Жанр: Любовные романы
Все или ничего
...ать, Джез любила, примостившись на низком
стульчике у ног отца, засидеться в комнате, где хранился архив, и
погрузиться в иную галактику, тоже населенную людьми и ставшую для нее куда
более реальной, чем сама реальность. Майк позволял дочери засиживаться там
допоздна, вызывая тем самым неудовольствие Рози, и узы, объединявшие их
двоих — мужчину, ни словом не обмолвившегося о своем одиночестве, и ребенка,
не позволявшего себе в нем признаться, — становились все крепче. Когда же
Майк с неохотой признавал, что пора отпустить девочку спать, он на прощание
пел ей одну из своих — или ее — любимых песенок:
Клементайн
,
О, Сюзанна
или
Старый вулкан
, на которых вырос сам. Если Джез, лежа в постели,
вспоминала мелодию одной из шведских колыбельных, она позволяла себе
промурлыкать мелодию только после того, как отец выходил.
В какой-то момент в первые годы супружества до Майка Килкуллена стали
доходить слухи, распускаемые колонками светских новостей, что у Сильвии
Норберг роман с ее партнером по последнему фильму. Сам он этих колонок не
читал, но какому же мужу какой знаменитости позволят остаться в неведении?
Сильвия подготовила его к возможности подобных выпадов в свой адрес еще до
свадьбы:
— Они все равно будут жужжать, что я сплю с кем-нибудь, не с мужчинами,
так с женщинами. Но если я тебе дорога, постарайся не обращать внимания на
эту чепуху.
И правда, учитывая молодость, красоту и тот факт, что она много времени
проводит одна, сплетен о Сильвии ходило еще на удивление мало. Так
успокаивал себя Майк, втайне надеясь, что ни Сьюзи, ни Рози не услышат и не
прочтут подобных наветов. Понятно, они не очень-то в них поверят, однако
мысль о том, что подобная мерзость достигнет слуха кого-то из близких, его
беспокоила.
Слухи не утихали еще несколько лет, словно старая кровоточащая рана, которая
никак не зарубцуется, но он отказывался даже заводить речь на эту тему,
когда в промежутках между съемками Сильвия возвращалась на ранчо. Ее
способность озарять окружающий мир своим присутствием осталась прежней. Майк
не помнил, чтобы видел жену задумчивой, недовольной или просто рассеянной,
погруженной в мысли о ком-то другом или о чем-то в этом роде. И улыбка ее
никогда не становилась мечтательно-отвлеченной. Когда Сильвия приезжала на
ранчо, она принадлежала ему каждой клеточкой. Она излечивала его своей
любовью, так что даже легкое беспокойство, считал Майк, было бы слишком
большой честью для сплетников.
В 1967 году Майк внезапно понял, что Джез, проучившаяся уже полгода в школе,
почти достигла того возраста, когда слухи могут долететь до ее ушей: из
болтовни родителей тех детей, с которыми она училась в Сан-Хуан-Капистрано,
или из разговоров учителей. Да бог его знает, сколько злобных источников
существует на свете!
Ради дочери Майк решился на то, чего упорно избегал ради самого себя: он
поговорил с женой. Может, она сумеет предпринять какие-то шаги, чтобы
заткнуть рты этим сплетникам? Может быть, кто-то из коллег, отвечающих за
связи с общественностью, знает, как пресечь ложь, которая в один отнюдь не
прекрасный день может затронуть Джез?
— На прессу есть только одна управа — не обращать внимания, — ответила
Сильвия, тяжело и измученно вздохнув. — Я предупреждала тебя, милый,
помнишь? Единственная возможность пресечь эти слухи — уйти из кино,
перестать сниматься и навечно засесть дома. Эти жалкие писаки из газет и
журналов останутся без хлеба насущного, говори они только правду. Мы любим
друг друга, мы оба хотим заниматься любимым делом — стоит ли удивляться, что
за право вести ту жизнь, какую хочешь, приходится платить?
Ей ненавистна ложь, думала Сильвия. О господи, как ей ненавистна ложь, пусть
даже легкая. Отвратительна эта необходимость лгать, но, чтобы сохранить обе
свои вселенные, приходилось ею пользоваться.
Нет, она вовсе не думала, что какой-либо муж, и Майк в частности, может
смириться с существованием двух ее жизней, совершенно разных и не
пересекающихся, двух вселенных, которые и впредь не должны соприкасаться,
чтобы сохранить свое совершенство.
Прошло почти два года после рождения Джез, когда Сильвия, если
воспользоваться этим дурацким американским словечком,
предала
своего мужа.
Это случилось в Париже. Сильвия влюбилась тогда в своего партнера по фильму.
Их отношения прекратились в тот самый день, когда завершились съемки фильма.
Этого невозможно было избежать.
И дело не в том, что ей непременно требовалось пережить страстное увлечение,
чтобы потом изобразить его на экране. Ее просто страшно влекло к тому
актеру, безумно влекло, с самого первого съемочного дня. Да и он тоже
потерял голову — настолько, что не мог вспомнить ни строчки из своей роли,
едва оказывался рядом с ней на площадке. Конечно, можно было бы обуздать
себя, стараться держаться подальше, но это означало бы подавить, ограничить
свою свободу, которая, как она решительно поклялась себе, будет главным
принципом ее жизни. Это была чисто физиологическая связь, почти без слов, но
он оказался прекрасным любовником, и Сильвия вдруг поняла, что готова к
подобного рода сексуальным отношениям: секс без супружества, без семейных
или еще каких обязательств, секс без глубоких чувств, без постоянства — и
без легчайшего чувства вины.
Да, в то парижское лето Сильвия получила важнейший урок. Она поняла, что
может заново организовать свою жизнь, обогатив ее. Ей просто необходимы
любовные отношения, подвела итог размышлениям Сильвия, не сомневаясь в том,
что, как всегда, делает правильный выбор.
Романы следовали один за другим. Сильвия чувствовала себя такой же юной и в
то же время созревшей для страсти и пылкой, какой была до замужества, в
Стокгольме, свободная и ничем не скованная. Едва познав наслаждение от
близости с мужчиной, которого после тайных встреч никогда больше не увидит,
она почти с каждым новым фильмом заводила и нового любовника: если не
актера, так режиссера.
Она жила, подчиняясь неписаным, но всеми признанным правилам, царившим в
мире кино: ни один из партнеров не хотел, чтобы эти увлечения затронули его
семейную жизнь. Их семьи и близкие, не вдохнувшие воздуха студий, декораций
и павильонов, родные, ожидавшие дома их возвращения, должны оставаться в
стороне от этой жизни. Слухи прорывались за пределы их киномира благодаря
всевидящим и всеслышащим доносчикам, которых полным-полно копошится на
каждой съемочной площадке: помощникам, костюмерам, переписчикам ролей,
гримерам — многие из них служили своего рода платными информаторами для
жадных до сплетен газетчиков. Никто их точно не знал, и единственное, что
оставалось делать, — просто не замечать этого.
Но как же волнующе прекрасно было осознавать, даже в упоении счастливым
материнством и замужеством, что существует еще один мир, что жизнь ее не
знает преград, что через несколько недель, получив звонок от агента, она
снова помчится на съемки, навстречу очередному незнакомцу, чтобы разделить с
ним тайную страсть, которая никому не причинит вреда.
Право же, это стоило капельки лжи...
Насколько помнила Джез, в детские годы рядом с нею были Валери и Фернанда,
ее сестры по отцу. Они приезжали каждое лето почти на месяц и не меньше
недели проводили на ранчо на Рождество и Пасху. Лидия Килкуллен, добровольно
решившись на ссылку в Европе, оставалась в полной боевой готовности, не
пренебрегая сведениями об успехах и процветании округа Оранж.
Надежно укрывшись от испанского солнца и листая одну из лос-анджелесских
газет, она с грустью размышляла над горьким фактом, что именно в 1960 году —
году ее развода — возник грандиозный план строительства в Ирвине, всего в
нескольких милях к северу от ранчо Килкулленов, Калифорнийского
университета. Этот план включал в себя освоение под застройку 35 тысяч акров
земель — от побережья в глубь материка, к будущему университету. Лидия
понимала, что ее бывшие соседи, владельцы этих земель, скоро станут несметно
богаты, хотя, видит бог, они и так не бедствуют с незапамятных времен, не
уступая в богатстве даже некоторым
новым
филадельфийцам.
Пройдет еще немного времени, и какой-нибудь предприниматель предложит
выгодную сделку и ее бывшему мужу, желая получить часть его земельных
владений — двадцать миль вдоль побережья, крайне необходимых для нового
строительства и практически бесполезных в хозяйстве Килкулленов: на них
только фасоль и выращивать. Если она верно понимает Майка, он никогда не
продаст земли в полное пользование, а соблюдет свой интерес, сохранив за
собой, почти наверняка, право контрольного пакета, какой бы части ранчо ни
коснулись эти перемены. Возможно, даже сам займется развитием этих земель.
Предыдущие поколения Килкулленов, чтобы обеспечить себе приличный,
устойчивый доход как на взлете, так и в моменты упадка скотоводчества,
сдавали в аренду нескольким фермерам огромные земельные пространства в
низине. Большую часть их владений занимали цветочные луга, цитрусовые и
ореховые рощи. Если Майк Килкуллен построил на своей земле дома для тех,
кому сдавал ее в аренду, то почему бы ему со временем не возвести дома для
чужаков? Тут можно сколотить огромное состояние, особенно теперь, с
открытием шоссе из Лос-Анджелеса.
Мало ей одной глупости — упущенной возможности выйти замуж за деньги и
положение в обществе — в приступе самобичевания, перенести которое подчас
труднее, чем любой посторонний упрек, укоряла себя Лидди, — она еще
умудрилась и развестись в тот самый момент, когда ранчо могло бы стать
состоянием. Будь она понастойчивее, она заставила бы Майка продать часть
земли, горько терзалась Лидди, до глубины души уязвленная упущенными
возможностями.
Ей не хватило ума, ей не хватило везенья — ей, по своему происхождению и
красоте достойной и того, и другого. Хотя бы теперь стоит быть
осмотрительнее, пока еще не слишком поздно. И Лидди поклялась себе, что,
когда Майк Килкуллен нападет на золотую жилу, ее дочери будут рядом.
Когда Джез была совсем крошкой, сестры не обращали на нее внимания,
поглощенные своими подростковыми заботами, и прежде всего верховой ездой.
Она с надеждой ждала их приезда и не отставала от них, старательно ковыляя
следом, так быстро, как только могла. И все же им удавалось держаться на
отдалении, пока малышке не пошел четвертый год и Рози не объявила со всей
решительностью, что Джез уже достаточно большая, чтобы время от времени
оставаться под их присмотром. Вот тогда они и принялись изводить ее,
поскольку жесткое, безжалостное влияние матери внушило им, что Джез не
должна была появляться на свет. Она была дочерью порочной и властной
женщины, укравшей у них отца, женщины, из-за которой им следовало обхаживать
отца, стараясь угодить, как королю, ибо в противном случае он не станет
заботиться о них, полностью поглощенный своей новой женой и ребенком.
Злые и ревнивые, Фернанда и Валери вечно что-то выдумывали: то,
прикинувшись, что хотят по-новому причесать Джез, заплетали ей волосы в
бесчисленное количество крошечных косичек с круглыми резинками на концах,
выдирая при этом сотни волосков; то выкрадывали у нее любимых кукол и
возвращали слегка, но неприятным образом подпорченными; они выкручивали
лампочку из ночника, которым обычно пользовалась Джез в своей комнате, а
утром ввинчивали ее обратно, так чтобы Рози не заметила, или же затевали
игру в прятки и исчезали на целый час.
Если рядом был отец, сестры оставляли Джез в покое и, хотя обращались с Рози
как им вздумается, новой жены отца все же побаивались, не решаясь на эти
проделки, когда Сильвия бывала на ранчо. Джез так мечтала заслужить любовь
старших девочек, что делала вид, будто эти жестокие игры и вправду всего
лишь игры. Она ни разу не пожаловалась родителям, ни слова не сказала няне,
поскольку доносить на других — это подло. Она усвоила этот закон чести очень
рано, впитав его с воздухом ранчо, и верила, что если будет молчать, то
Фернанда и Валери, казавшиеся ей божествами, поймут, какая она, и пустят в
свой тайный и желанный мир, полный вечных секретов.
Когда сестры стали старше и поняли, что Джез не даст им вывести ее из себя,
они предприняли иную тактику. Едва оставшись с ней наедине, они словно
переставали ее замечать. Они могли передавать друг другу масло или салат над
ее головой, и девочке приходилось откидываться назад, чтобы ее не задели,
или беседовали между собой так, словно ее рядом не было.
— Ты слышала, какие ужасные отметки получила сиротка Энни? — спрашивала
Фернанда.
— Понятно, она же все время проводит со своей собакой, этой
отвратительной Сэнди, — отзывалась Валери. — Сиротка никогда ничего не
добьется в жизни. Я слышала, как вчера об этом говорила Сьюзи.
— Неправда! — взрывалась Джез, и слова слетали с ее губ неуслышанными.
— Говорят, у сиротки есть мать, только вот живет она бог знает где,
занята какими-то важными делами. С трудом верится, правда?
— Будь у нее и вправду мать, она не была бы сироткой, разве не так? —
следовал обычный ответ.
— Она далеко, в Англии! У меня есть от нее письмо! — пронзительно
кричала девочка.
— Ты слышала вой собаки? — Фернанда устремляла взгляд на Валери. —
Должно быть, опять эта жуткая Сэнди.
— Даже если у сиротки и есть мать, ее трудно назвать добродетельной.
— Более того, она плохая мать, если так часто уезжает. Правда, я вообще
в нее не верю.
Проходя мимо Джез в саду, старшие сестры шипели сквозь зубы в ее сторону:
Сиротка
, даже не глядя на девочку.
Сиротка
, — беззвучно, одними губами
выводили они за обеденным столом, когда не видел отец. Если же он был рядом,
сестры называли Джез Энни, объясняя, что таково ее ласкательное прозвище.
Джез, в безмолвном страдании, старалась ничего не замечать. Неужели они
совсем не любят ее, ну хоть немножко? Что в ней не так, почему они так злы с
нею? Она терзала себя бесконечными вопросами, но продолжала молчать. Ее
душил стыд — стыд отверженного. Она боялась только ухудшить дело. Если она
не станет повторять их слов, они как бы исчезнут. Если не даст никому
понять, что обижена, — обиды не будет.
Джез ничего не знала о разводе. Приученная родителями говорить то, что
думает, первые уроки двуличия и жестокости она получила от Фернанды и
Валери, — уроки, явно расписанные для них Лидией.
К ее восьми годам старшие сестры наконец-то притомились. Девчонка слишком
тупа, чтобы так стараться, к тому же их собственная жизнь куда важней. В
последующие годы, уже будучи замужем, они редко приезжали на ранчо, несмотря
на требования матери.
Джез шел уже восьмой год, и Сильвия решила, что пора слегка отдохнуть от
кинематографа. Она находилась в самом расцвете творческих сил, на гребне
популярности и этим решением чуть с ума не свела своего агента: упустить
такие возможности! Она запретила даже присылать ей сценарии, неважно, кто
был автором.
Сильвии необходима передышка, а если агент этого не понимает — что ж, ему же
хуже.
Совершенно неожиданно для себя Джез вступила в преддверие рая. Рози, слегка
погрустив, уволилась, чтобы ухаживать за другой девочкой: по летам Джез ей
уже не требовалась няня, да к тому же теперь рядом была мать.
В то лето, когда занятия в школе закончились, они все свободное время
проводили вместе. Пока отец объезжал ранчо, Джез была неразлучна с матерью,
и они вместе строили планы на предстоящий день. Частенько, оседлав лошадей,
они отправлялись на пикник, пользуясь частной дорогой, проложенной
специально, чтобы миновать шоссе на Сан-Диего, которое теперь уходило в
глубь побережья почти на две мили. Они плавали на лодке, причем Джез
справлялась с ней куда увереннее, чем Сильвия, и нередко наведывались в Сан-Хуан-
Капистрано, чтобы полакомиться мороженым.
Как после этого не заглянуть в поселение миссионеров, раскинувшееся вокруг
огромной каменной церкви, которая строилась девять лет и для которой,
согласно семейному преданию, привозили камни с Валенсия-Пойнт. Честолюбие
строителей было чрезмерным, они оказались слишком высокомерны, как едва ли
не в первый раз в жизни позволила себе морализаторски заметить Сильвия, ибо
не прошло и шести лет после завершения строительства, как землетрясением
повредило звонницу, колокол рухнул вниз во время службы и убил сорок
человек.
Их обеих завораживал европейский дух миссионерского поселения,
величественные сводчатые руины, которые пришлись бы как раз к месту и в
Италии, и в Испании, узкая и уютная скромная часовня, в которой все еще
проходили службы, стаи белых голубей, неспешно и с достоинством вышагивающих
на крохотных лапках по старинной мостовой, щебет тысяч ласточек, свивших
себе гнезда под крышей миссии и каждый год девятнадцатого марта
возвращавшихся туда, шумными криками и возней возвещая о своем появлении.
Нередко Сильвия и Джез, прихватив с собой стаканчики с мороженым,
располагались на деревянной скамье, обнаруженной ими в дальнем левом крыле
миссии. С этого облюбованного ими места открывался чудесный вид на громадное
древнее калифорнийское перечное дерево, колодец, у которого загадывают
желание, на стену, увитую ярко-красной бугенвиллеей, разрушенные своды
галереи и розовый сад, знавший лучшие времена. Сидя на этой скамье, они
наслаждались особенным гулким покоем, который, казалось, доступен им только
здесь.
— Когда-нибудь мы все вместе поедем в Европу, — обещала Сильвия,
наматывая на палец прядку волос дочери.
Сделав колечко, она позволяла ему соскользнуть с пальца, и завиток тут же
превращался в волнистую прядь. Откуда у нее эти золотистые глаза? — думала
Сильвия, глядя на дочь. По форме они повторяли ее глаза, но эти топазовые
зрачки не встретишь ни в роду Сильвии, ни у Майка. Девочка будет высокой,
выше, чем она сама, и очень хорошенькой. Да, она права, не захотев больше
иметь детей. Достаточно и одного, если этот ребенок — Джез. Все же она
удивительно правильно организовала свою жизнь!
Так шли месяц за месяцем, и каждый вечер Джез абсолютно точно знала, каким
будет следующий день, когда ей позволят, свернувшись после ужина в кресле
клубочком, наблюдать, как танцуют родители, подчиняясь льющейся музыке, в
танцевальной комнате под тяжелыми и низкими перекладинами потолка. Тяжелые
бревна были плотно пригнаны еще в те времена, когда на ранчо не знали
гвоздей. Их поддерживали плотные ремни из сыромятной кожи такой крепости,
что на нее не влияло даже время, и только перемены в погоде заставляли их
подчас негромко поскрипывать, словно гасиенда
Валенсия
— это корабль,
раскачивающийся на морских просторах. Ах, как бы ей хотелось, чтобы так все
и было! Небольшой, прочный корабль, уносящийся вдаль, на борту которого
только они втроем, и никого больше, и никаких перемен, только небо,
меняющееся с лунного на солнечное, и так день за днем, ночь за ночью. И еще
музыка
Битлз
. Навечно, навсегда. Вечные
Земляничные поляны
...
В то блаженное лето, когда Джез было уже восемь лет, она увлеклась
фотографией. Отец подарил ей
Кодак
и несколько катушек пленки: ребенок
должен начать с минимума, тем более что это увлечение может быстро пройти.
Первым объектом внимания стала Сильвия, уютно расположившаяся на веранде в
косых лучах утреннего солнца с книгой в руках и нарядном платье в сине-белый
цветочек.
Прильнув к объективу и увидев мать в рамке видоискателя, склонившуюся над
книгой, Джез вдруг почувствовала, как ее захлестывает огромная и обжигающая
волна радости. Нажав кнопку, она поняла, что завладела целым отрезком
времени, завладела образом матери, который теперь принадлежит только ей и
никому больше в целом мире, и никто не сможет отобрать его.
Подняв голову, Сильвия взглянула на дочь и улыбнулась: так обычно просили ее
фотографы, и девочка сделала новый кадр. Выпрямившись и глядя прямо в
объектив, Сильвия продолжала улыбаться, как бы подыгрывая девочке, но Джез,
не желая тратить драгоценную пленку на повтор, крикнула ей:
— Мамочка, представь себе, что меня здесь нет!
Эта знакомая, но удивительно ранняя в устах дочери команда заставила Сильвию
улыбнуться еще шире. Джез держалась так же уверенно, как и она сама, будучи
ребенком. Сильвия вернулась к чтению, с головой погрузившись в книгу, пока
дочь бродила вокруг, то приближаясь, то удаляясь вновь, не опуская
фотоаппарат и не отрываясь от объектива, чтобы не пропустить интересный
момент, но так и не решаясь нажать на спуск.
Открывшаяся вдруг возможность ограничить просторы ранчо, к которым она так
привыкла, рамкой видоискателя приводила ее в восторг. Если захочет, она
сможет сфотографировать только руки матери, или ее ноги, или просто рукав
платья. Если отойти подальше, можно превратить Сильвию в крошечный образ,
часть общего полотна ранчо, и все же уместить ее в кадр полностью, с головы
до ног. Или, напротив, встать совсем рядом, и тогда в кадре окажется лишь
голова.
Она еще ничего не знала о фокусе или экспозиций, даже не догадывалась, что
чего-то не знает, да и не хотела знать. Даже сам снимок не так важен, как
внезапно пришедшее новое ощущение, что ей дано остановить мгновенье,
задержать его, заключив в квадрат или прямоугольник, затем чуть сдвинуть
объектив в сторону и изменить это мгновенье по своему желанию или же задать
такие рамки будущей картины, которые ей захочется, выбрать именно тот образ,
который нравится.
До этой секунды Джез не знала ощущения власти. Теперь же и до конца дней,
пока руки ее сжимают фотоаппарат, она не окажется больше ни бессильной, ни
беспомощной.
— Джез, ты когда-нибудь остановишься? — мягко спросила дочь Сильвия. —
Уже пора обедать. Мне нужно переодеться.
Обернувшись, она выжидательно взглянула на Джез, которая подкрадывалась к
ней из-за спины, и в этот самый момент девочка сделала третий снимок.
Сильвия как раз начала подниматься с кресла.
— Ой, мамочка, еще раз! — взмолилась дочь. — Ты двинулась! Еще один,
последний!..
Сильвия опять рассмеялась, услышав знакомые фразы.
— Еще один раз... — передразнила она дочь. — Мое несчастное дитя,
рожденное среди папарацци — охотников за знаменитостями, — должно быть, это
внутриутробное влияние!
— Ну мама! Пожалуйста, стой спокойно! Я хочу, чтобы все получилось
правильно, — умоляла дочь, и Сильвия покорно опустилась в кресло. — Нет! —
Девочка яростно тряхнула головой. — Не так! Подними брови, как будто ты
снова спрашиваешь меня, когда я закончу.
— Не просто папарацци, но еще и перфекционистка! Похоже, мы нажили себе
хлопот, — проговорила Сильвия, подчиняясь и мысленно укорив мужа: мог бы
посоветоваться с нею, прежде чем подарить девочке фотоаппарат.
Она сама фотографией раньше не увлекалась, да и сейчас, несмотря на то, что
ее постоянно фотографировали, мало интересовалась тем, что происходит за
фотообъективом. Она привыкла быть объектом внимания, никогда не переступала
эту границу и, в отличие от других звезд, которых заботила камера, освещение
или ракурс съемки, придавала значение только чувствам. Дочь научилась бы
большему, подумала Сильвия, будь ее матерью Софи Лорен.
После обеда, когда Сильвия, прихватив с собой Сьюзи, отправилась за
покупками на ближайшую ферму, где был рынок и где можно было купить только
что собранную кукурузу и прекрасные спелые персики для пирога, Джез осталась
дома, настолько поглощенная новым занятием, что пожертвовала ради него
поездкой, чего раньше с ней не случалось.
Она бродила по саду, окружавшему гасиенду, стараясь понять, может ли цветок
или дерево одарить ее тем же чудом схваченного мгновенья, которое она
познала этим утром. Миновав сад, она прошла к конюшням и амбарам, в этот час
пустым, поскольку все были на пастбищах, и принялась изучать в объектив
пони, собак, бродивших вокруг конюшен, ряд старых железных грабель, висевших
вдоль стены, и те самые строения, которые, еще новенькими, фотографировал ее
прадед. Она расходовала пленку экономно, боясь, что она кончится раньше, чем
вернется домой отец, и она не сможет сделать его портрет.
К концу дня Джез решила, что лучше всего снимать все-таки людей. Власть,
обладание определенным отрезком жизни, новое волнующее открытие, испытанное
ею, когда она сделала первый снимок матери, в неодушевленных предметах
ускользали, а животному не прикажешь, как себя вести.
Она так и бродила с фотоаппаратом все лето, досаждая Сьюзи, пастухам,
фермерам, арендовавшим у них землю, их детям, молочнику, почтальону, любому
торговцу, появлявшемуся в поле ее
...Закладка в соц.сетях
