Жанр: Любовные романы
По высшему классу
... салона Бальмэна. Именно там Вэлентайн
сумела усвоить так много, что после смерти матери в 1972 году решилась
вернуться в Нью-Йорк и начать там карьеру дизайнера.
И теперь, спустя восемь лет, она не только супруга Эллиота, что само по себе
невероятно, но и — что еще невероятнее — вместе с Билли Айкхорн владеет
двумя самыми престижными и популярными салонами мод —
Магазином Грез
, в
Чикаго и здесь, в Нью-Йорке! Если бы только мама могла увидеть, как она
счастлива, подумала Вэлентайн, все еще не в силах поверить в это самое
счастье — нужно было с кем-то поделиться, с кем-то еще, кроме Эллиота,
который частенько подтрунивал над неспособностью Вэлентайн до конца
осознать, какой удивительной стала вдруг ее жизнь.
Вместе с тем Вэлентайн продолжала заниматься своим любимым делом —
моделировать платья по индивидуальным заказам, неброские, но до мельчайших
деталей выдержанные в традициях высокой моды. Никакая иная работа не могла
заставить ее отказаться от руководства отделом женской одежды, и поэтому
такие платья можно было заказать только в калифорнийском
Магазине Грез
, и
многие даже очень богатые женщины могли лишь втайне надеяться когда-нибудь
получить их. От размеров капитала это не зависело — просто времени на всех у
Вэлентайн не хватало, предпочтение она неизменно отдавала своим первым и
постоянным заказчицам. Список клиентов ее салона был заполнен на год вперед,
хотя, как в любом до отказа забитом списке, в нем непременно находилось
место для женщин, к которым она относилась по-особому.
Например, для Джиджи Орсини. Безусловно, эскиз ее бального платья для
школьного выпускного вечера она разработает сама — никому и ни за что не
доверит она эту работу, даже если Билли, как всякая беспокойная мамаша,
будет считать, что для Джиджи это — излишнее баловство. Как можно избаловать
девушку, которая потратила целый выходной, чтобы приготовить обед из пяти
блюд — в подарок на вторую годовщину их свадьбы, и обед, к изумлению и
радости Вэлентайн, получился более чем превосходный — даже она сама при всем
старании вряд ли сумела бы приготовить нечто подобное. Увы, ее кулинарные
способности, хотя унаследованные от француженки-матери, не простирались
далее нескольких аппетитных, по-домашнему милых, но вполне обычных блюд.
Джиджи же обучалась у настоящего шеф-повара француза, и приготовленные ею
аристократические, тонкие кушанья примерно так же походили на обычную
французскую кухню, как модели Вэлентайн — на обноски из секонд-хэнда.
Если бы даже Джиджи была нескладным, угловатым подростком, разве не
постаралась бы она соорудить платье, которое подчеркивало бы ее даже самые
минимальные достоинства — тем более для такого события, как бал
старшеклассников школы? Но любой модельер, привыкший работать с женскими
фигурами, достоинства и недостатки которых приходилось скрывать, оттенять
или подчеркивать, отдал бы полжизни за самую мысль о возможности придумать
что-нибудь из ряда вон выходящее для этой восхитительной юной особы, в
которой женская капризная манерность удивительным образом сочеталась с
пылкой девичьей непосредственностью, — Джиджи Орсини. Вэлентайн
казалось, что везде, где бы ни появлялась Джиджи, начинала звучать тихая,
едва слышная музыка — фрагменты плавных, полных неги мелодий, которые сыграл
впервые неведомый музыкант в некое бесконечно далекое и столь же прекрасное
время. Джиджи будто скользнула в этот мир из иной эпохи, уже почти полвека
ушедшей в прошлое, скользнула изящным, гибким движением под колеблющийся
ритм джаза; эпохи, в которой она целовалась на задних, крытых кожей сиденьях
длинных машин с парнями из Йейля, пила самодельный джин в подпольных
погребках сомнительной репутации, курила контрабандные сигареты и сводила с
ума целые эскадроны неотразимых мужчин — эта девушка, едва начавшая выезжать
и у которой не было, по словам Билли, ни единой дурной привычки — а этого
само по себе было довольно, чтобы Билли забеспокоилась.
Быть может, та половина ирландской крови, что текла в жилах и Джиджи, и
Вэлентайн, была причиной того, что Вэл ощущала такую близость с девушкой?
Или, думала она, дело в характере — ведь обе они принадлежали к породе
трудолюбивых, разумных натур. Они и внешне были чем-то похожи — обе
белокожие, с зелеными глазами, рыжие — неважно, с помощью каких ухищрений
давался этот сочный оттенок Джиджи, неважно, что ростом Вэлентайн была
повыше — Джиджи, очевидно, уже перестала расти. Делать платье для Джиджи —
все равно что шить для себя самой, как если бы это у нее был бал в школе,
хотя в парижском лицее, где училась в свое время Вэлентайн, ничего подобного
бы точно не допустили — если вообще когда-либо о таком слышали.
Но сейчас нельзя думать о платье для Джиджи, поняла Вэлентайн, мельком
взглянув на часы. Через две минуты встреча с новой клиенткой, как раз из
тех, для кого в заполненном до отказа списке заказов делались исключения.
Она слегка поморщилась, вспомнив просьбу Билли, которой она не могла
отказать: заняться гардеробом Мелани Адамс, которая должна была сниматься в
новом фильме Уэллса Коупа
Легенда
.
Коуп, самый известный, удачливый, но в то же время надежный и обладавший
безукоризненным вкусом продюсер в Голливуде, провел целый год в поисках
выигрышной
последебютной
ленты для этой самой Мелани Адамс, которой ее
первый фильм, вышедший в прошлом году, принес заслуженное признание и
мировую известность.
Легенда
, в сюжете которой искусно переплетались биографии Марлен Дитрих и
Греты Гарбо, была в самом деле предназначена для актрисы, которой не могло
повредить сравнение — по крайней мере, чисто внешнее — с двумя бессмертными
дивами. Сама Вэлентайн безоговорочно отказала бы Мелани Адамс, несмотря на
всю рекламу, которую получила бы при этом, — она не нуждалась в
дополнительных восхвалениях в прессе и обычно не поддавалась на просьбы,
сколь настойчивыми они ни были.
Потому что для Вэлентайн Мелани Адамс навсегда оставалась бывшей
манекенщицей, которая четыре года назад оставила, уходя, в руинах душу и
сердце Эллиота — и Вэлентайн пришлось немало тогда потрудиться, чтобы
восстановить разрушенное.
Дело в том, что Эллиот, ее Эллиот, всегда был самым искренним почитателем
женского пола. Сама мысль о том, что в мире есть женщины, вызывала в нем
чистейший восторг — и он дарил им себя с тем же теплом и нежностью, какими
неизбежно встречала его прекрасная половина, лечил их раны и согревал их
души. Но еще до того, как расцвела его любовь к Вэлентайн, он имел несчастье
любить другую женщину — Мелани Адамс.
А она — она была с ним жестока до крайности, безжалостно использовала его,
лгала бесконечно; чувство Эллиота вызывало у нее лишь презрение. Эллиот ни в
чем не обвинял Мелани, когда ему случалось заговаривать о ней с Вэлентайн —
наоборот, он старался понять ее, объяснить как-то ее поступки, но Вэлентайн
сама понимала все, и в душе ее крепло желание наказать женщину, осмелившуюся
причинить ее Эллиоту столько боли, унизить человека, которого любила она,
Вэлентайн. Эллиот был настоящим джентльменом. Встреть он сейчас Мелани Адамс
— и он был бы добр к ней, не допустил бы и мысли о мести; но женская натура
Вэлентайн требовала отмщения.
И к тому же, говоря откровенно, — Вэлентайн невольно качала головой,
словно ее изумляла собственная догадка, — не любопытно ли ей просто
взглянуть на эту самую Мелани Адамс? Увидеть собственными глазами во плоти
ту единственную женщину, кроме нее самой, которую когда-то так сильно любил
Эллиот?
Мелани Адамс прибыла в студию как раз в ту минуту, когда Вэлентайн
застегивала последнюю пуговицу простого белого халата, который при встречах
с клиентками всегда надевала поверх костюма. Мелани сопровождала целая
свита: собственной персоной Уэллс Коуп, красивый блондин лет сорока,
стройный и ухоженный, исполнительный продюсер, два рекламщика, личный
парикмахер Мелани Адамс и секретарь. Все шестеро, разумеется, кругами ходили
вокруг звезды, так что вначале Вэлентайн просто не разглядела ее — мадам
стояла с отсутствующим видом среди своих клевретов, словно жрица среди
покорного племени, а они по очереди представлялись тем временем хозяйке
салона.
— Мне искренне жаль, мистер Коуп, что я не могу пригласить вас в
студию, — объявила Вэлентайн, когда церемония окончилась. — Я
понятия не имела, что вы лично собираетесь сопровождать мисс Адамс, и я,
право, не могу понять, к чему здесь все эти люди.
Уэллс Коуп рассмеялся — холодный тон Вэлентайн, как видно, ничуть не задел
его.
— Разумеется, мне следовало предупредить вас, мисс О'Нил, но костюмы к
Легенде
слишком важны для Мелани, чтобы она могла приехать сюда одна. Мы
здесь лишь для того, чтобы облегчить вам вашу работу, помочь вам, и...
— Со своей работой я справлюсь сама, мистер Коуп. Я читала сценарий и,
думаю, весьма точно представляю себе, какие именно костюмы вам требуются.
Мне нужна только мисс Адамс.
— Но... вы, видно, не понимаете. Мисс Адамс... Мелани... взяла нас с
собой, чтобы мы, так сказать, проторили ей путь, обеспечили тыл, и...
— И все это время держали бы ее за руку? Если она не находит возможным
мне на это время довериться, не стоит и начинать, уверяю вас. Разумеется, в
будущем ваше участие будет необходимо — ваши суждения о подобранных моделях,
замечания, корректировка — с моим, разумеется, участием, — но сегодня
мне нужна мисс Адамс, и только она. И, к сожалению, именно сегодня я не могу
уделить ей более двух часов. Итак, вы оставите ее здесь со мной или
предпочитаете вместе с ней покинуть студию?
— Видимо, вам следовало меня предупредить. Я никак не ожидал, что вы
столь... э-э... — Уэллс Коуп больше не улыбался.
— Столь?.. — подняла брови Вэлентайн, в душе довольная его
замешательством, что, однако, никак не отразилось на ледяном выражении ее
лица.
— Столь... решительны.
— Нравится это вам или нет — вам виднее; а теперь, мистер Коуп,
извините, но вы отнимаете мое время.
— Мелани? — Коуп вопросительно посмотрел на нее.
— Бог мой, Уэллс, неужели вы все не можете выкатиться отсюда к чертовой
матери? — В голосе Мелани Адамс до сих пор слышались отзвуки нежных
провинциальных переливов говорка ее родного Луисвилла, штат Кентукки; однако
интонация была уже здешней — резкой.
Уэллс Коуп сам нашел ее, придумал ее, сделал ее актрисой, подписал с ней
контракт на четыре фильма. Поклонение, потоком обрушившееся на нее после
первой картины, сделало для нее опеку Уэллса достаточно тягостной, но она
пока не видела способа вырваться.
— Ладно, — объявил он, слегка поморщившись, — к обеду я заеду
за тобой. Пошли, — бросил он остальным, — дамы сами разберутся со
своими делами.
— Ну вот, — кивнула Вэлентайн, когда они наконец остались
вдвоем, — так, по-моему, гораздо лучше.
— Я восхищена вами, мисс О'Нил. Никогда не видела раньше, чтобы Уэллса
кто-нибудь вот так выставил. Здорово, честное слово!
— Зовите меня Вэлентайн. И обычно я вовсе не такая колючая, но их
присутствие было совершенно излишним. Удивительно, что они не догадались об
этом сами.
— Я и сказала Уэллсу, что вы не работаете с кем-либо сообща, но они так
волнуются из-за этих костюмов, ну, чтобы они соответствовали времени;
Легенда
— это ведь костюмный фильм...
— Для которого я, разумеется, ни за что не стану делать костюмы,
которые точно соответствовали бы тому времени, — боюсь, то, что
действительно носили женщины в те годы, сегодня могло бы показаться нам
странным.
— Точно! Когда я разглядывала все эти старые фотографии Гарбо и Дитрих
— ну, когда они еще только приехали в Голливуд, — подумала то же самое.
Одеты обе черт знает как, прямо пугала какие-то, все или слишком длинное,
или слишком громоздкое, или, наоборот, чересчур в обтяжку... и эти кошмарные
шляпы, бог мой! Я сначала хотела даже отказаться от роли — такое мне вовсе
не улыбалось носить.
— На этот счет не беспокойтесь, — заверила Вэлентайн, все это
время пристально наблюдавшая за Мелани Адамс — как она двигается,
всплескивает руками, пожимает плечами, вскидывает голову... Она выглядела
более миниатюрной, чем на фотографиях, но еще красивее, даже красивее, чем
на экране, — если такое вообще возможно, подумала Вэлентайн. — Я
постараюсь лишь сымитировать стиль того времени, — продолжала она,
повернувшись к Мелани, — изменю его, подгоню под вашу внешность, но тем
не менее у публики останется впечатление, что вы одеты по самой большой моде
тех лет. И в первую очередь я намерена избежать — и за это мистер Коуп мне
хорошо заплатит — слепого подражания реальности.
— Подражания реальности... мне нравится; я, кажется, понимаю, —
медленно произнесла Мелани.
Именно эту реальность ей никак не удавалось почувствовать — как бы она этого
ни хотела. Всю жизнь, сколько бы ни говорили ей, как она красива, какие бы
мужчины ни любили ее, ей никогда не удавалось внутренне ощутить себя
всамделишной, действительно живущей Мелани Адамс. Порой с капризной досадой
избалованной девочки она сетовала про себя на то, что ощущение реальности ей
давал, к сожалению, только внезапный насморк.
Но когда Мелани Адамс переступила с подиума на подмостки, она вдруг поняла,
что стрекот съемочной камеры рождает у нее именно это самое ощущение.
Чувство того, что она, как и все вокруг, здесь, среди них, живая... Но
камера замолкала — и Мелани снова тщетно пыталась вырваться из обступавшей
ее пустоты, разорвать невидимую, но прочную пуповину, привязавшую ее к
созданному ею образу, и шагнуть в большой мир; так птенец изо все сил
пробует разбить скорлупу — но скорлупа слишком толстая. Чтобы удержать это
зыбкое, неверное чувство самой себя, Мелани научилась мгновенно влюблять в
себя любого мужчину, но даже самое пылкое обожание не могло помочь ей
сбросить цепи, сковывавшие ее
я
— тяжкие оковы вечного самолюбования.
— Я сказала — слепого подражания, — мягко поправила ее Вэлентайн.
— Н-но... это ведь почти одно и то же, правда? — рассеянно
отозвалась Мелани, перебирая рулоны материи, прислоненные к стене у рабочего
стола Вэлентайн; на ее тонких пальцах словно оседала на миг величавая
плотность бархата, невесомая легкость кашемира, холодок атласа. Внезапно
Мелани, словно очнувшись ото сна, повернулась к Вэлентайн. — Ведь вы —
жена Спайдера Эллиота, верно? — с любопытством спросила она. Она,
конечно, видела фотографии Вэлентайн в
Женской моде
, но ни разу не
встречалась с ней лично. И никак не ожидала, что Вэлентайн окажется такой
искренней и внимательной. По правде говоря, Мелани вовсе не хотелось
встречаться с женой Спайдера и приехала она сегодня сюда только по настоянию
Уэллса.
— Да, мы с Эллиотом женаты уже два года, — отсутствующим тоном
отозвалась Вэлентайн.
— Я когда-то была близко знакома с ним... собственно, это он сделал мне
первые пробы, когда я решила стать манекенщицей. Можно даже сказать,
наверное, что это он помог мне начать... мою карьеру.
— Можно сказать и так, — согласилась Вэлентайн, — но
фотографировать вас мог и любой другой — Эллиот утверждает, что с вас просто
невозможно сделать неудачные снимки. Помню, он рассказывал, что когда
Хэрриет Топпинхэм увидела ваши первые фотографии в
Фэшн энд Интериорз
, то
сказала, что вы
красивы убийственно
— вы этого не знали?
— Нет, — Мелани рассмеялась, довольная. — Хэрриет ведь всегда
была на самом верху, всегда до нее не достать, но редактор она, конечно,
великий. Бог мой, вы, должно быть, не один пуд соли съели со Спайдером, если
он рассказал вам это — ведь сущий пустяк и прошло уже четыре года, а он,
надо же, помнит до сих пор!
Вэлентайн извлекла сантиметр.
— Давайте я сниму мерку, пока мы не забыли, — произнесла
она. — Стойте спокойно, пожалуйста.
Ловкими движениями она принялась обмерять самые важные расстояния — от
затылка до верхнего позвонка, от него — да края плеча, потом — до локтя, от
локтя — до запястья, от запястья — до кончика среднего пальца; это было
только начало — но именно это начало она бы не доверила никому.
— Нет, не то чтобы он это вспомнил, — продолжала Вэлентайн, орудуя
сантиметром. — Просто мы жили по соседству тогда, в крошечной
меблирашке, и у Эллиота вошло в привычку вечером рассказывать мне все, что с
ним случилось за день. Я, знаете, легкомысленно взяла на себя обязанность
готовить ему, если вечер у него оказывался свободным, — но, уверяю вас,
без этого бедняга просто умер бы с голоду. А в тот день, когда он впервые
встретился с вами, он с порога заявил мне, что объяснился вам в любви, хотя
даже не знал тогда вашего имени! И еще, помню, сказал, что вы очень
удивились — до того, что удержать вас в студии ему удалось только при помощи
кольца печеночной колбасы и сандвича из швейцарского сыра и черного
хлеба! — Голос Вэлентайн дрогнул от сдерживаемого смеха. — А меня
очень впечатлило, что даже при таком, казалось бы, взрыве чувств ему хватило
присутствия духа, чтобы соорудить вам приличный сандвич; вот когда я однажды
приплелась искать у него утешения после одного неудачного романа, он не
придумал ничего лучше, как накормить меня консервированным супом
Кэмпбелл
и галетами!
— Он вам рассказал, что в меня влюбился?!
— Ну конечно! — пожала плечами Вэлентайн. — У нас ведь
секретов не было. Я понимаю, звучит это, возможно, странно, даже наверняка —
мужчина и женщина, не скрывающие ничего друг от друга... но именно так и
случается, если все начинается не с любви, а с простой, самой обыкновенной
дружбы.
— Простой дружбы? Мне кажется, тут все же нечто большее!
— Совсем нет, уверяю вас. На самом деле Эллиот сначала мне не
понравился — или, возможно, я просто не одобряла его привычки по уши,
безоглядно влюбляться во всех хорошеньких манекенщиц Нью-Йорка. Вы,
наверное, уже поняли, что именно так выглядели его отношения с женщинами к
тому моменту, когда он встретил вас. Представляете, могла ли я доверять
мужчине с таким списком... блужданий от женщины к женщине; любовь до
гробовой доски могла возникнуть у него где и когда угодно — и совершенно
неважно к кому, лишь бы была красива. Поэтому ему пришлось немало над собой
поработать, прежде чем он завоевал мое доверие... ну и привязанность потом.
— А как... как он убедил вас... что ему можно довериться? — вопрос
Мелани словно позвучал откуда-то издалека — таким тихим был ее голос.
— О, этого мне лучше вам не говорить, — Вэ-лентайн слегка
улыбнулась. — Получится, что я хочу польстить вам, а если мы собираемся
работать вместе, в этом качестве от меня вряд ли будет толк.
— Значит, это имеет ко мне отношение? Ну, Вэлентайн, тогда вы тем более
должны мне сказать! Скрывать это от меня теперь просто нечестно, и вы сами
это знаете. Если не хотели говорить, не нужно было и упоминать об этом...
Вэлентайн отложила сантиметр в сторону.
— Знаете, Мелани, вы, наверное, правы. И Эллиоту, пожалуй, тоже не
следовало об этом мне говорить. А мне вам — тем более.
— Нет, теперь я настаиваю! Обещаю вам, что правильно все пойму... и
потом, если он говорил вам все-все, почему он должен был скрывать это? Ну,
скажите, Вэлентайн!
— Ну, хорошо... помните, после того, как вы снялись в первом фильме,
вам пришлось довольно долго ждать, прежде чем мистер Коуп наконец решил,
каким должен быть следующий шаг в вашей карьере?
— Еще бы, такое не забывается! От этого ожидания я чуть не сошла с
ума... Но какое отношение это имеет... ну, к тому, что вы стали доверять
Спайдеру?
— Тогда вы внезапно пропали из поля зрения Эллиота, уехали в Голливуд,
и он долго вас не видел — с тех самых пор, как вы вдруг исчезли в Нью-Йорке
среди бела дня; ах, Мелани, знали бы вы, чего мне стоило помочь ему
справиться с этим ударом. Бедняга Эллиот долго не мог отойти от этого —
несколько недель по крайней мере, до тех пор, пока не встретил очередную
любовь, но вообще для его мужского
я
это было невредно — узнать, что
нашлась по крайней мере одна девушка, сумевшая сказать
нет
... Так о чем я?
Ах, да, так вот, когда уже немало времени спустя вы появились вдруг в его
доме, здесь, в Лос-Анджелесе, и... — Голос Вэлентайн дрогнул. Краска
бросилась ей в лицо, и она поспешно отвернулась от Мелани.
— Ну так и что? — Голос Мелани звучал требовательно.
— И... Мелани, вполне естественно, что вы двое в тот день занялись
любовью, ведь верно? И это было замечательно — так? Так, конечно. Поверьте,
я вполне понимаю, почему вы решили вдруг возобновить роман с Эллиотом —
многие, очень многие женщины не могли его забыть, но... Когда он рассказал
мне о том — как бы это выразиться? — о том, что ему пришлось дать вам
понять, что его чувства к вам прошли, кончились — какой бы восхитительной ни
была ваша близость... так вот то, что он от вас полностью освободился — а я
думаю, что очень немногие мужчины, вас любившие, могут про себя такое
сказать, — наверное, и позволило мне понемногу, исподволь начать ему
верить, верить в то, что он, может быть, и вправду подрос и избавился от
привычки виснуть на любой симпатичной девушке, которую видел на горизонте.
Вот так... Я ответила на ваш вопрос, Мелани?
— Полностью, — Мелани попыталась выдавить из себя улыбку.
— И не очень польстила вам?
— Еще не знаю, Вэлентайн. Об этом мне надо подумать.
— Браво! Тогда начнем. Я набросала здесь несколько предварительных
эскизов — так, идеи, — которые не хотела показывать мистеру Коупу, пока
не выскажете свое мнение вы. Ведь вам, а не ему носить эти костюмы, поэтому
и делаю их я для вас, а не для него. Пойдемте за мой стол, и я все покажу
вам.
Пока Мелани переворачивала листы, внимательно их рассматривая, Вэлентайн
думала, слегка удивленная и в то же время довольная собой, как же мало до
сих пор знает она о собственных возможностях и чувствах. Оставив Мелани
восторженно ахать над эскизами, Вэлентайн, откинувшись в кресле,
наслаждалась редким удовольствием — сигаретой. У себя в кабинете она всегда
держала пачку
Голуаз Бле
— на тот случай, если ей понадобится собраться с
мыслями; сейчас же, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшими эмоциями, она
ощущала в этом особенно острую потребность. Во-первых, никогда не могла она
представить себе, что ей с такой легкостью удастся представить ее Эллиота в
виде волокиты, влюблявшегося во всех встречных женщин — хотя на самом деле
за всю жизнь Эллиот любил всего двух. А во-вторых, до сегодняшнего дня она и
не думала, что до сих пор так яростно ревнует его к Мелани Адамс. Тогда, во
времена его романа с Мелани, Вэлентайн почти удалось убедить себя, что она
думает о нем только как о друге, хотя теперь она понимала, что полюбила его
с первого дня, как увидела. А главное — несмотря на всю эту путаницу давних
чувств, она знала, что сделает этой столь ненавистной ей некогда Мелани
действительно великолепные костюмы, на этот раз она превзойдет самое себя.
Вэлентайн решила, что новые костюмы помогут милой несчастной Мелани хотя бы
на время позабыть про свою печаль. До сегодняшнего дня она бы ни за что не
поверила, что самым сильным чувством, которое вызовет у нее встреча с Мелани
Адамс, будет жалость.
Из кабинета Марка Хэмптона Сьюзен вышла, напевая; настроение было
беззаботным, как у молоденькой дебютантки. Как только у знаменитого
дизайнера появится время, он немедленно вылетит в Калифорнию, чтобы
осмотреть ее дом, а потом вернется в Нью-Йорк и придумает, как этот дом
переделать — от подвала до крыши, от носа до кормы, от гостиной до ванных
комнат. А какой он внимательный! Его
...Закладка в соц.сетях
