Жанр: Любовные романы
Ветер и море
...ядок, то запомните: я люблю,
чтобы черный кофе уже ждал меня, когда я просыпаюсь. Я люблю, чтобы бисквиты
мне подавали горячими, а порридж без пенки. Каюту необходимо тщательно
отмывать раз в неделю и раз в неделю стирать мое белье. Через день я
принимаю горячую ванну... вы можете использовать эту воду для себя, когда я
закончу. Впредь вы будете вставать на полчаса раньше меня. Надеюсь, вы
хорошо выспались, потому что если я когда-нибудь снова застану вас в своей
постели, я вас выпорю. Все понятно?
— Понятно.
— Это займет ваше утро и удержит вас от глупостей. Вторую половину дня
вы будете проводить с доктором Рутгером в лазарете. Отсутствие у вас
брезгливости может там очень пригодиться. Обедать вы будете здесь в
одиночестве, пока я не удостоверюсь, что вы умеете себя вести. Тогда вы
сможете вместе с Малышом Дики и остальными мальчиками питаться в кают-
компании тем, что не доели офицеры. Любое накопление, утаивание еды или
драка с другими мальчиками категорически запрещаются. Любая ложь,
жульничество или воровство заслуживают порки. Все понятно?
— Понятно, — вкрадчиво ответила Кортни, — что вы можете отправляться ко
всем чертям.
— Сквернословию тоже будет положен конец. — Обернувшись, Баллантайн
сверкнул на нее серыми глазами. — Еще раз выругаетесь в моем присутствии — и
заработаете удар саблей плашмя по мягкому месту.
— Вы не посмеете, трусливый Янки! — Кортни прищурилась и уперла руки в
бедра.
Баллантайн провел бессонную ночь под открытым небом, мысленно перебирая все
причины, какие только мог придумать, для того чтобы отправить девушку снова
в трюм, и вслух проклинал каждый довод, не позволявший ему это сделать.
— Последний раз предупреждаю... — Сейчас его терпение было на исходе, и
он сделал глубокий вдох.
Глаза Кортни с откровенным вызовом смотрели на него, а память услужливо
подсказывала отборные ирландские ругательства, однако Баллантайн вовсе не
желал их выслушивать. На крючке с внутренней стороны дверцы шкафа висели
ножны, и он в два шага оказался возле них. Со свистом вытащив из ножен
клинок, он рассек воздух, прежде чем сердце Кортни успело сделать еще один
удар. С громким шлепком блестящая сталь опустилась на нежные ягодицы, и
Кортни с громким визгом отскочила в сторону.
— Негодяй! Самодовольный, трусливый... — Она задохнулась, когда второй
такой же болезненный удар оставил свою отметину; воздух вырвался из ее
легких, и она яростно начала растирать ладонью больное место.
В том, как Баллантайн выставил вперед подбородок, не было ничего, кроме
мрачного обещания. Он все еще был обнажен до пояса, его смуглая кожа резко
контрастировала с испачканными белыми бриджами, и всем своим обликом он
походил на рассвирепевшего военачальника: глаза горят, а сабля наготове.
— Проклятый негодяй! — крикнула Кортни. — Проклятый, презренный
американский него...
Сабля еще дважды блеснула в воздухе, и дважды тело Кортни вздрогнуло. Левое
бедро нестерпимо болело, и Кортни тщетно искала путь к спасению, но
Баллантайн загнал ее в угол, а там невозможно было увернуться, некуда было
спрятаться от холодной решимости в его глазах. Кортни чуть не расплакалась,
но заставила себя проглотить кислый комок в горле: слезы — оружие женщин, и
она не желала им пользоваться.
— Что, Янки, после этого вы чувствуете себя большим и сильным? — тихо
спросила она. — Сначала кулаки, теперь сабля. Вам доставляет удовольствие
бить беззащитных женщин?
— Ваше время истекает, — предупредил он, пропустив оскорбление мимо
ушей. — И страдает ваш зад. Сомневаюсь, что Дункан Фарроу посчитал бы это
разумной демонстрацией ума своей дочери.
— Не смейте произносить его имя, Янки! — В глубине глаз цвета морской
воды вспыхнул яростный огонь.
— Лейтенант Баллантайн, — поправил он, угрожающе подняв саблю.
— Скажите мне кое-что, лейтенант Янки. — У Кортни задрожал подбородок,
а в уголках глаз все же выступили слезы. — После долгого, трудного дня
избиения женщин и порки раненых мужчин вы сможете спать спокойно?
Сабля блеснула в руке Адриана, гнев не исчез с его лица, и взгляд остался
холодным и безжалостным, но в глазах промелькнула тень — тень, которую
скрыли от Кортни ее слезы.
— Неужели вас ничто не трогает, Янки? — дрожащими губами прошептала
она. — Неужели ваша совесть никогда вас не беспокоит?
— Она беспокоит меня настолько же, насколько ваша беспокоит вас.
— Я никогда не приказывала пороть смертельно раненного человека, чтобы
он умер под плетью, — медленно покачала головой Кортни. — Храброго человека,
чье единственное преступление в том, что он хотел умереть с честью. Скажите
мне, Янки, вы могли бы лежать, как свинья, в собственном дерьме и не
пытаться что-то сделать для того, чтобы освободить себя и своих людей? Вы
можете сейчас спрятаться за ваши великолепные золотые галуны и вашу
надменность и вынести приговор кому угодно, только не самому себе?
— Это дело мне отвратительно, — тихо ответил Баллантайн. — Очень многое
на борту этого корабля вызывает у меня возмущение.
— И тем не менее вы это терпите? До чего же вы храбры, лейтенант!
— Это военный корабль, мисс Фарроу, а мы на войне. — Адриан покраснел и
опустил саблю. — Существуют правила и приказы, которым я обязан подчиняться
независимо от того, согласен я с ними или нет. В море капитан обладает
абсолютной властью, и, уверен, вы это знаете лучше других. Иногда это
мучает, иногда вызывает раздражение, но если кто-то из нас восстанет против
командной системы, нас погубит хаос. Флот не место для личных амбиций. Ни
один из нас не выживет без поддержки сотни остальных.
— Сигрем вообще не выживет, — грустно произнесла Кортни, опустив
хрупкие плечи.
— Для Сигрема борьба окончена. Он знал об этом уже в тот момент, когда
решил вырваться из трюма. Борьба окончена и для вашего отца, и для вашего
дяди, для Гаррета Шо... для всех ваших людей. Когда вы это поймете?
— Когда не останется никого, с кем надо бороться, — тихо ответила она.
— Когда не останется ни одного человека, заслуживающего ненависти, когда им
негде будет спастись. Когда вы поймете это, Янки?
Баллантайн целую минуту смотрел на нее, а потом, покачав головой, вернулся к
шкафу, убрал саблю в ножны и взял чистую рубашку из аккуратно сложенной
стопки. Он не знал, верит ли сама Кортни тому, что сказала, но надеялся, что
нет. Если все, ради чего она жила, — это ненависть и месть, тогда у нее нет
ни будущего, ни надежды, ни счастья.
— У вас есть час до завтрака, — коротко бросил Баллантайн. — В восемь
дадут сигнал
свистать всех наверх
. Вы встанете вместе с другими
мальчиками, а так как и Мэтью, и я будем заняты своими делами, советую вам
стоять рядом с Дики, и делать то, что делает он.
— Советуете? Вы не хотите сказать
приказываю
?
— Мадам, — Баллантайн взглянул на Кортни, — бели вы хотите себя
погубить, это ваше дело. Если вы хотите разделить наказание с Сигремом и его
другом или испытываете непреодолимое желание провести время в обществе
капитана Дженнингса — это тоже ваше исключительное право. Но, честно говоря,
в данный момент вы не самая большая моя забота.
Быстро сбросив грязные бриджи, Адриан пристегнул к подвязкам длинные белые
носки, надел чистые темно-синие брюки и сунул ноги в высокие блестящие
черные сапоги. Нетерпеливо провозившись с каждой из десяти маленьких
перламутровых пуговиц белого льняного жилета, он надел двубортный темно-
синий китель со стоячим белым воротником и обшлагами, обильно расшитыми
золотом, и застегнул на узкой талии ремень с саблей. Взяв с полки свою
фуражку, он запер ящик, где хранились бритвенные принадлежности, и
задержался у письменного стола, чтобы аккуратно сложить толстый журнал и
карту.
— Если вы решите, что хотите жить, Малыш Дики будет здесь ровно в
десять сорок пять. Не заставляйте его ждать. — Баллантайн направился к
двери, и в его глазах снова появилось жесткое, непреклонное выражение.
На мостике
Орла
лейтенант Адриан Баллантайн стоял немного впереди и слева
от второго лейтенанта, Отиса Фолуорта. Сержантом Раунтри и третьим
лейтенантом, Лесом Лофтусом, заканчивался передний ряд офицеров, а позади
них стояли две шеренги гардемаринов с устремленными вперед взглядами,
напряженно расправленными плечами и крепко сжатыми губами. Все они были в
форменной одежде, их отполированные сабли блестели, а белые накрахмаленные
воротники и золотая отделка сверкали на ярком солнце. Ниже, по обе стороны
главной палубы, стояли шеренги военных моряков в отглаженных синих с белым
формах, простых матросов в тельняшках и черных кожаных шляпах и подсобных
рабочих в чистых рубашках и парусиновых штанах. Все стояли на жаре не
шевелясь, и напряженная тишина не нарушалась ничем, кроме тихого
поскрипывания мачт и снастей наверху.
Паруса
Орла
были спущены, и судно спокойно покачивалось на воде. На
верхушке бизань-мачты развевался по ветру звездно-полосатый флаг, а на
главной мачте длинный узкий вымпел капитана Уилларда Лича Дженнингса
сражался за право не запутаться в провисшей оснастке.
Кортни попыталась хоть что-то разглядеть из-под полей своей черной шляпы. К
ее удивлению, цвета Дженнингса были такими же, как у ее отца, — черным и
красным, хотя у Дункана Фарроу красный лев на черном поле выглядел более
внушительно, чем узкие черные полосы на красном фоне у Дженнингса. А что
касается звездно-полосатого флага, то он в отличие от ярко-зеленого с белым
вымпела всех Фарроу вызывал у Кортни только презрение. Она никогда не была в
Ирландии, но рассказы отца оживили в ее воображении славных воинственных
предков, красоту тумана, поднимающегося над рекой Шеннон, и мускусный запах
торфа, потрескивающего в очаге. Дункан Фарроу, возможно, был изгнан из
страны, которую любил, но он сделал ее реальной для Кортни и, подобно диким
гусям из ирландской легенды, был убежден, что даже если умрет на чужом поле
битвы, его сердце вернется под незабываемые небеса любимой родины.
Мечты
, — подумала Кортни и, опустив взгляд с мачты к мостику, остановила
его на высоком светловолосом офицере, чьи горящие глаза смотрели прямо на
нее. Кортни почувствовала, как по спине ее пробежала дрожь, и у нее возникло
ощущение, будто она поднялась над заполненной людьми палубой и с бесстыдным
восхищением рассматривает поразительно красивые черты. На фоне пронзительной
синевы неба, в жестком белом воротничке, упирающемся в решительный загорелый
подбородок, лейтенант был таким неотразимым, что у любой женщины перехватило
бы дыхание. Непрошеные воспоминания о твердых как дуб мускулах и огромной
силе вызвали на щеках Кортни яркий румянец, разбив вдребезги окружавшую ее
реальность. А в реальности все ожидали приведения в исполнение приговора
Сигрему и Нильсону, Баллантайн был непосредственно ответствен за это, а
потому вызывал у нее презрение.
Контакт между ними нарушил резкий свисток боцманской дудки, и оба
повернулись к корме. Появившийся капитан Дженнингс с важным видом приподнял
фуражку с кокардой перед рядом отдающих ему честь офицеров.
Кортни Фарроу незаметно поднялась на цыпочки, чтобы увидеть человека,
направлявшегося к мостику. Это лицо не стерлось из ее памяти за недели,
прошедшие после сражения на Змеином острове, а ее ненависть, пожалуй, только
удвоилась. Ей сказали, что человек, которого он приказал выпотрошить на
берегу, умер от инфекции в трюме; людей ее отца морили голодом, чтобы
заставить подчиниться; у многих была лихорадка, и большинство из них не
перенесет долгого перехода до Норфолка. И сейчас Кортни почти черными от
ненависти глазами следила за капитаном, поднимающимся на мостик.
Она смотрела на покрытое пятнами, в красных прожилках лицо человека, с
высокомерным видом оглядывавшего корабельную палубу, и мечтала о заточенной
сабле, рассекающей надвое разжиревшее тело. Наблюдая, как шевелятся толстые
губы, когда он обменивался коротким приветствием со своими офицерами, Кортни
представляла себе вместо его слов фонтан ярко-красной крови.
Малыш Дики, на голову ниже Кортни и тонкий как тростинка, взглянул на нее
большими темными, полными тревоги глазами. Он легонько украдкой дернул ее за
рукав, чтобы привлечь внимание, а затем сделал это более настойчиво, поняв,
что она не заметила его предупреждения.
Недовольно поморщившись, Кортни взглянула на глухого мальчика, смотревшего
на нее умоляющим взглядом. Остальные восемь мальчиков в их группе молча
стояли, наклонив головы, потупив взгляды и не осмеливаясь привлечь к себе
внимание кого-либо из тех, кто был на корме. Подсобные рабочие, как и
матросы, тоже благоразумно отвели взгляды, и Кортни догадалась, что от нее
ожидают того же. Бросив Дики быструю благодарную улыбку, она с неохотой
покорно склонила голову — слишком быстро, чтобы заметить, как с
противоположного конца палубы на нее смотрит еще одна пара сердитых глаз.
Миранда Гоулд стояла в тени у главной мачты, и внезапно выражение скуки на
ее лице превратилось в злобную усмешку. Это правда! Это она! Кортни Фарроу,
живая, переодетая в мальчика-слугу! Выпуклости, которыми могла похвастаться
девчонка, спрятаны под мешковатыми брюками и просторной рубашкой, жалкие золотисто-
каштановые волосы стянуты в хвост и убраны под шляпу с широкими полями,
которая скрывала ее черты и делала неузнаваемой и неотличимой от других
оборванных мальчишек. Если бы Миранда не была заранее предупреждена о
присутствии Фарроу на
Орле
, она могла бы стоять в десяти шагах от
ненавистницы и не узнать ее!
Кортни Фарроу — живая! Боже правый, неужели эту суку ничто не берет?! Ее
доставили на борт окровавленную и в цепях, она провела неделю в кишащем
крысами трюме — и все-таки ей удалось остаться в живых! Как она избежала
издевательств и наказания, которых заслуживала? И как, интересно, ей удалось
добиться покровительства высокомерного и грубого лейтенанта? Знает ли он,
кто она такая? Знает ли, что приютил дочь Дункана Фарроу?
Миранда прищурила янтарные глаза, заметив, что худенький мальчик, стоящий
рядом с Кортни, предостерегающе потянул девушку за руку.
Нет, Фарроу никогда никому не призналась бы, кто она такая. Скорее всего
Кортни покорила его...
Чем? Миранда усмехнулась: девчонка не знала бы, что делать с мужчиной, даже
если бы ей написали четкие инструкции!
А что касается Баллантайна, то чем больше Миранда присматривалась к нему,
тем больше его ненавидела. Ей были знакомы такие люди — надменные и
замкнутые, пренебрежительно относящиеся ко всем, кто не отвечал их строгим,
взыскательным требованиям. Он, несомненно, был богат, и ему никогда не
приходилось бороться или идти на компромисс с самим собой ради достижения
какой-нибудь цели. Чтобы он признался в слабости или желании, которыми не
мог бы управлять? Да такого просто быть не может!
Итак, картина, достойная наслаждения благодаря своей полнейшей абсурдности:
Кортни Фарроу со сжатыми кулаками, выкрикивающая непристойности, и Адриан
Баллантайн, чье славное оружие потерпело поражение в попытке сделать ее
женщиной.
Миранда чуть не рассмеялась вслух.
— Все присутствующие на корабле в сборе, мистер Беддоуз? — громко
спросил капитан.
— Все, сэр, могу отчитаться, — сделав шаг вперед из строя и отдав
честь, доложил старшина.
— Очень хорошо, — кивнул Дженнингс. — Пусть заключенных выведут вперед,
чтобы они услышали обвинения и вынесенный им приговор.
— Есть, сэр!
Барабан начал отстукивать непрерывное стаккато, и десятерых охранников — и в
их числе капрала Ангуса Макдональда — провели по узкому проходу между рядами
к главной палубе. Они были одеты в бриджи и простые белые парусиновые
рубашки; все были босые, без головных уборов. Макдональд, самый высокий из
всех и самый крепкий, был единственным, кто взглянул на мостик, и
единственным, кто, обменявшись быстрым взглядом с лейтенантом Баллантайном,
незаметно кивнул.
— За преступную халатность три дюжины ударов плетью каждому! — громко
объявил старшина.
Снова застучал барабан, и все обернулись, чтобы посмотреть на двух корсаров,
которых вели между рядами озлобленных людей. Сигрем шел, опустив плечи под
весом цепей и запекшейся крови. Его руки были связаны ржавой цепью, а
кандалы на ногах позволяли передвигаться лишь маленькими шаркающими шагами.
Обрывки рубашки и куртки свисали с крепких плеч, и Кортни была видна широкая
пропитанная кровью повязка на его руке.
Нильсон был едва жив, и его то ли несли, то ли волокли сопровождавшие их
охранники. Судя по ничего не выражающему взгляду и серому цвету лица, можно
было понять, что он не осознавал того, что происходит. Его голова
свешивалась на грудь, и из уголка рта стекала тонкая струйка крови.
Последним появился капеллан Ноббс в длинной развевающейся сутане. Он склонил
голову над открытым требником, и его губы безостановочно задвигались. Рядом
с капелланом шел Мэтью Рутгер в простом черном сюртуке и желтовато-
коричневых бриджах, выглядевших неуместно среди морской формы и тельняшек.
За ночь он, казалось, постарел, его лицо больше не выглядело мальчишеским,
при ярком солнечном свете было видно, что он побледнел и осунулся, а глаза
затуманены мрачными предчувствиями.
— Попытка побега, подстрекательство к мятежу, — монотонно стал
перечислять Беддоуз, — совершение враждебных действий против военного судна
Соединенных Штатов. Пойманные на месте преступления, они признали себя
виновными. Триста ударов плетью каждому.
Хотя на борту
Орла
вряд ли существовал человек, не знавший о наказании,
две дюжины ошеломленных лиц повернулись к мостику, но сами приговоренные не
пошевелились. Взгляд глубоко посаженных глаз Сигрема не отрывался от Кортни
с того момента, когда корсар разглядел ее лицо среди других лиц. Его не
интересовало ни чтение приговора, ни то, что он был измучен и лишен
возможности себя защитить.
— Провинившиеся хотят сказать последнее слово? — с насмешкой спросил
Дженнингс.
— Мои люди принимают наказание, сэр. — Макдональд сделал глубокий вдох и застыл, выпятив грудь.
Дженнингс ухмыльнулся и, втянув сквозь зубы воздух, остановил взгляд
бесцветных глаз на Сигреме.
— Заканчивай, проклятая обезьяна. — Жесткую черную бороду прорезала
презрительная улыбка. — И можешь гореть в аду со своими палачами.
— Смело сказано. — Дженнингс приподнял бровь. — И все же, думаю, в
течение еще примерно часа язвительность будет моей прерогативой.
Адриан Баллантайн, стоявший справа от капитана, услышал недовольный гул
среди большой группы пленных, которых собрали вместе в дальнем конце палубы.
После восьми дней, проведенных в трюме, они щурились отяр-кого солнечного
света и поеживались от прохладного ветерка. Все они знали, что должно
произойти, и понимали, что ничего не могут сделать, чтобы помешать этому.
Баллантайн почувствовал, как их ненависть волнами затопляет палубу, и про
себя обругал Дженнингса за то, что тот настоял на присутствии узников при
наказании. Один выкрик, один выпад против охранников, и может начаться
кровавое побоище.
— Выведите первого наказуемого, — Дженнингс и, заложив руки за спину,
сплел пальцы.
Десятерых моряков одного за другим подводили к железной решетке у борта. Им
приказывали расстегнуть и снять рубашки, а затем, распластав, привязывали к
железным прутьям. Ни один из моряков не сопротивлялся и не издал ни звука,
принимая свои удары, стиснув зубы. Пот струился по их лбам, но они считали
каждый удар кожаной
кошки
своей личной победой над болью. По распоряжению
капитана после каждых двух дюжин ударов плеть передавали следующему
охраннику, потому что даже у самого сильного мужчины начинала слабеть рука.
Ангус Макдональд был последним из принимавших наказание моряков. Он
оттолкнул руки, потянувшиеся к ремням, чтобы привязать его к решетке, и сам
схватился за прутья, приготовившись к
поцелую кошки"
. Вздувшиеся на спине
мускулы едва вздрагивали под обжигающими ударами, и когда все было кончено,
он повернулся к мостику и ироническим жестом почтения к начальству коснулся
пряди волос надо лбом.
Теперь остались только два пирата. На палубе воцарилась мертвая тишина,
покалывающая кожу и вызывающая дрожь отвращения в мужчинах, давно привыкших
к жестокостям морской жизни.
— Нет, нет, мистер Беддоуз! — помахал капитан поднятой тростью слоновой
кости, когда старшина дал сигнал стражникам, державшим Сигрема. — Сначала
другого. Пусть для этого ожидание станет частью наказания.
Нильсона потащили по палубе и бросили на железную решетку. Его рубашку
разорвали на плечах, и ее лохмотья свешивались поверх ремня на бриджи, руки
растянули в стороны и, как и лодыжки, привязали к железным прутьям.
— Готово, сэр, — доложил Беддоуз.
Вперед вышел капеллан и, возвысив дрожащий голос, обратился к стоявшим на
мостике:
— Сэр, я умоляю вас проявить милосердие и изменить слишком суровое
наказание. Вы прекрасно понимаете, что ни один человек не в состоянии
выдержать...
— Преподобный Ноббс, — оборвал его Дженнингс, — что я прекрасно
понимаю, так это то, что вы вмешиваетесь в дисциплинарный распорядок военно-
морского флота. Если вы хотите сохранить целой кожу на собственной спине,
советую вам вернуться к вашим молитвам и больше ко мне не обращаться. —
Отвернувшись от капеллана, Дженнингс раздраженно махнул барабанщику.
Как и при предыдущих наказаниях, офицеры и матросы сняли фуражки и шляпы и
сунули их под мышки, когда на палубе появился помощник боцмана. Он встряхнул
свернутую плеть, дав возможность четырехфутовым хвостам свободно скользнуть
по переборке, и вопросительно взглянул на капитана, который в ответ кивнул и
выразительно произнес:
— Выполняйте свой долг, сэр.
Поежившись под взглядами команды, помощник занес плеть над головой и, вложив
всю свою силу в замах, резко ударил по спине Нильсона всеми девятью
хвостами. Узник вздрогнул от удара, его руки сжали железную решетку, как
будто стали с ней одним целым, глаза выкатились, губы исказились в
страдальческом крике, который не смолкал, пока над палубой снова и снова
раздавались свист и удары; из ран на ребрах и бедрах Нильсона сквозь повязки
начала проступать кровь, охваченное лихорадкой тело дрожало, мускулы свело
судорогой. Узлы на концах кожаных хвостов рассекали избитое тело, из
которого при каждом ударе летели брызги крови.
После двадцати четырех ударов помощник боцмана остановился, его лицо и руки
блестели от пота. Он протер мокрую от крови плеть и передал следующему в
очереди. Доктор Рутгер подошел к Нильсону, но ничего не мог сделать, чтобы
облегчить ему страдания, ничего не мог сказать, чтобы прекратить пытку. Со
смесью муки и презрения в светло-карих глазах он взглянул на Адриана в
поисках поддержки, но лицо лейтенанта осталось бесстрастным.
К концу второй серии ударов узник замолчал, к концу третьей — обмяк и больше
не шевелился; вокруг него образовалось кольцо крови, обозначившее путь кнута
к решетке и обратно; Когда закончилась четвертая серия, Мэтью бросился к
Нильсону. Одного взгляда ему оказалось достаточно, чтобы с болью и яростью
крикнуть:
— Капитан, этот человек мертв!
— Благодарю вас, доктор. Мистер Беддоуз, продолжайте наказание.
— Я сказал, человек мертв! — Мэтью шагнул вперед. — Наказание закончено
— вы получили свою порцию крови!
— Я приказал продолжить наказание! — Дженнингс оперся о поручни, и его
глаза превратились в узкие щелочки. — Было назначено триста ударов, триста
ударов он и получит.
— Это... это варварство! — Доктор был потрясен, как и все остальные.
— Немедленно отойдите в сторону, доктор Рутгер! — приказал капитан.
— Нет, сэр, будьте вы прокляты!
Тишина повисла над палубой. Команда застыла, не смея даже дышать.
Потрескивание парусов и снастей над головами казалось оглушительным в
наступившей тишине; даже ветер добавил напряженности, раскачивая болтающийся
канат и стуча им по мачте, как по военному барабану.
— Прошу прощения, доктор? — зловеще спокойным голосом переспросил
Дженнингс. — Не уверен, что расслышал ваши слова.
— Вы слышали меня! — Не обращая внимания на предупреждение, написанное
на лице Адриана, Мэтью под
...Закладка в соц.сетях
