Жанр: Любовные романы
Клодина в Париже
...;— Ну а потом... она по-
прежнему такая же нежная, ласковая Люс, слишком ласковая, обвивает руками
мою шею, меня овевает её аромат, слишком доверчивая Люс, она мне обо всём
рассказала... друг мой Марсель, она живёт в Париже с неким пожилым
господином, она его любовница.
— Фу! — восклицает он с искренним возмущением. — Какую,
должно быть, боль это вам причинило!
— Не такую, как я предполагала. Но всё же, однако...
— Бедная моя Клодиночка! — повторяет он, бросив перчатки на мою
постель. — Я так вас понимаю...
Исполненный нежных братских чувств, он обнимает меня за плечи, а другой,
свободной рукой прижимает мою голову к своей груди. Выглядим мы трогательно
или смешно? Эта мысль пришла мне гораздо позднее. Он так же, как Люс,
обвивает рукой мою шею. От него исходит такой же приятный аромат, как от
неё, но более тонкий, изысканный, и я близко вижу белокурые ресницы,
затеняющие его глаза... Неужели сейчас нервное напряжение всей этой недели
разрешится у меня рыданиями? Нет, он станет утирать мои слёзы, промочившие
его великолепного покроя пиджак, с боязливой тревогой. Стоп, Клодина!
Прикуси как следует язычок, это лучшее средство сдержать подступающие
слёзы...
— Милый мой Марсель, вы такой ласковый. Я вас увидела, и мне сразу
полегчало.
— Молчите, я так хорошо вас понимаю! Боже мой! Если бы Шарли поступил
со мной так...
Эта эгоистичная тревога заставляет порозоветь его щёки, он вытирает платком
виски. Его слова кажутся мне такими смешными, что я начинаю хохотать.
— Да, у вас нервы на пределе. Хотите, выйдем прогуляться? Прошёл дождь,
жара несколько спала.
— О да, выйдем, я немного успокоюсь.
— Но скажите мне ещё... Она была настойчивой... умоляющей?
Он совершенно не понимает, что, будь это истинное горе, его напористость
была бы слишком жестокой, чего же он добивается? Какого-то острого ощущения.
— Да, настойчивой. Я убежала, чтобы не видеть её, не видеть
расстёгнутую на белоснежной груди блузку, не видеть, как она вся в слезах
кричит, перегнувшись через перила лестницы, чтобы я вернулась...
Мой
племянник
бледнеет, дыхание его становится учащённым. Видимо, ранняя
жара в Париже плохо действует на нервы.
Я на минуту оставляю его одного и возвращаюсь уже в своей любимой шляпке-
канотье. Прижавшись лбом к стеклу, Марсель невидящим взглядом смотрит во
двор.
— Куда мы пойдём?
— Куда хотите, Клодина, куда-нибудь... Выпьем холодного чая с лимоном,
это нас немного подбодрит. Так значит... Вы её больше не увидите?
— Никогда, — твёрдо говорю я.
В ответ раздаётся глубокий вздох моего приятеля. Ему хотелось бы, вероятно,
чтобы ревность была не такой непримиримой, хотелось бы продолжения
интересных рассказов.
— Надо предупредить папу, что мы уходим, Марсель. Пойдёмте со мной.
Папа со счастливым видом меряет крупными шагами комнату, что-то диктуя
господину Мариа. Тот поднимает голову, смотрит на меня, смотрит на моего
племянника
и мрачнеет. Мой благородный отец презирает Марселя с высоты
своей крепкой широкоплечей фигуры, облачённой в приталенный сюртук с
прорванными карманами. Марсель отвечает ему тем же, но всячески старается
выказать свою почтительность.
— Идите, дети мои. Но не гуляйте слишком долго. Берегитесь сквозняков.
Купи мне линованной бумаги, самые большие листы, которые найдёшь, и носки.
— Я принёс три пачки такой бумаги сегодня утром, — тихим голосом
вступает в разговор господин Мариа, не сводя с меня глаз.
— Прекрасно; тем не менее... Никогда не помешает купить ещё.
Мы уходим, и я слышу, как за закрытой дверью папа распевает во весь голос,
словно трубит в охотничий рог:
— Ну и весёлые песни у моего двоюродного дедушки! — замечает
удивлённый Марсель.
— Да. Репертуар у них с Мели довольно богатый; меня всегда удивляло
весь из алых роз, как донышко артишока
. Артишок с алым донышком —
разновидность совсем не известная, во всяком случае в Монтиньи.
Мы спешим скорее покинуть зловонную улицу Жакоб и дурно пахнущую улицу
Бонапарта. На набережных легче дышать, но дыхание мая здесь, увы, напоено
запахом асфальта и креозота!
— Куда же мы пойдём?
— Ещё не знаю. Вы сегодня, Клодина, такая хорошенькая, очень
хорошенькая. В ваших табачных глазах какое-то беспокойство, даже мольба,
чего я никогда прежде не замечал.
— Благодарю вас.
Мне тоже кажется, что я выгляжу совсем неплохо. Это подтверждают окна
магазинов, даже совсем узенькие, проходя мимо которых я вижу только один
свой глаз и краешек щеки. О ветреная Клодина! Как я оплакивала свои длинные
волосы, а вот сегодня утром подрезала их снова на три сантиметра, чтобы
сохранить эту причёску
кудрявого пастушка
, как выражается Дядюшка. И
действительно, никакая другая причёска не смогла бы лучше оттенить мои
удлинённые глаза и заострённый подбородок.
На нас многие обращают внимание, на Марселя так же, как и на меня. При ярком
солнечном свете мне за него немножко неловко на улице: он визгливо смеётся,
всё время оборачивается на зеркала, склоняя набок свой стан, опускает
ресницы, когда мужчины разглядывают его; я далеко не в восторге от этих
ужимок.
— Клодинетта, отправимся на бульвар Османа выпить чашечку холодного
чая. Вы не против, если мы после проспекта Оперы свернём направо на бульвар?
Там гораздо веселее.
— Улицы Парижа никогда меня не веселят. Они все такие скучные, земля
здесь ровная... Скажите, ваш отец уже вернулся в Париж?
— Он не сообщил мне об этом, дорогая. Папа много бывает в свете. К
журналистике побуждает
не только честь, но и сердце
. Знайте, что мой отец
бесконечно любит женщин, и они его тоже, — заявляет Марсель тем
подчёркнуто язвительным тоном, каким он всегда говорит о кузене
Дядюшке. — Вас это удивляет?
— Нет, меня это не удивляет. Один из двоих — для вашей семьи это не так
уж много.
— До чего вы умеете быть любезной, когда вас задевают, Клодина.
— Мой миленький Марсель, откровенно говоря, какое мне до этого должно
быть дело?
Надо же показать, что я умею неплохо лгать, и скрыть от него, какое чувство
раздражения и неловкости вызвали у меня его последние фразы. Я раздумываю о
том, что должна лишить кузена Дядюшку своего доверия, я не собираюсь
поверять свои секреты кому-то, кто тут же забудет о них у
этих
женщин. К
тому же это отвратительно! Я словно слышу, как Дядюшка разговаривает с
этими
женщинами тем же приглушённым голосом искусителя, каким говорил мне
всякие дружеские любезности. Когда
его
женщины грустят, он, может быть,
точно так же обнимает их за плечи, чтобы приласкать, как меня всего каких-
нибудь три недели назад? Чёрт его побери!
Невольное бешенство, охватившее Клодину, нашло выход в том, что она толкнула
локтем в бок толстую даму, перегородившую ей дорогу.
— Что с вами, Клодина?
— Катитесь вы!
— Ну и характер!.. Простите, Клодина, я совсем забыл, что вы пережили
такое горе. Я знаю, о чём вы думаете...
Его мысли по-прежнему занимает только Люс. Его ошибка немного ободряет меня,
возвращает хорошее настроение, словно ветренице, которую расстроил любовник
и утешает муж.
Погружённые в свои невысказанные мысли, мы наконец подходим к театру
Водевиль
. И вдруг некий голос... который я услышала прежде, чем он
заговорил... тихо произносит за моей спиной:
— Добрый день, примерные детки.
Я резко оборачиваюсь с таким суровым видом и меряю его таким суровым
взглядом, что мой кузен Дядюшка разражается смехом. Он стоит рядом с каким-
то господином, в котором я узнаю концертного завсегдатая Можи. Этому Можи,
кругленькому и розовому, очень жарко, он вытирает платком пот,
раскланивается с преувеличенным почтением, в котором чувствуется насмешка,
что отнюдь не помогает мне успокоиться.
Я разглядываю дядюшку Рено, точно вижу его в первый раз. Мне прекрасно
знакомы и этот короткий немного загнутый нос, и серебристо-бобровые усы, но
не изменилось ли выражение его серо-голубых глубоких и усталых глаз? Я и не
знала, что у него такой небольшой рот и такие красные губы. Морщинки на
висках прокладывают маленькие стежки до самых уголков глаз, но мне это вовсе
не кажется уродливым. Ох уж этот чудовищный бабник, он наверняка недавно
ходил к
своим
женщинам! И я в течение целых двух секунд смотрю на него с
таким мстительным видом, что этот кошмарный Можи, качая головой, решается
заявить:
— За такое вот выражение лица я безо всяких объяснений лишал бы
сладкого...
Я бросаю на него убийственный взгляд, но его выпуклые голубые глаза под
дугообразными бровями выражают такую слащавую нежность, такое совершенное
простодушие, что я фыркаю ему прямо в лицо... безо всяких объяснений.
— Ох уж эти пожилые дамы, — заявляет мой отвратительный Дядюшка,
пожимая плечами, — они чуть что готовы смеяться без всякой причины. Я
ничего не отвечаю и не смотрю на него...
— Марсель, что такое с твоей подружкой? Вы что, поссорились?
— Нет, отец, мы с ней лучшие в мире друзья. Но, — добавляет он со
сдержанностью осведомлённого человека, — я полагаю, на этой неделе у
Клодины были всякие неприятности.
— Не стоит слишком расстраиваться, — спешит вмешаться Можи, —
куколкам настроение легко поправить, я знаю одно превосходное местечко, где,
если купишь дюжину, дают тринадцатую штуку да ещё сбрасывают пять процентов
с суммы счёта.
Теперь мой Дядюшка в свою очередь смотрит на меня так, словно видит впервые.
Он властным жестом подзывает к себе Марселя. Когда они отходят в сторонку, я
оказываюсь добычей толстенького Можи, который старается развлечь
меня, — он, правда, не отличается изысканностью манер, но порою весьма
забавен.
— Он здорово красив, этот юнец, тётушкой которого вы себя объявили.
— Я с вами согласна! На улице на него обращают внимание больше, чем на
меня! Но я ничуть не ревную.
— И совершенно правы!
— Не правда ли, у него красивый галстук? Но он скорее подошёл бы
женщине.
— Полно, не станем упрекать его за то, что у него есть что-то
подходящее для женщины, — примирительно говорит Можи.
— Посмотрите на его костюм, видите: ни единой складочки!
Надеюсь, Марсель не станет рассказывать своему отцу о Люс? Не посмеет и
хорошо сделает, если не посмеет! Нет, лицо Дядюшки было бы тогда совсем
другим.
— Клодина, — говорит он, подойдя к нам вместе с сыном, — я
хотел повести вас обоих в ближайшее воскресенье на
Бланшетту
в театр
Антуан
. Но вы дуетесь, что же мне делать? Пойти туда одному?
— Нет, не одному, я пойду.
— И ваша озлобленность тоже?
Он пристально смотрит мне в глаза... и я покоряюсь.
— Нет, я буду любезной. Просто сегодня у меня неприятности.
Он по-прежнему пристально смотрит на меня, пытаясь угадать, в чём дело; я
отворачиваюсь, словно Фаншетта перед блюдцем молока, которое ей хочется
выпить, хотя она и остерегается чего-то.
— На этом я вас покидаю, мои примерные детки. Куда вы направляетесь?
— Выпить холодного чаю, отец.
— Это лучше, чем идти в кафе, — рассеянно бормочет Можи.
— Послушайте, Клодина, — доверительно говорит мне Дядюшка. —
Я нахожу, что Марсель стал гораздо симпатичнее с тех пор, как сделался вашим
другом. Я считаю, что вы на него благотворно влияете, моя девочка. Его
старенький папа очень благодарен вам за это, знаете?
Дядюшка и Можи пожимают мне руку, и мы расходимся в разные стороны.
Благотворно влияю на Марселя? Вот уж что меня совсем не волнует! Я лишена
наставнической жилки. Благотворно влияю на Марселя? До чего же глупы, Бог
мой, эти умные люди!
Мы выпили холодного чаю с лимоном. Но мой
племянник
нашёл, что я слишком
угрюма. Я развлекаю его гораздо меньше, чем Шарли, и я прекрасно понимаю,
что радости, которые я могу ему предложить, несколько иного сорта. Но тут уж
я бессильна.
Вечером, после ужина, я читаю с рассеянным и отсутствующим видом, в то время
как папа курит, напевая протяжные дикие мелодии, а Мели слоняется по
квартире, взвешивая на ладонях свои тяжёлые груди. Кошка, раздувшаяся,
огромная, отказывается от еды, она мурлычет что-то немелодичное, нос у неё
чересчур розовый и уши горячие.
Ложусь я поздно, распахнув окно и закрыв ставни; перед этим, как и каждый
вечер, совершаю тридцать шесть пробежек по комнате, обливаюсь тёплой водой,
долго рассматриваю своё обнажённое тело в высоком зеркале, делаю
гимнастические упражнения. Я чувствую себя какой-то вялой, разбитой... Моя
милая Фаншетта дышит с трудом, она лежит на боку в своей корзинке, по
временам вздрагивая и прислушиваясь к тому, что происходит в её раздутом
животе. Я думаю, это случится совсем скоро.
Ничего не скажешь, совсем скоро! Едва я тушу лампу, как тут же вскакиваю от
отчаянного
Мя-я-я-у!
Я снова зажигаю свет и босиком бегу к своей бедняжке:
дыхание у неё учащённое, горячие лапы требовательно упираются в мою ладонь,
она глядит на меня расширенными восхитительными глазами. Её мурлыканье
прерывистое, неровное. Внезапно тонкие лапки судорожно сжимаются в моей
ладони, и второе
Мя-я-я-у
звучит как сигнал бедствия. Позвать Мели? Но
едва я делаю движение, чтобы подняться, как обезумевшая Фаншетта вскакивает,
охваченная страхом, и пытается бежать. Я вынуждена остаться. Это внушает мне
некоторое отвращение, но я постараюсь не смотреть.
После десятиминутного затишья положение осложняется: яростное фырканье
(
Фррр, фррр
) перемежается с чудовищными воплями (
Мя-я-я-у, мя-я-я-у
). У
Фаншетты глаза на лоб лезут, тело её содрогается в конвульсиях... я
отворачиваюсь. Снова фырканье, какая-то возня в корзинке дают мне понять,
что там новорождённый. Но я слишком хорошо знаю, что моя бедная красотка
никогда не ограничивается одним-единственным экземпляром. Вопли
возобновляются, лапа обезумевшей Фаншетты царапает мою руку, я упорно
отворачиваюсь. После трёх подобных приступов наступает наконец полная
тишина. Фаншетта опросталась. Я в одной рубашке бегу на кухню, чтобы
принести молока, что даёт ей время завершить все свои дела. Я нарочно медлю.
Когда я возвращаюсь, неся блюдечко с молоком, моя измученная красавица уже
протягивает мне навстречу свою мордочку счастливой матери. Полагаю, теперь я
могу взглянуть...
На бело-розовом животе три крохотных котёнка, три улитки, серые в чёрную
полоску, три маленьких чуда сосут и извиваются, как пиявки. Корзинка уже
чистая, не осталось никаких следов: у Фаншетты просто дар разрешаться от
бремени словно по мановению волшебства! Я ещё не осмеливаюсь дотронуться до
малышей, которые вылизаны от кончиков ушей до хвоста и просто сверкают, но
их мамочка слабым надтреснутым голоском приглашает меня полюбоваться
малютками, приласкать их... Завтра придётся выбирать и отдать двоих котят,
чтобы их утопили. Как обычно, роль заплечных дел мастера отведена Мели. В
последующие недели я увижу, как эта удивительная мать Фаншетта позволяет
полосатому комочку ползать по своей морде, вскидывает его лапами в воздух и,
как всегда, наивно удивляется, что двухнедельный сынок не вспрыгивает вслед
за ней на камин или на верхнюю полку с книгами.
Моя короткая ночь была насыщена сновидениями, где причудливое вступало в
спор с чем-то дурацким. С некоторых пор сны мои стали более
продолжительными.
Мели со своей нежной душой и глазами на мокром месте пролила немало слёз,
получив приказ утопить двух котят Фаншетты. Прежде надо было установить их
пол и уже тогда выбирать. Когда они такие маленькие, я в этом совсем не
разбираюсь, да бывало, что и люди половчее меня ошибались, но Мели
определяет безошибочно. Держа по котёнку в руке, она бросает куда положено
уверенный взгляд и объявляет:
— Вот маленький котик. Две другие — кошечки.
Я возвращаю маленького избранника Фаншетте, встревоженно мяукающей у моих
ног.
— Уноси поскорее отсюда двух других, чтобы она ничего не знала.
Однако Фаншетта заметила, что котят не хватает: она умеет считать до трёх.
Но этот прелестный зверёк оказывается довольно посредственной матерью: она
довольно бесцеремонно катает и переворачивает своего котёнка и мордой, и
лапами, чтобы посмотреть, не спрятались ли под ним другие, но потом
смиряется со своей участью. Она вылижет этого котёнка два лишних раза, вот и
всё.
Сколько ещё остаётся дней? Четыре дня до воскресенья. В воскресенье я иду в
театр с Марселем и Дядюшкой. Мне наплевать на театр, но не на Дядюшку. Мой
Дядя, мой Дядюшка... Что это была за идиотская мысль так его прозвать!
Глупая
тетёха
Клодина! Слова
милый Дядюшка
напоминают мне об этом
маленьком чудовище Люс. Ей ничего не стоит назвать своим дядюшкой старого
господина, который... ведь этот, мой, просто муж моей покойной кузины,
которую я никогда не видела. И на добропорядочном французском его надо бы
называть
кузен
.
Рено
звучит лучше, чем
милый Дядя
, это его молодит и
вообще хорошо... Рено!
Как быстро удалось ему укротить мою злость в тот день! И с моей стороны это
было чистое малодушие, а вовсе не любезность. Подчиняться, подчиняться,
такого унижения я никогда прежде не испытывала — я хотела написать
не
наслаждалась этим
. Да, наслаждалась. Думаю, я уступила в силу
извращённости. В Монтиньи я скорее дала бы себя изрубить на куски, чем стала
бы подметать в классе в своё дежурство, когда мне этого не хотелось. Но,
может быть, если бы Мадемуазель смотрела на меня серо-голубыми глазами Рено,
я чаще подчинялась бы, как я подчинилась ему, когда какая-то неведомая
слабость вдруг сковала все мои члены.
Я впервые улыбнулась, вспомнив про Люс. Хороший знак: она становится для
меня далёкой, эта малышка, которая, танцуя на одной ножке, говорила, что
позволит подохнуть своей матери!.. Она сама не понимает, что говорит, это не
её вина. Она просто зверёк с бархатистой шкуркой.
До посещения театра остаётся два дня. За мной зайдёт Марсель. Но не его
присутствие больше всего радует меня: рядом с отцом он похож на бело-розовый
чурбан, чуточку враждебный чурбан. Я предпочитаю видеть их по отдельности,
Рено и его сына.
Моё душевное состояние — а почему бы мне не иметь права на
душевное
состояние
? — довольно неопределённо. Словно у человека, на голову
которому вот-вот должен обрушиться потолок. Я живу в каком-то нервном
напряжении, в ожидании неизбежности его падения. И каждый раз, открываю ли я
дверцу шкафа, или иду по улице и сворачиваю за угол, или слежу, как утром
разбирают почту, а письма мне всё никак не приходят, всякий раз на пороге
своих самых незначительных поступков я внутренне вздрагиваю.
А может быть,
это случится именно сегодня?
Напрасно я всматриваюсь в мордочку своей маленькой улиточки — котёнка будут
звать Улитка, чтобы доставить удовольствие папе и ещё потому, что у него
такие чёткие красивые полоски, — напрасно вглядываюсь я в его слепую
мордочку, расчерченную изящными штрихами, сходящимися к носу, похожую на чёрно-
жёлтые анютины глазки: глаза у него всё равно откроются лишь через девять
дней. А когда я возвращаю своей белянке Фаншетте её очаровательного сыночка,
всячески расхваливая его, она тщательно его вылизывает. Хотя она безумно
любит меня, в глубине души она, верно, находит, что от меня скверно пахнет
душистым мылом.
Событие, важное событие! Я опасалась, что обрушится потолок? Конечно, но
тогда это должно было бы уменьшить мою тревогу. А я по-прежнему
поджимаю
живот
, как говорят у нас. Так вот.
Этим утром, в десять часов, когда я, исполненная терпения, старалась
приучить Улитку сосать другой сосок Фаншетты (он всё время хватает один и
тот же, и, что бы ни говорила Мели, я боюсь, не повредит ли это красоте моей
бесценной), в мою комнату торжественно входит папа. Меня поражает даже не
его торжественный вид, а то, что он вдруг вошёл в мою комнату. Обычно он
заходит ко мне только когда я сказываюсь больной.
— Пойдём-ка со мной на минутку.
Я иду за ним в его книжную берлогу с покорностью любопытной девочки. И вижу
там господина Мариа. Его присутствие тоже кажется мне делом вполне обычным.
Но то, что господин Мариа облачён в десять утра в новый редингот и на руках
его перчатки, — это превосходит всякое разумение!
— Дитя моё, — начинает мой благородный отец, несколько вкрадчиво,
хотя исполненный достоинства, — вот этот славный малый хотел бы
жениться на тебе. Прежде всего я должен тебе сказать, что отношусь к нему
весьма благосклонно.
Навострив уши, я внимательно слушаю, правда, немного обалдев. Когда папа
заканчивает свою фразу, я произношу одно единственное слово — по-дурацки, но
совершенно искренне:
— Чего?
Клянусь вам, я ничего не поняла. Несколько утратив свою торжественность, но
сохраняя всё своё благородство, папа восклицает:
— Разрази меня гром, мне кажется, у меня достаточно чёткая дикция,
чтобы ты всё сразу поняла! Этот славный господинчик Мариа хочет на тебе
жениться, он согласен даже ждать год, если ты считаешь, что слишком молода.
Видишь ли, я с годами запамятовал, сколько тебе точно лет! Я сказал ему, что
тебе, должно быть, четырнадцать с половиной, но он утверждает, что тебе
около восемнадцати лет; он, верно, знает это лучше. Вот так. А если ты не
захочешь взять его в мужья, то будешь просто вздорной девчонкой, тебе никто
не угодит, тысяча чертей!
Вот это здорово! Я бросаю взгляд на господина Мариа, его заросшее бородой
лицо бледнеет, он смотрит на меня глазами покорного животного, хлопая
длинными ресницами. Внезапно, неизвестно почему охваченная каким-то
радостным ликованием, я бросаюсь к нему.
— Как, это правда, господин Мариа? Вы по-настоящему хотите на мне
жениться? Это не шутка?
— Да, не шутка, — тихим голосом простонал он.
— Боже мой! Какой вы милый!
Я беру его за руки и радостно трясу их. Его лицо багровеет, точно закатное
небо сквозь густой кустарник.
— Значит, вы согласны, мадемуазель?
— Я? Вовсе нет!
Ох, деликатности во мне столько же, сколько в ящике динамита! Стоя передо
мной, господин Мариа в изумлении открывает рот, видимо, чувствуя, что сходит
с ума.
Папа считает своим долгом вмешаться.
— Скажи, пожалуйста, долго ты собираешься морочить нам голову? Что это
всё означает? Ты бросаешься ему на шею, а потом отказываешь? Ничего себе
манеры!
— Но, папа, я совсем не хочу выходить замуж за господина Мариа, это
совершенно ясно. Просто я нахожу, что он очень милый, о, до того милый, раз
счёл меня достойной такого... серьёзного внимания, именно за это я его и
поблагодарила. Но замуж за него я выходить не хочу, Бог мой!
Господин Мариа делает еле уловимый умоляющий жест, словно просит о пощаде, и
не произносит ни слова — мне становится не по себе.
— Творец Всевышний, — рычит папа. — Какого чёрта, почему ты
не хочешь выходить за него замуж?
Почему? Я развожу руками, пожимаю плечами. Откуда мне знать, почему? Ну это
всё равно как если бы мне предложили выйти замуж за красавца Раба-стана,
классного надзирателя из Монтиньи. Почему? По одной-единственной причине,
которая существует на свете, — потому что я не люблю его.
Папа, выведенный из себя, обрушивает на стены такой залп ругательств, что я
не стану их повторять. Я дожидаюсь, когда поток иссякнет.
— Ох, папа! Ты хочешь совсем меня расстроить! Для такого несгибаемого
человека этого достаточно.
— Чёрт побери! Расстроить? Конечно же нет. Да потом, ты, в конце
концов, можешь хорошенько подумать, изменить своё решение. Не правда ли, она
может изменить своё решение? Мне даже было бы чертовски удобно, если бы она
изменила решение! Вы всегда были бы под рукой, и мы смогли бы как следует
поработать! Но сегодня ты никак не желаешь согласиться? Тогда убирайся
отсюда, нам надо заняться делом.
Уж господин-то Мариа прекрасно знает, что я не изменю решения. Он роется в
своём большом сафьяновом портфеле, ищет ручку и никак не может найти. Я
подхожу к нему.
— Господин Мариа, вы на меня сердитесь?
— Нет-нет, мадемуазель, не в этом дело...
Голос у него внезапно хрипнет, он не в силах продолжать. Я на цыпочках
выхожу из комнаты, и в гостиной, оставшись одна, принимаюсь танцевать,
...Закладка в соц.сетях
