Жанр: Любовные романы
По высшему классу
...не.
Он вернул ей флакон и покачал головой.
— Спасибо, крошка, спасибо, — не надо. Ты, по-моему, немного с
приветом. И выглядишь такой измотанной, будто пробивалась в поисках этой
штуки по траншеям ничейной земли. Ты не можешь так просто ее отдать. —
В его голосе звучала уже не ирония, а забота.
— Кажется, я проголодалась, — сказала Билли, вдруг смутившись. Она
слишком хорошо представляла себе, как выглядит со стороны.
— Я угощаю. Тебе сандвич с ветчиной или с сыром? А может, ты хочешь
пирожное?
— Нет, спасибо, — автоматически отозвалась Билли. Пирожное! Еще не
хватало!
— Ты не против, если я пересяду к тебе? Позволь, я хотя бы куплю тебе
кофе. — Он встал и, не дожидаясь приглашения, пересел за ее столик.
Она так быстро съела свой рогалик, должно быть, умирает с голоду, подумал
он. А еще — до смешного великодушная. Ведь явно туристка, работающая
девчонка, копила целый год, чтобы приехать в Париж в апреле, а такая штучка
из слоновой кости стоит не меньше пятидесяти долларов. Она что, не понимает,
что лучше потратить эти деньги на приличный свитер, чем купить бесполезный
пузырек, а потом подарить его незнакомому человеку? Скульптор в нем
негодовал оттого, что столь прекрасное тело втиснуто в такую ужасную одежду.
Билли пила заказанный им кофе и искоса разглядывала его. Она никогда раньше
не разговаривала в кафе с незнакомыми мужчинами, никогда не позволяла
втянуть себя в беседу, даже тогда, когда жила в Париже двадцатилетней
девчонкой. Тогда она была слишком застенчива, а потом бывала в Париже с
Эллисом. Хотя для чего же еще существуют французские кафе?
Этот скульптор, так непринужденно назвавший ее крошкой, был заметно худ и
чуть угловат. Лет под сорок. Густые темно-рыжие волосы были коротко
подстрижены, что подчеркивало форму головы. Щеки у него были впалые, и ему
шла эта благородная изможденность. Нос длинный, с горбинкой — в профиль он
выглядел очень мужественно. Он снял очки в роговой оправе, которые надевал,
чтобы рассмотреть флакон, и Билли увидела густые брови над глубоко
посаженными серыми глазами, глядевшими на нее с легкой иронией. Даже вроде
бы с насмешкой. У него были подвижные губы, и он выглядел человеком довольно
добродушным, но таким, который в драке может постоять за себя. Более того,
даже когда он просто сидел, его физическая сила настолько бросалась в глаза,
что, возможно, порой он и сам нарывался на драку. С другой стороны, в нем
было что-то от ученого, он был похож на профессора Гарварда, поняла вдруг
Билли и вспомнила годы, проведенные в Бостоне, и надменных молодых людей,
которые носили исключительно спортивные куртки, настолько поношенные, что
они не сгодились бы даже для благотворительной распродажи. Потрепанный
пиджак, рубашка и джинсы сидели на этом человеке так, что было ясно: это его
повседневная одежда, а не маскарад специально для Блошиного рынка, но носил
он их с изяществом. В нем было что-то хулиганистое, но, безусловно, он
принадлежал к интеллектуальной среде.
— Сэм Джеймисон, — представился он и протянул руку.
Билли пробормотала слова приветствия, пожала ему руку и произнесла:
— Ханни Уинтроп.
Рассмотрев его повнимательнее, она решила, что не может признаться этому
человеку, что она Билли Айкхорн. Любой американец знает это имя. Назваться
Билли Орсини она тоже не могла, поскольку еще слишком недавно была известна
под этой фамилией. Ханни — так ее называли в детстве, и она ненавидела эту
кличку, но ничего другого в этот момент ей в голову не пришло, а ей
хотелось, чтобы он знал о ней только то, что видит сам. Ей было любопытно,
каково разговаривать с мужчиной, который и не подозревает о длинном шлейфе
богатства, который незримо, но и неотступно тянется за ней.
— Откуда вы, щедрая мисс Уинтроп?
— Из Сиэтла, — сказала Билли. — А вы?
— Округ Мэрин, неподалеку от Сан-Франциско. Вы здесь надолго?
— Да, наверное... у меня годичный отпуск... я — учительница. —
Боже, зачем она это говорит! Она же почти ничего не знает об этой стороне
жизни! Почему она не сказала, что работает продавщицей?
— Что ты преподаешь? — спросил он, пристально глядя на нее
близорукими глазами.
— Французский?
— Это что, вопрос? Если да, то я не завидую твоим ученикам. Слушай, ты
не обиделась, что я назвал тебя крошкой? Когда мы познакомимся поближе, я
стану называть тебя Ханни, но сейчас... это как заклинание... как ласковое
прозвище... будто мы давно знаем друг друга.
— Нет, то есть нормально,
крошка
— нормально. Я действительно
преподаю французский. Поэтому годовой отпуск я провожу здесь. Но давай не
будем об этом говорить... это никому, кроме меня, не интересно... Жизнь
Вольтера, его время — занимаюсь в Национальной библиотеке... зачем это тебе?
Ты живешь в Париже или приехал как турист?
— Сам не знаю, крошка. Я давно мечтал сюда приехать, а в этом году даже
предпринял некоторые действия — снял мастерскую в Маре, рядом с площадью
Вогезов. Назад возвращаться не хочу. Мне это место по душе. Жаль, правда,
что я плохо говорю по-французски. Тебе, наверное, легко здесь. А я даже
объясняюсь с трудом.
— Научиться говорить не так уж сложно, — успокоила его Билли. Она
стянула с головы платок и стала поправлять примятые волосы.
Да я готова
дать этому парню интенсивный урок французского арго, только бы он перестал
молоть языком и затащил меня в койку
.
— Ты не похожа на учительницу, — сказал Сэм Джеймисон и, к ужасу
своему, почувствовал, что краснеет — проклятье всех рыжих, хотя он и считал,
что избавился от него. — Ну и глупость я сказал, правда? —
поспешил добавить он. — Как, собственно, должны выглядеть учительницы?
Женщины терпеть не могут, когда мужчины отпускают подобные фразочки.
Как может такая красавица тратить свою жизнь на то, чтобы учить детей
языку, который, возможно, им никогда не пригодится? Как она предлагала ему
свой бесценный флакон, под какой ужасной одеждой скрыла свое тело! Да она
даже сандвича от незнакомого принять не может, не то чтобы о своей работе
рассказывать. Ее надо научить быть уверенной в себе, даже эгоистичной,
добиваться всего, чего хочет, и знать, что заслужила это. Такая женщина
должна жаждать оказаться в постели с мужчиной — иначе в мире нет
справедливости, и нет смысла находиться в Париже, да еще весной
.
— Вовсе не всегда, — пробормотала Билли.
— Что не всегда? — Что же он такое сказал? Он, кажется, потерял
нить разговора.
— Не всегда женщины терпеть не могут, когда им говорят, что по их виду
не скажешь, чем именно они занимаются.
Она раньше никогда не видела, чтобы мужчина краснел. А если и видела, то не
обращала внимания. Будет просто чудесно, если ей удастся снова этого
добиться. Просто чудесно. Такой суровый с виду — и такая нежная кожа.
— А что женщинам нравится, чтобы им говорили?
У нее что, помады нет или она так ходит нарочно, чтобы соблазнять всех
вокруг своими натурально алыми губками? Интересно, сможет ли он ее об этом
спросить, не покраснев?
— Извечный вопрос. Даже Фрейд не знал... то есть Фрейд-то как раз и не
знал.
Зачем это она о Фрейде? Если он хотел с ней о чем-то поболтать, то уж никак
не о старике Фрейде, который недооценивал клитор, потому что у него самого
его не было.
— Он говорил, что не знает, чего женщины хотят, детка, — поправил
ее Сэм.
— Это все слова. Хотеть, говорить — какая разница?
— Твоя взяла. Ну ладно, а как насчет обеда? Рестораны уже открываются.
— Но... в этих кроссовках...
— Можно пойти в бистро. Какое-нибудь маленькое бистро. Или маленький
отель с маленькой комнатой и огромной кроватью. Или тебя ждут? Муж? Друг?
— Ни тот ни другой. Я, к счастью, разведена.
— И я. Дети есть?
— Маленькая падчерица, она живет в Нью-Йорке. А у тебя?
— Никого... только я, моя работа, Париж и щедрая мисс Уинтроп. Позволь
пригласить тебя на обед, — попросил он и, надев очки, посмотрел ей в
глаза так же пристально, как рассматривал флакон из слоновой кости.
— Я пока что не голодна, но мне интересно... то есть... мне интересно,
чем ты занимаешься... хочется посмотреть твои работы, — тихо и
беспомощно произнесла Билли и, не выдержав его взгляда, опустила глаза.
— О! Конечно. Непременно. Точно. Отличная идея. В мастерской... да...
именно там. — Черт! Он понял, что опять покраснел.
— Это далеко отсюда?
— Нет. Совсем нет... Мы можем поймать такси.
Сначала они молча ехали в машине, потом молча вошли в большую светлую
мастерскую, так же молча проследовали мимо стоявших повсюду геометрической
формы фигур, не обратив на них никакого внимания, и молча направились прямо
в маленькую полутемную спальню, где обнялись и начали целоваться — жадно,
безудержно и страстно, почему-то совсем этому не удивившись.
Они целовались долго, обоих трясло от возбуждения, и так продолжалось, пока
Билли не сбросила плащ, не скинула кроссовки и не выскользнула из его
объятий, чтобы он смог снять пиджак. Но времени на раздевание у них уже не
осталось — желание охватило их с такой силой, что они, не в состоянии
совладать с собой, немедленно бросились на кровать. Билли, все еще в
свитере, расстегнула джинсы и стала их стягивать, а Сэм избавлялся от своих
джинсов и ботинок. Он вошел в нее молча и решительно, а она приняла его,
растворившись в неизбежности, с бесстыдной открытостью, желая одного — чтобы
он был с ней и брал ее безо всякой нежности. Он не заботился о ее
удовольствии, а она — о его, они сошлись только ради удовлетворения
собственного желания, получили то, что было им так нужно, и растворились
полностью в этом едином порыве. И когда удовлетворение пришло одновременно,
это было так неожиданно, что после всего они долго лежали рядом и хохотали,
потому что так не должно было произойти — сразу, бездумно. А потом они сняли
оставшуюся на них одежду и заснули в объятиях друг друга, так и не произнеся
ни слова.
— Детка моя дорогая, если ты и сейчас не голодна, в тебе нет ничего
человеческого.
Билли открыла глаза, снова зажмурилась и поняла, что лежит в теплой постели
рядом с замечательно пахнущим обнаженным мужчиной, с которым познакомилась
всего несколько часов назад. Вот это да, подумала она лениво, ну и история.
Сэм нежно терся о ее губы, пробуждая ото сна.
— Я и тогда была голодная, просто не хотелось ждать... я бы не
смогла... так долго терпеть... — Она дважды зевнула, с удовольствием
постанывая. — Как ты мог столько говорить о еде?
— Но я же не мог просто сказать
давай трахнемся
?
— Почему? Это я не могла, а ты мог.
— А ты почему не могла? — спросил он, лаская под простыней ее
грудь.
— По доброй американской традиции первым предлагает мужчина. Теперь моя
очередь. Давай трахнемся.
Билли Айкхорн, бедовая, разведенная, богатая, знаменитая, предмет всеобщего
внимания и обсуждения, не могла сказать
давай трахнемся
, а Ханни Уинтроп,
учительница, живущая в Париже, могла говорить все, что ей вздумается. Ее
ученики в Сиэтле не станут возражать.
— Давай трахнемся, — радостно повторила она.
— Ох, детка, дай я на тебя сначала посмотрю. — Он откинул простыню
и одеяло и стал с наслаждением любоваться ее телом, восхитительным женским
телом, близким к совершенству.
Билли обычно скрывала некоторую излишнюю пышность своих форм — правильно
подобранная одежда и рост помогали ей в этом. Без одежды ее роскошная
фигура, полные налитые груди, сладострастная линия бедер, белизна кожи были
неотразимы. Соски у нее были такими темными, что казалось, она их
подкрашивает. Тело ее было симфонией невозможно сладостных округлостей,
линий и изгибов. Долгие мгновения Сэм благоговейно водил пальцами по ее
телу, наслаждаясь его мягкими и упругими участками, щедрым даром, разглядеть
который раньше он не успел.
— Ох, Сэм, не мог бы ты этим заняться чуть позже или ты меня обмеряешь,
чтобы решить, хочешь ли ты меня лепить? — Билли гордилась своим телом и
от ложной скромности не страдала, но, потрогай он ее чуть дольше, она могла
бы сойти от возбуждения с ума.
— Я... занимаюсь... абстрактной скульптурой, — ответил он,
полностью сосредоточившись на изучении ее пупочной впадины.
— Повернись на живот, — пробормотала Билли пересохшими губами. На
нее вдруг нашло вдохновение безумства.
— А? Что?
— Давай по-честному. Теперь я хочу тебя рассмотреть.
Он уступил ее желанию, и, действуя как во сне, Билли села на него верхом и
провела руками по голове, постепенно переходя к позвоночнику. Кончиками
пальцев она ощущала его бока, гладя упоительно гладкую кожу от подмышек до
талии, пока от ее ласки он не задышал быстро, тяжело. Тогда она спустилась
ниже, на бедра, легко водя рукой от талии к копчику и обратно. Он со стоном
приподнялся и, чуть раздвинув ноги, снова лег. Билли спустилась еще ниже;
теперь она сидела у него на икрах, заглядывая ему между ног. Он уже
настолько возбудился, что пенис его прижимался к животу, но тяжелые
полушария яичек покоились на простыне. Тут она наклонилась вперед и
приблизилась к ним, осознав вдруг, насколько полностью он ей доверяет. Она
принялась слегка дуть на яички, согревая их и наблюдая, как сокращаются
мышцы ягодиц, а сам он стонет от желания.
— Теперь перевернись, — прошептала она, освобождая его от веса
своего тела.
Он повиновался и лежал теперь с закрытыми глазами, вытянувшись во всю длину.
Билли собиралась медленно и нежно пройтись по всем самым чувственным местам
— по лбу, шее, соскам, ведь мужчины не меньше женщин любят, чтобы их
ласкали. Однако увидев, как он напряжен, она отказалась от этой идеи. Ей
было необходимо снова ощутить его внутри себя, немедленно. Она перекинула
через него ногу, встала на колени и взяла обеими руками его член, чтобы
направить его. Он открыл глаза и смотрел на нее, пока пенис не коснулся ее
лона, куда он так грубо вошел в первый раз. А она продолжала продвигать его
дальше в теплую, трепещущую плоть. Сэм лежал не шевелясь, а Билли медленно
опускалась на него, пока он не почувствовал, что полностью вошел в нее. Она
склонилась к нему, положив голову ему на грудь. Он позволил ей установить
свой ритм, приподниматься и опускаться, как ей нравилось, как будто его
пенис был ее игрушкой, ее собственностью. Он сдерживался как мог, полностью
отдаваясь ее воле, наслаждаясь все нарастающей быстротой движений, видя, как
напрягается ее тело, как она все ближе подходит к долгожданному и
неизбежному моменту. Наконец она в экстазе откинула голову, дрожа от
наслаждения, не в силах вздохнуть, а потом припала к его груди, продолжая
содрогаться от оргазма. Тогда он наконец перевернул ее, положил на спину и с
благоговением язычника, поклоняющегося богине, вновь вошел в нее и
сосредоточенно и страстно снова овладел ею.
— Закажи что-нибудь, что сможешь есть одной рукой, — сказал Сэм
Билли, — потому что эту я не отпущу.
— А если я пообещаю, что потом ее верну?
— Нет, настолько я тебе не доверяю. Ты, детка, очень любишь
командовать.
— Ты поэтому повел меня в пиццерию?
— Возможно. А может, потому, что здесь поблизости их четыре. В эту я
хожу почти каждый вечер.
— Французы назвали бы ее твоим cantine, твоим буфетом.
Билли выглядела очаровательно растрепанной, хотя и пыталась при помощи
расчески Сэма привести себя в порядок. Она почистила зубы его щеткой и
помылась в его крохотной ванне. Потом надела его старый, с треугольным
вырезом желтый пуловер, который сползал у нее с плеч, и подпоясалась
найденным у Сэма в шкафу синим галстуком. Однако ничто не могло скрыть
следов недавнего наслаждения — щеки ее горели, губы припухли, а темные глаза
сияли от удовольствия.
— Я не знал, что в конце концов ты будешь давать мне уроки
французского.
— И не рассчитывай, у меня другие планы на твой счет.
— Может, поделишься?
— Не здесь, Сэм, не на людях.
— Никто не слышит. Да и вообще они французы.
— Хочешь снова возбудиться? — Голос Билли звучал тихо, но твердо.
— Ты неправильно ставишь вопрос. Мне необходимо съесть две-три пиццы...
а вот после ужина... Да я только этого и хочу.
— Хорошо, после ужина — если ты чувствуешь, что потянешь.
— Это правда, что ты в отпуске или тебя выслала полиция нравов?
— Не скажу, — засмеялась она. — Должны же у меня быть свои
маленькие тайны.
— Детка, давай сначала отправимся к тебе и заберем все, что
понадобится, чтобы провести здесь еще одну ночь, а потом еще и еще...
— Ой... нет... не надо. Это... знаешь... это займет слишком много
времени. За углом есть аптека. Мне нужны только зубная щетка и расческа. Я
очень непритязательна.
— Моя одежда тебе идет больше, чем твоя.
— Я не всегда так одеваюсь. В джинсах и кроссовках на занятия не
пойдешь.
— Тогда давай завтра заедем в твою гостиницу забрать твои вещи.
— Сэм, подожди минуту! Я не собираюсь к тебе переезжать.
— Почему?
— Ну... это не самая удачная идея. Прежде всего не стоит принимать
скоропалительных решений, а кроме того, я хочу быть независимой. Такая уж я
уродилась.
— Ты хочешь сказать, что я тебя тороплю.
— Вроде того. Это просто неразумно.
— Ты довольно неразумная женщина, детка.
— Да, это верно, и всегда такою была. Это один из моих роковых
недостатков... а если я к тебе перееду, ты узнаешь и об остальных.
— Ну ладно, мечтаю в один прекрасный день узнать обо всех. Но
приглашение остается в силе. Мой дом — твой дом, моя одежда — твоя, и моя
постель тоже.
— Сэм, как какая-то женщина могла тебя отпустить? Почему ты развелся?
— Мы поженились слишком молодыми, сразу после колледжа. У меня не
хватило ума понять, что скульптура денег не приносит, если только не
попадешь в струю... а к тому времени, когда у меня наконец появился агент и
работы стали продаваться, она уже потеряла терпение. Я ее ни в чем не виню.
А ты, Ханни, милая — нет, никак не привыкну к этому имени, — детка моя,
ты почему избавилась от мужа?
— Я выяснила, что он просто дерьмо. Первостатейное дерьмо, прошу
заметить. Наверное, нельзя упрекать человека за его характер, надо винить
себя за выбор. Но не будем о нем, потому что, если бы мы все еще были
женаты, я бы здесь не оказалась. А мысль о том, что я могла бы оказаться в
этот день в другом месте, она... невозможна... совершенно исключается! Ой,
Сэм, а если бы я не купила этот флакон? — спросила Билли, вдруг
ужаснувшись, как много зависело от этой случайной покупки.
— Не волнуйся, я бы нашел способ с тобой заговорить, раз уж увидел, как
ты сидишь там совсем одна. Флакон был просто хорошим предлогом.
— Так это не китайский аптечный пузырек, Сэм?
— Почему бы и нет? Но если тебе действительно хочется это знать, лучше
спросить у специалиста. Я не имею об этом ни малейшего представления.
Билли вернулась в
Риц
рано утром в понедельник, оставив Сэма в мастерской
за работой — он вставал на рассвете. На столе в гостиной она обнаружила кучу
приглашений и сообщений о телефонных звонках. Просмотрев, она швырнула их
обратно на стол и в задумчивости присела на кушетку. Все эти листочки бумаги
напоминали о той жизни, которую она не могла бы вести, оставаясь с Сэмом. Он
думал, что она пошла в Национальную библиотеку, и она обещала вернуться с
халатом и всем необходимым к четырем часам — в это время он всегда
заканчивал работу.
Она взяла со стола путеводитель по Парижу, который держала под рукой, чтобы
выбирать, какие музеи ей посетить. Правда, на это у нее пока не хватало
времени. На одной из первых страниц она обнаружила нужную карту. Билли
отметила красными крестиками площадь Вогезов, Вандомскую площадь, где
находились
Рид
и улица Вано. Получился вытянутый треугольник, с самой
отдаленной вершиной у площади Вогезов, расположившейся к северу от Сены. Это
была самая восточная часть исторического Парижа, одинаково удаленная как от
Рица
на правом берегу, так и от улицы Вано на левом. Она обвела кружком
Маре, не захватив Новый мост — одно из самых популярных мест во всех
туристских маршрутах. Множество знакомых с наступлением весны обязательно
будут прогуливаться там. Господи, как бы она хотела, чтобы посещение Парижа
по весне не считалось хорошим тоном в определенных кругах.
Интересно, известно ли всем, думала про себя Билли, что в моду вошло жить в
старом квартале Маре, там, где раньше жили только короли? Слава Маре как
квартала резиденций достигла пика в XVII веке, но во времена Людовика XVI
аристократия стала селиться к западу от этого места. После Французской
революции Маре почти на два века был забыт. И, конечно, как назло, когда она
нашла мужчину, который любил ее ради нее самой, оказалось, что он живет
именно в самом центре этого вновь входящего в моду квартала, где можно найти
старую квартиру и отремонтировать ее.
Правда, интерес к Маре только возник, и нельзя сказать, чтобы мастерская
Сэма находилась рядом с Домом Диора, кроме того, он говорил, что у него под
боком вполне достаточно кафе и бистро, где можно проводить время после
долгого рабочего дня, — он не любил покидать квартал в основном потому,
что добираться из Маре в другую часть города автобусом или метро было
довольно трудно, а на такси — практически невозможно. Сегодня утром таксист
вез ее от улицы Риволи до
Рица
минут сорок пять.
Уилхелмина Ханненуэлл Уинтроп, думай, велела она себе. Ложь втянула тебя в
двойную жизнь, и теперь придется к ней приспосабливаться. Если бы только у
нее не кружилась так бездумно голова, если бы она не пребывала в такой
эйфории, не была бы поглощена сексуальным возбуждением, когда не заботишься
о последствиях. Но надо перестать думать о Сэме, о его дорогих, упругих
губах, медленной, завораживающей музыке его голоса, о неотразимых ямочках на
щеках, — перестать немедленно, сию же секунду, и попытаться решить, что
делать дальше.
Женщина, которую Сэм повстречал два дня назад, была такой, какой ее не видел
ни один мужчина со времен знакомства с Эллисом Айкхорном, но тогда она была
двадцатилетней секретаршей. Сэм же увидел женщину, которая была просто
человеческим существом. Такой ее знали семнадцать лет назад и помнили теперь
лишь Джессика и Долли... и, если быть до конца честной, Спайдер Эллиот,
который никогда не придавал значения тому, что она Билли Айкхорн, которая
могла бы купить даже
Рид
, если бы его владелец, самый богатый человек в
мире, султан Брунея, решил бы его продать.
Билли Айкхорн, жизнь, которую она вела, и весь мир, который
олицетворяла, — для Сэма Джеймисона всего этого не должно существовать.
Узнай он, кто она, он, должно быть, не нашелся бы что сказать и уж, конечно,
не подумал бы вступать с нею в связь.
Вступить в связь. Вот что произошло — они вступили в интимную связь.
Полюбили друг друга? Полюбили любовь? Влюбились в неумирающую легенду о
Париже в апреле? Она не могла точно определить, она боялась стать еще более
импульсивной, чем сейчас, — она и так провела, пожалуй, самые
импульсивные сорок восемь часов своей импульсивной жизни, — но ничто на
свете не могло заставить ее отказаться провести с ним сегодняшнюю ночь, и
завтрашнюю, и послезавтрашнюю, и пока что этого достаточно. В Сэме
Джеймисоне ее интересовало абсолютно все. И дело тут не только в сексе.
После развода она сделала несколько осторожных попыток найти в этом
удовлетворение, но секс не помог ей изжить, страх стать целью, мишенью. Секс
не мог удержать ее рядом с мужчиной, в котором она чувствовала чужака. Но,
Уилхелмина Уинтроп, если вы не прекратите думать о предстоящей ночи с Сэмом,
то не сможете необходимым образом распланировать свою жизнь.
Раздался тихий стук в дверь, и Билли тотчас вскочила. Почти сразу дверь
распахнулась, и вошла администраторша,
...Закладка в соц.сетях
