Жанр: Любовные романы
Клодина в Париже
..., не сочетается с этой
гостиной из взбитых сливок, чистейшего образца 1900 года.
Но моя тётушка Кёр просто очаровательна! Её французский язык настолько
изящен и отточен, что это внушает мне робость, она громко восхищается нашим
непредвиденным переездом — о, что касается непредвиденного, так оно и
есть, — и всё время разглядывает меня. Не помню уж, когда мне
доводилось слышать, чтобы кто-нибудь называл папу по имени. Но обращается
она к брату на
вы
.
— Но, Клод, это дитя — столь очаровательное и к тому же с ярко
выраженной индивидуальностью — явно недостаточно оправилось после болезни,
вы, должно быть, выхаживали бедняжку на свой манер! И почему вам не пришла в
голову мысль позвать меня, вот чего я никак не могу понять. Нет, вы не
меняетесь!..
Папа с трудом переносит обвинения своей сестры, а ведь он редко позволяет
себе взбунтоваться. Должно быть, они с сестрой не часто сходятся во взглядах
и сразу начинают препираться. Я с интересом слушаю.
— Вильгельмина, я выхаживал свою дочь так, как должен был это делать. У
меня забот хватало, и я не мог обо всём подумать.
— И как это вам пришло в голову поселиться на улице Жакоб! Новые
кварталы, друг мой, гораздо здоровее, воздуху больше, дома лучшей постройки,
и ничуть не дороже, я вас не понимаю... Да вот как раз в доме 145-бис, в
десяти шагах отсюда, есть прелестная квартирка, мы всегда могли бы навещать
друг друга, это развлекло бы Клодину, да и вас тоже...
Папа так и подпрыгнул.
— Жить здесь? Мой дражайший друг, вы самая восхитительная женщина на
земле, но даже под угрозой расстрела я не стал бы жить бок о бок с вами!
Вот это да! Ничего себе выдал! На этот раз я смеюсь от всего сердца, и
тётушка Кёр, видимо, поражена, что меня мало трогает этот их спор.
— Милая деточка, разве вы не хотели бы жить в такой вот красивой
светлой квартире, как эта, а не на Левом берегу, в этом тёмном,
подозрительном месте?
— Дорогая тётушка, мне, пожалуй, больше нравится улица Жакоб и тамошняя
квартира, потому что светлые комнаты навевают на меня грусть.
Тётушка вскидывает свои дугообразные, на испанский манер, брови над лёгкой
сеткой морщинок в уголках глаз и, по всей вероятности, относит эти безумные
слова на счёт моего состояния здоровья. И она начинает беседовать с папой о
своей семье.
— Со мной живёт мой внук Марсель, вы знаете, это сын бедной моей Иды
(??). Он изучает философию и примерно одних лет с Клодиной. О нём я вам
ничего не стану говорить, — добавляет она, вся сияя, — для бабушки
это просто сокровище. Вы скоро его увидите: он возвращается к пяти часам, и
я хочу вас с ним познакомить.
Папа с таким проникновенным видом произносит
да, да
, что я сразу понимаю,
что он не имеет ни малейшего представления ни кто такая Ида, ни кто такой
Марсель, и что ему уже осточертела эта вновь обретённая семья! Истинное для
меня наслаждение! Но веселюсь я молча, про себя, и не пытаюсь блеснуть в
разговоре. Папа умирает от желания сбежать домой, удерживает его лишь
рассказ о своём великом труде по моллюсковедению. Наконец хлопает дверь,
слышны лёгкие шаги, и Марсель, о чьём прибытии нам возвещали, входит...
Боже, до чего он красив!
Я протягиваю ему руку, не говоря ни слова, настолько я поглощена созерцанием
этого чуда. Никогда не видела никого очаровательнее. Но ведь это девочка!
Девчонка в брюках! Белокурые довольно длинные волосы зачёсаны на пробор, на
правую сторону, цвет лица совсем как у Люс, голубые, точно у юной
англичанки, глаза и такой же безусый, как я. Он весь розовый, говорит тихо,
чуть склонив голову набок, опустив взгляд... Так бы его и съела! Однако
папа, кажется, совершенно нечувствителен к столь очаровательному созданию, в
котором так мало мужского, в то время как тётушка Кёр просто пожирает внука
глазами.
— Ты что-то поздно возвращаешься, дорогой мой, с тобой ничего не
случилось?
— Нет, бабушка, — сладким голоском отвечает это маленькое чудо,
подняв на неё свои ясные глаза.
Папа, чьи мысли по-прежнему витают где-то за тысячу лье отсюда, небрежно
спрашивает Марселя о его занятиях. А я не отрываясь смотрю на этого
хорошенького сладенького кузена! Но он почти не смотрит на меня, и, не будь
моё восхищение таким бескорыстным, я, пожалуй, почувствовала бы себя немного
задетой. Тётушка Кёр, с радостью убедившись в сильном впечатлении, которое
произвёл на меня её херувимчик, пытается как-то свести нас.
— Знаешь, Марсель, Клодина одного с тобой возраста; вы можете с ней
подружиться. Ведь скоро пасхальные каникулы.
Я с живостью рванулась вперёд в знак согласия, но мальчуган, удивлённый моим
порывом, вскидывает на меня вежливый взгляд и отвечает без особого восторга:
— Я буду очень рад, бабушка, если маде... Клодине это угодно.
Тётушка Кёр уже не замолкает, она так и разливается о разумности своего
драгоценного внука, о его мягкости.
— Мне ни разу не приходилось повышать на него голос.
Она заставляет нас стать спиной друг к другу. Марсель оказывается выше меня
вот на столько! (
Вот на столько
— это три сантиметра, было бы из-за чего
шум поднимать!) Её сокровище соизволил засмеяться, он немножко оживляется.
Поправляет перед зеркалом галстук. Одет он точь-в-точь как картинка с модной
обложки. А что у него за походка, изящная, какая-то скользящая походка! А
эта манера оборачиваться, склоняя талию и выгибая бедро! Нет, слишком уж он
красив! Из этого созерцания меня вывел вопрос тётушки Кёр:
— Клод, надеюсь, вы оба обедаете у меня?
— Нет, чёрт побери! — взрывается папа, помирающий от скуки. —
У меня дома назначена встреча с... одним господином, который снабжает меня
документами, до-ку-мен-та-ми для моего Трактата. Поспешим, малышка,
поспешим!
— Я весьма сожалею, но завтра я дома не обедаю... В этом сезоне я всё
время занята, я приняла приглашение и тех, и этих. Согласны ли вы на
четверг? Само собой, в узком кругу. Клод, вы меня слышите?
— Да я просто ловлю каждое ваше слово, моя дорогая, но я чертовски
опаздываю. До четверга, Вильгельмина. Прощай, мой юный Поль... нет, Жак...
Я тоже неторопливо прощаюсь. Марсель весьма галантно провожает нас до двери
и целует мою перчатку.
Мы в полном молчании возвращаемся по освещённым фонарями улицам. Я ещё не
привыкла в столь поздний час находиться вне дома, и от огней, чёрных фигур
прохожих, от всего этого у меня перехватывает горло какая-то нервная
судорога; меня охватывает нетерпение: скорей бы вернуться домой. Папа,
вздохнув с облегчением оттого, что визит закончен, весело напевает какие-то
песенки времен Империи (разумеется, Первой):
И девять месяцев спустя нежный
наш залог любви...
Мягкий свет, падающий от лампы, и накрытый стол согревают меня и развязывают
язык.
— Мели, я видела свою тётушку. Мели, я видела своего кузена. Ни рыба ни
мясо, волосы падают свободно, зачёсаны на косой пробор, зовут его Марсель.
— Погодь, моя козочка, погодь! Ты меня просто оглушила. Похлебай-ка
супчику. Ну что ж, время пришло, значит, у тебя теперь есть кавалер!
— Вот толстая дурёха! Чёртова кукла, замолчишь ты или нет! Никакой это
не кавалер! И я его совсем не знаю. Ты мне надоела, вот что, пойду в свою
комнату.
Я и правда ухожу; надо же такое придумать! Что нежный голубок вроде Марселя
может быть моим возлюбленным! Если он мне очень нравится и я не делаю из
этого тайны, то именно потому, что в нём, на мой взгляд, так же мало
мужского, как, допустим, в Люс...
Оттого, что я повидала людей, живущих своей привычной жизнью, оттого, что я
разговаривала с кем-то ещё, кроме Мели и Фаншетты, меня чуточку лихорадило,
но это было даже приятно, и я долго не могла уснуть. В моей голове кружились
полночные мысли. Боюсь, что не сумею вести разговоры с любезнейшей тётушкой
Кёр, которая точно сошла с полотна Уинтерхальтера; она, пожалуй, примет меня
за дурочку. Проклятые шестнадцать лет, прожитые в Монтиньи, десять из
которых отданы школе, отнюдь не способствуют развитию природных дарований,
находчивости в разговоре! Из подобной переделки выходят со словарём, вполне
достаточным, чтобы побранить Анаис и обнять Люс. Эта прехорошенькая
девчонка, Марсель, верно, не умеет даже крикнуть
чёрт побери
. Он станет
надо мной насмехаться в четверг, если я вдруг вздумаю зубами обдирать кожу с
бананов. А как быть с платьем для званого обеда? У меня его нет, придётся
надеть платье для школьного вечера из белого муслина с шёлковой косынкой. Он
найдёт этот наряд убогим.
Таким вот образом, заснув этой ночью с разинутым от восхищения ртом перед
этим юнцом, на панталонах которого нет ни единой складочки, просыпаюсь я
утром с огромным желанием надавать ему пощёчин... Но если бы его увидела
Анаис, она могла бы его изнасиловать! Вот забавная картинка: долговязая
Анаис со своим жёлтым лицом, резкими жестами, насилующая малыша Марселя.
Представив себе это, я невольно хохочу, входя в папину нору.
Вот как, папа здесь не один; он беседует с каким-то господином, довольно
молодым господином, и вид у того вполне рассудительный, квадратная бородка.
Кажется, это тот самый
первоклассный
человек, господин Мариа, знаете,
который открыл подземные пещеры в X. Папа познакомился с ним в каком-то
скучнейшем месте, не то в Географическом обществе, не то в Сорбонне, и
горячо заинтересовался этими пещерами, а возможно, предполагаемыми
окаменелостями улиток, которые там можно обнаружить... Кивнув ему на меня,
папа говорит:
Это Клодина
, как сказал бы:
Это Лев XIII, вам, конечно,
известно, что он римский папа
. В ответ на это господин Мариа кланяется с
таким видом, точно великолепно знает, о ком идёт речь. От человека, который,
подобно ему, всё время роется в пещерах, наверняка должно пахнуть улитками.
После завтрака я пытаюсь продемонстрировать свою независимость.
— Папа, я отправляюсь в город.
Но этот номер не проходит так легко, как я надеялась.
— В город? Я полагаю, вместе с Мели?
— Нет, у неё целая куча одежды для починки.
— Как, ты хочешь отправиться в город одна?
Я делаю круглые глаза и говорю с невинным видом:
— Господи, конечно, я пойду одна, а что тут такого?
— А вот такое, что в Париже молодые девушки...
— Ну, пала, будь же последователен. В Монтиньи я бродила по лесам
целыми днями, мне кажется, там гораздо опаснее, чем на парижских тротуарах.
— Тут есть доля правды. Но, как я могу предположить, в Париже
подстерегают опасности несколько иного рода. Почитай-ка газеты!
— Фу, папочка, даже допускать такое предположение значит оскорблять
свою дочь! (Папа, видимо, не понял этот слишком уж тонкий намёк. Вот куда
заводит пренебрежение Мольером, поскольку тот не уделял достаточно внимания
улиткам.) К тому же я никогда не читаю хронику происшествий. Я отправляюсь в
магазины Лувра: на обеде у тётушки Кёр мне надо быть на высоте, а у меня нет
тонких чулок, да и белые туфли слишком поношенные. Лучше дай мне побольше
денег, у меня всего сто шесть су.
Ну что ж, не так уж страшно выйти одной на парижские улицы. Из своей
короткой пешеходной прогулки я вынесла довольно интересные наблюдения: 1)
здесь гораздо теплее, чем в Монтиньи; 2) когда возвращаешься, в носу у тебя
черно; 3) ты привлекаешь внимание, когда долго стоишь одна перед газетным
киоском; 4) в равной мере ты привлекаешь внимание, когда не допускаешь,
чтобы к тебе проявляли неуважение на улице.
Поведаю о происшествии, относящемся к наблюдению номер четыре. Некий
приличного вида господин стал преследовать меня от улицы Святых Отцов.
Первые четверть часа Клодина в душе ликовала. О, быть преследуемой вполне
приличным господином; совсем как на картинках Альбера Гийома! Следующие
четверть часа: шаги господина приближаются, я ускоряю шаг, но он сохраняет
дистанцию. Третьи четверть часа: господин обгоняет меня, с притворно
равнодушным видом ущипнув меня за зад. Прыжок Клодины, она вскидывает свой
зонтик и обрушивает его на голову господина со всей силой, свойственной
френуазке. К огромной радости прохожих, шляпа господина летит в канаву, а
Клодина исчезает, смущённая своим чересчур шумным триумфом.
Тётушка Кёр очень мила. Она прислала мне с любезной запиской золотую цепочку
на шею с маленькими круглыми жемчужинами, вкраплёнными через каждые десять
сантиметров. Фаншетта нашла это украшение очаровательным; она уже расплющила
два звена цепочки и сейчас обрабатывает жемчужины своими крупными зубами,
точно шлифовальный станок.
Готовясь к четверговому обеду, я раздумываю о своём декольте. Правда, оно
совсем, совсем маленькое, но, может, всё же я покажусь слишком худой? Сидя
голышом в своей лоханке, я убеждаюсь, что немного пополнела; но до
нормального вида мне ещё далеко. Мне повезло, что шея оказалась крепкой! Это
спасает дело. Неважно, что под ней две впадинки! Нежась в тёплой воде, я
пересчитываю свои косточки на спине, измеряю, одинаковое ли расстояние от
паха до ступни и от паха до лба, щиплю правую икру, потому что она связана с
левой лопаткой. (При каждом щипке я ощущаю словно бы небольшой укол в
спину.) А до чего же здорово убедиться, что я могу ногой прикоснуться к
затылку! Как говорит эта подлая дылда Анаис:
Должно быть, это чертовски
забавно, когда можешь грызть ногти на ногах!
Господи, до чего мала моя грудь! (В школе мы называли это
сиськи
, а Мели
говорит
титьки
.) Я вспоминаю наши
конкурсы
трёхлетней давности, во время
редких прогулок па четвергам.
На лесной лужайке, близ идущей в ложбине дороги, мы усаживались в кружок —
мы, четыре старшие девочки — и расстёгивали свои блузки. Анаис (вот уж
наглость!) демонстрировала нам кусок лимонной кожи, надувая при этом живот,
и самоуверенно заявляла:
Они здорово выросли с прошлого месяца!
Чёрт тебя
побери! Да это просто ровненькая Сахара! Бело-розовая Люс в грубой казённой
рубашке — на обшлагах которой нет даже фестончиков, таково правило —
обнажала
среднехолмистую равнину
, едва обозначившуюся, и два розовых
маленьких кончика, точно соски Фаншетты. У Мари Белом... грудь совсем как
тыльная сторона моей ладошки. А что же Клодина? Выпуклая грудная клетка, а
грудь точно такая же, как у толстенького мальчугана. Чёрт побери, это в четырнадцать-
то лет... Закончив представление, мы застёгиваем блузки, при этом каждая в
душе убеждена, что у неё они гораздо больше, чем у трёх других.
Белое муслиновое платье, хорошо выглаженное Мели, кажется мне ещё достаточно
красивым, и я надеваю его с удовольствием. Нет больше моих бедных прекрасных
локонов, ласково сбегавших до самой поясницы; но завитки лежат теперь так
забавно, короткие кудряшки доходят до уголков глаз, поэтому я не слишком
тоскую в этот вечер по своей прежней копне волос. Тысяча чертей (как говорит
папа)! Ох, не забыть бы золотую цепочку.
— Мели, папа одевается?
— Да что-то слишком уж возится, никак не кончит. Три пристежных
воротничка испортил. Поди-ка повяжи ему галстук.
— Бегу.
Мой благородный папочка затянут в чёрный, вышедший из моды фрак, но выглядит
всё равно очень представительно.
— Поторопись же, поскорей, пала, уже полвосьмого. Мели, не забудь
покормить Фаншетту. Давай сюда красный суконный плащ, и бежим.
От этой белой гостиной с электрическими грушами лампочек во всех углах у
меня начнётся припадок эпилепсии. Папа придерживается моего мнения, ему
ненавистны эти кремовые тона, столь дорогие сердцу его сестры Вильгельмины,
он говорит об этом без обиняков:
— Можешь мне поверить, не сомневайся, я скорее дал бы себя публично
высечь на площади, но не лёг бы спать среди этих пирожных с кремом.
Но вот является прекрасный Марсель и освещает всё своим присутствием. До
чего же он очарователен! Тоненький, лёгкий в своём смокинге, волосы
белокурые, совсем светлые, а его полупрозрачная кожа в электрическом свете
кажется такой же бархатистой, как лепестки садового вьюнка. Когда он с нами
здоровается, я замечаю, что его светлые голубые глаза с живым вниманием
разглядывают меня.
Вслед за ним выходит совершенно ослепительная тётушка Кёр! В шёлковом жемчужно-
сером платье с чёрными кружевными воланами — это по моде 1867-го или 1900-го
года? Скорее 1867-го, только на этот кринолин мог бы присесть гвардеец
Наполеона III. Седые пышные волосы, расчёсанные на прямой пробор, лежат
очень ровно; а этот взгляд немного блёклых голубых глаз под тяжёлыми
морщинистыми веками, который она, должно быть, внимательно изучала у графини
де Теба, сам по себе производил сильное впечатление. Походка у неё
скользящая, рукава с низкими проймами, и она держится с такой... учтивостью.
Слово
учтивость
так же ей к лицу, как и прямой пробор в волосах.
Кроме нас, никаких других приглашённых. Но, чёрт побери, у тётушки Кёр
специально одеваются к обеду! В Монтиньи я обычно обедала в школьном
переднике, а папиному облачению даже трудно было подобрать название —
широкий плащ, сюртук, пальто, некое незаконное порождение всего
этого, — он обычно надевал его с самого утра, чтобы пасти своих улиток.
Если носить декольтированное платье в тесном семейном кругу, что же мне
тогда надевать на званые обеды? Разве что сорочку на бретельках из розовых
лент?
(Клодина, старушка моя, кончай все эти отступления! Постарайся за столом
есть поаккуратнее, держаться прилично и, если тебе поднесут блюдо, которое
ты не любишь, не говорить:
Уберите поскорее, меня от него воротит!
)
Я, само собой, сижу рядом с Марселем. Вот проклятие! Столовая тоже вся
белая! Белая и жёлтая, но это почти одно и то же. А от хрусталя, цветов,
электрического света стоит такой гул на столе, что кажется, ты и впрямь это
слышишь. И в самом деле, это сверкание огней действует на меня точно
оглушительный шум.
Под нежным взглядом тётушки Кёр Марсель строит из себя светскую барышню, он
спрашивает, весело ли мне в Париже. Свирепое
нет
— вот что он слышит в
ответ поначалу. Но вскоре я несколько смягчаюсь, потому что ем тарталетку с
трюфелями, которая, по-моему, способна утешить даже свежеиспечённую вдову, и
снисхожу до объяснений:
— Понимаете, надеюсь, когда-нибудь мне будет здесь весело, но я до сих
пор страдаю оттого, что вокруг нет листьев, деревьев, никак не могу к этому
привыкнуть. На четвёртом этаже в Париже не так уж много зелёной поросли.
— Зелёной... чего?
— Поросли, так говорят у нас в Френуа, — добавляю я с некоторой
гордостью.
— А-а! Это слово употребляют в Монтиньи? Оригинально!
Зелёная
поросль
, — повторяет он, насмешливо раскатывая букву
р
.
— Я запрещаю вам насмехаться надо мной! Вы что, думаете, ваше парижское
р
звучит изящнее, когда его раскатывают где-то в самой глубине глотки,
словно горло полощут!
— Фи, как некрасиво! Ваши подружки похожи на вас?
— Нет у меня никаких подружек. Не слишком-то я люблю подружек. Правда,
у Люс кожа нежна как мусс, но этого ещё недостаточно.
—
У Люс кожа нежна как мусс...
Забавная манера оценивать людей!
— Чего тут забавного? В категории нравственной Люс не существует. Я
рассматриваю её лишь в категории физиологической и добавлю ещё раз, что у
неё зелёные глаза и нежная кожа.
— Вы очень любили друг друга?
Красивое порочное личико! Чего не скажешь ради того, чтобы увидеть, как
засверкают эти глаза? Слушай же, подлый мальчишка!
— Нет, я её почти совсем не любила. Она — да, любила, она горько
плакала, когда я уезжала.
— А кого же вы ей предпочли?
Мой спокойный тон придал Марселю смелости, он, верно, принимает меня за
дурочку и охотно задал бы мне более определённые вопросы; но тут взрослые на
минутку умолкают, пока слуга с лицом кюре меняет тарелки, и мы тоже
замолкаем, чувствуя себя уже немного сообщниками.
Тётушка Кёр переводит свой утомлённый синий взгляд с Марселя на меня.
— Клод, — обращается она к папе, — посмотрите, как эти дети
выигрывают на фоне друг друга. Матовый цвет лица вашей дочери, её волосы с
медным отливом, её тёмные глаза, все эти внешние признаки брюнетки у
девочки, которая вовсе не является брюнеткой, ещё больше подчёркивают
белокурость моего херувимчика, вы согласны?
— Да, — с глубокой убеждённостью отвечает папа, — он гораздо больше девица, чем она.
Херувимчик и я опускаем глаза, как пристало детям, которых одновременно
распирает от гордости и от желания фыркнуть. Обед продолжается без
дальнейших доверительных признаний. Впрочем, восхитительное мандариновое
мороженое поглощает всё моё внимание.
Об руку с Марселем я возвращаюсь в гостиную. Никто теперь не знает, чем
заняться дальше. Тёте Кёр, по-видимому, надо поговорить с папой о чём-то
серьёзном, и нас удаляют из гостиной.
— Марсель, душенька, покажи Клодине нашу квартиру. Будь милым,
постарайся, чтобы она чувствовала себя здесь как дома.
— Пойдёмте, — говорит мне
душенька
, — я покажу вам свою
комнату.
Я так и думала, она тоже белая! Белая и зелёная, тоненькие стебли тростника
на белом фоне. В конце концов такая белизна вызывает у меня постыдное
желание опрокинуть на всё это чернильницу, целую кучу чернильниц, испачкать
углём стены, измазать все эти росписи клеем, кровью от порезанного пальца...
Господи, какой испорченной девчонкой я становлюсь в белых покоях!
Я подхожу прямо к камину, где замечаю фотографию в рамочке. Марсель спешит
щёлкнуть выключателем, чтобы над нами загорелась электрическая лампочка.
— Это мой лучший друг... Шарли, он мне как брат. Не правда ли, хорош?
Даже слишком хорош: тёмные глаза с загнутыми ресницами, над нежным ртом
тоненькая ниточка чёрных усиков, косой пробор, такой же, как у Марселя.
— Я верю вам, что он и правда красив! Почти так же красив, как вы, — искренне отзываюсь я.
— О, гораздо красивее! — пылко восклицает Марсель. —
Фотография не в силах передать белизну его кожи, его чёрные волосы. А какая
прелестная душа...
И пошёл, и пошёл! Эта хорошенькая статуэтка саксонского фарфора наконец-то
оживает. Я не дрогнув выслушиваю панегирик блистательному Шарли, и когда
Марсель, несколько сконфуженный, наконец спохватывается, я с убеждённым
видом, как нечто само собой разумеющееся, говорю ему:
— Я понимаю. Вы его Люс.
Он отшатывается от меня, и в ярком электрическом свете я вижу, как делаются
жёстче его прекрасные черты и еле уловимо блёкнут краски слишком
чувствительной кожи лица.
— Его Люс? Что вы хотите этим сказать, Клодина? С большой
самоуверенностью, подогретой двумя бокалами шампанского, я пожимаю плечами.
— Ну да, его Люс, его душенька, его милочка, что же ещё! Достаточно на
вас взглянуть, разве вы похожи на мужчину? Поэтому-то я и нашла вас таким
красивым!
И поскольку он смотрит теперь на меня, не двигаясь, холодным взглядом, я
добавляю, улыбаясь ему прямо в лицо:
— Марсель, я и сейчас нахожу вас всё таким же красивым, поверьте мне.
Разве похоже, что я желала бы доставить вам неприятности? Хоть я вас и
поддразниваю, но я совсем не злая и на многие вещи умею смотреть спокойно и
молча — и слушать так же. Я никогда не буду миленькой кузиной, за которой
несчастный кузен считает себя обязанным ухаживать, как это изображается в
романах. Подумайте-ка, — смеясь добавляю я, — ведь вы внук моей
тёти, мой племянник, как принято считать в Бретани; Марсель, ведь это был бы
настоящий инцест.
Мой
племянник
вторит моему смеху, но смеяться ему явно не слишком-то
хочется.
— Дорогая моя Клодина, я и в самом деле думаю, что вы совсем не похожи
на миленьких кузин из прекрасных романов. Но боюсь, что вы привезли из
Монтиньи привычку к шуткам несколько... рискованным. Если бы кто-нибудь
услышал этот наш разговор — бабушка, например... или ваш отец...
— Я только хотела отплатить вам той же монетой, — очень мягко
говорю я. — Я полагала, что неудобно привлекать внимание родных к
нашему разговору, когда вы с такой настойчивостью расспрашивали меня о Люс.
— От их внимания вы пострадали бы больше, чем я!
— Вы так думаете? Полагаю, что нет: все эти маленькие забавы, когда
речь идёт о девочках, называют
играми пансионерок
, но если дело касается
семнадцатилетних мальчиков, то это считается чуть ли не болезнью...
Он резко взмахивает рукой.
— Вы слишком много читаете! У молодых девушек слишком развито
воображени
...Закладка в соц.сетях
