что отпечатанные
контрольки
. Он сам делал
первоначальный жесткий отбор, оставляя только самые лучшие снимки. Затем с
помощью тонкой кисточки проделывал исключительно искусную работу, искусную
настолько, что невозможно было определить, что он уже приложил к фотографии
руку, и только потом, как бы еще до ретуши, показывал снимки клиенту. И лишь
после того, как польщенный заказчик отбирал понравившийся кадр, он по-
настоящему принимался работать своей кисточкой, убирая или добавляя
отдельные штрихи: ресницы становились длиннее, а вены на руках — невидимыми,
в глазах появлялся блеск, ноздри приобретали более тонкий абрис, губы
выглядели полнее, подбородок изящнее, шея идеальной.
Несмотря на свой ум и доброту, Эван был никудышным бизнесменом.
Бухгалтерские книги велись неаккуратно, но хуже всего — он не имел ни
малейшего понятия, сколько в действительности стоит его работа. И в один
прекрасный день Фиби, которая очень быстро поняла, что не обладает ни
талантом, ни терпением для того, чтобы со временем стать выдающимся
фотографом, просто взяла офис Эвана в свои умелые руки и начала заправлять
его делами.
Буквально в одночасье составила список клиенток и обзвонила их всех,
напомнив, что их прежние фотографии уже устарели. Не ставя в известность
Эвана, она удвоила цену, зная, что клиентки согласятся без единого слова,
поскольку понимают, что его работа стоит большего. Сестра Фиби работала
менеджером в офисе одного из самых престижных хирургов-косметологов
Голливуда и, занимая влиятельное положение в кругах менеджерской мафии,
обеспечивала неиссякаемый приток клиенток, нуждающихся в новых фотографиях
взамен тех, на которых они выглядели старше.
Через полгода у Эвана уже образовался длинный список жаждущих получить
фотопортрет, и тогда Фиби утроила цены, оставляя себе за услуги общепринятые
двадцать пять процентов от суммы доходов Эвана.
Теперь она смело могла внедрять Эвана в киноиндустрию. Она сделала
специальные буклеты, включив в них самые лучшие фотопортреты, и развезла их
по офисам буквально всех издателей, бизнес-менеджеров, художников-гримеров и
парикмахеров Голливуда. Цены при этом возросли вчетверо.
Актрисы, достигшие того возраста, когда он уменьшается год от года, начали
обращать внимание на фотопортреты Эвана, и уже через несколько месяцев он
стал самым популярным фотографом среди вечной и неиссякающей категории
женщин, которым
за двадцать
. Его фотографии появились в журналах, и не
только в статьях, но и на обложках: так хотели его клиентки. Никогда еще
столь великое множество женщин не выглядело так прекрасно, а вскоре и мужчины-
актеры дружно влились в их ряды. Фиби купила себе двухдверный
Мерседес-560
ярко-желтого цвета — под цвет волос.
Как только Эван твердо встал на ноги, Фиби потеряла к нему всякий интерес.
Это был его предел, и, являясь его представителем, она волей-неволей
устанавливала предел и своему заработку. У Эвана не было никакого желания
вносить какие-либо изменения в сложившийся статус-кво, а Фиби увлекало лишь
новое и неизведанное. В 1980 году она подыскала ему нового представителя, а
сама, открыв собственный маленький офис, принялась за исследование
заказчиков рекламы для американских журналов.
Анализ показал, что спрос на рекламу пищевых продуктов гораздо выше, чем на
косметику. Затем шли автомобили. Куда бы она ни бросала свой цепкий взгляд,
она повсюду натыкалась на рекламу автомобилей. Став настоящим экспертом в
определении сравнительных достоинств фотографов, специализирующихся на
рекламе пищевых продуктов и автомобилей, Фиби выбрала Мэла Ботвиника и Пита
ди Констанзу, твердо решив представлять их интересы именно в этих областях.
Она быстро прибрала к рукам обоих, установив себе гонорар в размере одной
трети от доходов каждого. Чем больше она для них делала, тем больше они в
ней нуждались. Чем охотнее она протягивала им свою руку, тем крепче они
хватались за нее.
Не будь у них столь расчетливого и рачительного менеджера, они и мечтать бы
не смели о таких деньгах, которые с ее приходом потекли к ним. Если вдруг
появлялась работа, которая действительно вызывала у них интерес, они
начинали нервничать и волноваться, опасаясь, что ее перехватит кто-то
другой. В такие моменты они были готовы снизить собственные установленные
расценки.
Прекрасная возможность, говорила себе Фиби, довольно улыбаясь. Всеми
правдами и неправдами она держала цены на высоком уровне, отказываясь от
любых менее выгодных предложений, даже если Мэлу и Питу приходилось посидеть
сложа руки денек-другой. С того момента, как она взяла их под свое крыло, их
доходы стабильно и неуклонно пошли вверх, и теперь они прочно держали
большую часть бизнеса. Пит зарабатывал более миллиона долларов в год, Мэл —
почти столько же.
Среди троих ее подопечных Джез Килкуллен была единственной знаменитостью,
поскольку много снимала для журнальных статей и ставила свою фамилию под
фотографиями. Такая работа оплачивалась существенно ниже, нежели в рекламном
бизнесе, и ее годовой заработок составлял около четырехсот тысяч долларов.
Тем не менее ее потенциал был поистине безграничен, особенно в области
рекламы косметики. Ах, если бы существовали две Джез: одна беспрекословно
снимала бы красоток для основных рекламодателей косметической продукции, а
вторая пусть в свое удовольствие снимает для журналов манекенщиц,
демонстрирующих модели модной одежды. Но, к сожалению, была только одна
Джез, которая упрямо работала для журналов, потому что предпочитала свободу.
Джез в определенном смысле представляла собой другой тип
кошки, которая
гуляет сама по себе
, нежели Мэл, выполнявший для журналов только ту работу,
которую предлагала ему Фиби, и нежели Пит, снимавший только рекламу. Джез
более всех имела склонность к независимости — качеству, которое ненавидела
Фиби.
Да, черт бы побрал ее независимость, это все ее гены, ее происхождение,
думала Фиби, испытывая обычное в таких случаях чувство досады и раздражения.
Майк Килкуллен, отец Джез, был владельцем последнего огромного
скотоводческого ранчо в окрестностях между Лос-Анджелесом и Сан-Диего.
Шестьдесят четыре тысячи акров нетронутой, невозделанной территории
составляли фамильную империю, принадлежащую семье еще со времен испанских
земельных грантов. Джез — коренная калифорнийка в восьмом поколении, в жилах
которой течет кровь не только испанских ранчерос, но ирландская и шведская.
Да, Джез всегда трудно контролировать, она непредсказуема, размышляла Фиби,
пока с жадностью поедала сыр, выскребая его пластмассовой ложкой прямо из
баночки. Быть представителем таких фотографов — все равно что дрессировать
львов. В меру проявлять доброту, использовать авторитет и ничего не бояться.
Но прежде всего — контроль.
Трое фотографов неторопливо вошли в офис Фиби, сетуя, как обычно, по поводу
такого начала субботнего утра.
— И как вам землетрясение? — обратился Мэл к собравшимся. — Только мы
приготовились к съемкам всех видов суфле для
Бон апети
, как оно и
началось. Нам пришлось остаться в студии до двенадцати ночи и все
устанавливать заново. Времени совсем не остается!
— Это что, — вздохнул Пит. — Я стоял на лестнице и выбирал точку для
кадра сверху, и тут тряхануло. Если бы не моя быстрая реакция, лежать бы мне
сейчас в больнице со сломанной ногой! Но могло быть и хуже: чего доброго,
повредил бы
Феррари
. Джез, а что было у тебя?
— Честно говоря, учитывая обстоятельства, это произошло в подходящий
момент. Я как раз не занималась ничем особенным.
— Вы прямо как дети малые, — брюзгливо вставила Фиби. — Ну что такое
локальный толчок? В Беверли-Хиллз его почти и не почувствовали.
— Ты была в магазине? — поинтересовался Пит.
— Как обычно, у парикмахера. Ты же знаешь, Пит, пятница — это святое.
— Ах да, конечно. Как для меня понедельник и четверг, когда я бываю у
своего психоаналитика. Я не верю ему, — пожаловался Пит ди Констанза. — Этот
болван считает чуть ли не добродетелью ездить на старой, уродливой,
рассыпающейся
Вольво
. А когда я рассказываю, что мне удалось получить
заказ на съемку новой модели
Каунтах
, знаете, что он говорит?
Я думал,
что вы снимаете только автомобили
. Этот зас
...Закладка в соц.сетях
