Жанр: Любовные романы
Если женщина хочет...
...ер. Она доедала свой ленч, рассеянно слушая
оживленную беседу и жалея, что не может присоединиться к общему веселью.
Сказать по правде, за две недели, прошедшие с тех пор, как Мэтт взорвал свою
бомбу
, он добился поразительных успехов. Неужели это был тот же самый
человек, который целый год обе—щал заменить нагреватель воды в ванной? Он
заставил Адама Джадда скрепя сердце дать ему отпуск на год; правда, Мэтту
пришлось пообещать, что при необходимости он будет принимать участие в . той
или иной рекламной кампании. Эта работа должна была оп—лачиваться на
договорной основе, что устраивало Мэтта как нельзя лучше.
Кроме того, он нашел квартирного агента, и тот заверил, что сдать их дом на
год не представит труда; он оплатил транспорти—ровку вещей в Ирландию;
сообщил поверенному дядюшки, что скоро прилетит и вступит в права
наследства. Короче говоря, Мэтт был на коне, радовался предстоявшему
переезду и тому, что его долгожданная мечта скоро превратится в
действительность. Хоуп же чувствовала себя так же, как через три дня после
рожде—ния МилЛй: она была подавлена и готова разразиться слезами из-за
всякого пустяка. Когда она упомянула о том, что в следующем сентябре Милли
предстоит пойти в подготовительную школу, Мэтт только рассеянно кивнул и
сказал, что к тому времени они вернутся. Может быть.
Может быть?! Хоуп похолодела.
Когда пробило два часа, Дэн пошел расплачиваться, а Мэтт отправился в
туалет. Воспользовавшись этим, Бетси повернулась к Хоуп.
— Похоже, ты слегка не в себе, — сказала она. — Это из-за
Ирландии?
Хоуп тяжело вздохнула.
— Это такой важный шаг... — прошептала она, чтобы не услы—шали
дети. — Я чувствую себя так, словно меня накрывает прилив, а я не могу
сдвинуться с места. Ты меня понимаешь? Мне страш—но! Новая страна, новые
люди, новый дом и отсутствие работы. Мэтт знает, что он делает, а я нет...
Представь, что тебе предстоит бросить работу и отправиться в путешествие с
Дэном. Это было бы нелегко.
— Ну, у нас с ним все по-другому, — ответила Бетси. — Мне
понадобилось много времени, чтобы сделать такую карьеру.
— А я всего-навсего служащая банка, — печально закончила за нее
Хоуп.
— Перестань! Я хотела сказать лишь то, что мы с тобой в раз—ном
положении. Хоуп, ты должна научиться не обижаться на все и вся, —
добавила она. — И вообще, плыви по течению. Относись к этому как к
приключению. Тебе повезло. Я бы с удовольствием взяла отпуск на год, пожила
в другой стране и отдохнула от этой бесконечной крысиной гонки.
Хоуп удивленно уставилась на нее. Неужели Бетси не слышала ни единого ее
слова? Хоуп рассчитывала на женское взаимопо—нимание и поддержку, а вместо
этого Бетси сказала, что она сама с удовольствием уехала бы на год в
деревню, и недвусмысленно дала понять, что должность в ипотечном банке не
идет ни в какое сравнение с работой в престижном журнале.
— Руби, что ты там делаешь? Зачем ты взяла мою сумку? — громко
воскликнула Бетси.
Из-под стола вылезла жутко размалеванная Руби; ее лицо было покрыто пудрой
Кларин
, веки густо накрашены черной ту—шью
Шанель
, а губы — ярко-красной
помадой
Палома Пи—кассо
. Бетси пользовалась только лучшей косметикой.
Мать громко ахнула и вырвала изящную сумочку от Прада из рук Руби,
вымазанных губной помадой. Сумочка благоухала пуд—рой и тушью, но явно
успела полежать в луже томатного соуса, пролитого Опал.
— Сумка пропала! — воскликнула Бетси. — Триста фунтов
вы—брошено коту под хвост!
Хоуп похлопала ее по руке.
— Ничего страшного, — добродушно сказала она. — Не пере—живай
и плыви по течению. Именно так приходится вести себя матерям. Правда, Бетси?
На обратном пути Мэтт подпевал звучавшей по радио детской песенке. Милли и
Тоби пели вместе с ним. Хоуп, сидевшая рядом с Мэттом, чувствовала угрызения
совести из-за того, что не могла разделить общее веселье.
— Дэн сказал, что безумно нам завидует, — заметил Мэтт, ког—да они
свернули к дому.
— Тогда почему он сам не берет годичный отпуск? — нахмури—лась
Хоуп. — Впрочем, Бетси этого не выдержит. У нее случился бы инфаркт,
если бы Дэн предложил ей на год уехать в деревню.
— Но Бетси тоже проявляла энтузиазм, — возразил Мэтт. — Она
сказала, что обожает сельскую жизнь.
— Бетси представления не имеет о сельской жизни. Она там взбесилась
бы, — сквозь зубы процедила Хоуп. — Она представ—ляет себе деревню
как землю обетованную. Для нее это тот же Бат, только с домашними животными
и красивыми фермерами, разъезжающими на
Рейнджроверах
!
К досаде Хоуп, Мэтт от души рассмеялся.
— Ох, дорогая, иногда в тебе просыпается чувство юмора, — сказал
он. — Это тебе, а не мне следовало бы работать в реклам—ном бизнесе.
Мэтт не помнил, когда он в последний раз ощущал такое во—одушевление. Во
всяком случае, не тогда, когда они получили право размещать рекламу на
местном телевидении, победив со—лидное лондонское агентство. И не тогда,
когда Хоуп впервые за—беременела. Ничто не приносило ему такого
удовлетворения, как предстоящий переезд.
Он пришел домой с букетом цветов и бутылкой розового вина, которое нравилось
Хоуп. Бедняжка чувствовала себя неуверенно, но он любил жену, несмотря на ее
вечные тревоги и страх перед неизвестностью. И не сомневался, что она
полюбит Керри, как только окажется там.
Мэтт помнил себя в девять лет, когда родители, которым он мешал, посадили
его на пароход и отправили к дяде Гароиду. Сначала ему тоже не хотелось
расставаться с домом и плыть в Ир—ландию, но после проведенного там лета он
начал ездить к дяде каждый год.
В Редлайоне было что-то волшебное. А может быть, волшебст—во заключалось в
том, что Гароид не признавал никаких правил, никогда никуда не приходил
вовремя и считал привычку есть три раза в день несусветной чушью. Все это
Мэтту очень нравилось. Они ели тогда, когда Гароид брал на себя труд открыть
банку с бобами. Когда он привел девятилетнего Мэтта в местную пивную и дал
попробовать портера, никто и глазом не моргнул. Они езди—ли ловить рыбу,
путешествовали по полуострову Беара, где Гаро—ид едва не допился до белой
горячки с каким-то писателем, жив—шим в жалкой лачуге на склоне холма. Если
бы это увидела мать Мэтта, она пришла бы в ужас, а у Мэтта сохранились
романти—ческие воспоминания о том, как он сидел на скрипучем кожаном
табурете и слушал разговоры о романах, поэмах и собственных планах стать
вторым Йитсом.
Гароид, с волосами как пакля, длинной бородой и любовью к костюмам из
коричневого вельвета, которые можно было зака—зать только в Дублине, стал
кумиром племянника. Он жил без всякой системы и гордился этим. Именно
стремление к незави—симости заставило его бросить дом в Суррее, переехать в
Керри и стать писателем. То, что он сменил имя на его ирландский вари—ант,
также было частью игры. Прежний Джерри стал Гароид ом и большим ирландцем,
чем сами ирландцы. Он мог часами петь старые ирландские песни, которые
помнил от слова до слова, и назубок знал расположение каждого каменного
кольца в Мансте—ре. Гароид зарабатывал себе на жизнь тем, что проводил
экскур—сии для туристов, которые приезжали в Керри, пытаясь найти свои
корни. Но с годами его страсть к бутылке все увеличивалась; в пьяном виде он
обзывал туристов шайкой бродяг и советовал им поскорее убраться туда, откуда
они прибыли.
К своему стыду, Мэтт не был у дяди больше четырех лет. Он ужасно переживал,
что не сумел приехать в Редлайон на похоро—ны Гароида, потому что в это
время занимался проектом, от ко—торого зависело будущее агентства. Мэтт
поклялся искупить свою вину перед покойным и стать писателем. Оставив Бат и
плюнув на карьеру (хотя бы только на год), он выполнит свой долг перед
любимым дядюшкой.
4
Вирджиния Коннелл стояла в гараже своего нового дома, смотрела на клюшки для
гольфа и грустно улыбалась. Она нена—видела эти клюшки всю свою жизнь. Во
всяком случае, они ее раздражали. Каждый уик-энд, независимо от погоды, Билл
играл в гольф. Этот чудесный человек никогда не помнил никаких дат, но какой-
то мужской инстинкт не позволял ему забывать о гольфе.
Впрочем, они никогда не ссорились из-за этого. Вирджиния была
самостоятельной женщиной.
А как же может быть иначе, если у тебя трое детей
и муж, которого никогда не бывает до—ма?
— бодро говорила она. Когда Билл
забывал об очередном обеде, на котором должен был присутствовать вместе с
женой, она грозила ему пальцем и говорила, что проверит, когда у него будет
ближайшее
окно
в расписании. Муж улыбался, целовал ее и обещал, что они
съездят в какое-нибудь замечательное мес—то. Конечно, они никуда не ездили —
в лучшем случае съедали бифштекс с чипсами в ближайшей пивной. Но Вирджинию
это не слишком огорчало. Она любила Билла, а он любил ее. Все ос—тальное не
имело значения.
Билл много лет пытался уговорить ее начать играть в гольф. Вирджиния
смеялась и отвечала, что муж предлагает это, чтобы они могли видеться еще и
в гольф-клубе, а не только на кухне во время завтрака.
Вирджиния осторожно сняла с клюшки замшевый чехол, по—гладила полированную
ручку и вспомнила, как радовался муж, когда купил ее.
— Что значит век высоких технологий! — серьезно сказал он в ту
памятную апрельскую субботу восемнадцать месяцев назад. А потом объяснил,
что его старая клюшка относилась к девятой категории, в то время как новая —
к одиннадцатой с половиной.
— А ты уверен, что это лучше? — лукаво спросила Вирджиния,
заваривая чай.
— Это почти совершенство! — Билл готов был пуститься в
объ—яснения, но вовремя заметил ее улыбку и махнул рукой. — Ладно, что
с тобой говорить? А между прочим, некоторые жены разделя—ют интересы своих
мужей!
— Да, а некоторые мужья иногда бывают дома, — парировала
она. — Если сегодня ты не вернешься к восьми вечера, я заведу
любовника. Что ты на это скажешь?
Билл сделал вид, что задумался. Он склонил седую голову набок и прищурил
карие глаза.
— Не могла бы ты завести интрижку с профессиональным иг—роком в гольф?
Он мог бы бесплатно давать мне уроки.
— Значит, договорились, — улыбнулась Вирджиния. — Хо—чешь
печенья?
Но в тот вечер Билл не вернулся к восьми часам. Он не вернул—ся вообще.
Разбился в машине, возвращаясь из клуба, до которо—го было двадцать минут
езды. При этом уцелели только клюшки, лежавшие в багажнике. Вся передняя
часть автомобиля превра—тилась в лепешку, как и ее обожаемый Билл. Но он не
почувство—вал боли, потому что еще до того умер от обширного инфаркта. Так
сказали врачи. Как будто это что-то меняло.
Полицейские вернули Вирджинии клюшки. Решили, что это будет ей приятно.
Вирджиния в сердцах швырнула их в гараж, потому что должна была выместить на
чем-то свой гнев. Она зады—халась от невыносимой боли, и кто-то или что-то
непременно должно было пострадать. Более подходящего кандидата на роль
жертвы под рукой не оказалось.
К счастью, все три их сына к тому времени были уже взрослы—ми. Они держались
молодцами и взяли похороны на себя, потому что мать была на это не способна.
Впервые в жизни умная и умею—щая держать себя в руках Вирджиния Коннелл
развалилась на части. Эта женщина, славившаяся своим печеньем и
фантасти—ческими бифштексами, такими нежными, что их можно было резать
ложкой, теперь не могла даже заварить чай. Потрясенные люди звонили по
телефону и выражали соболезнования, но она их почти не слышала.
По утрам Вирджиния не могла решить, что ей надеть. И даже за—бывала чистить
зубы. Она перестала причесываться, и седые пряди уныло висели вдоль ее
серого лица. Через три месяца после смерти Билла средний сын Лоренс,
пораженный состоянием матери, повез ее в парикмахерскую.
— Я не могу туда войти, — просто сказала Вирджиния, когда они
добрались до Клонтарфа. — Да и зачем? Лоренс только руками развел.
В довершение беды через месяц после похорон попал под ма—шину ее любимый
спаниель Оскар. Раньше песик прижимался к ней бархатным тельцем и лизал
хозяйке руки. Оставшись без свое—го последнего утешения, Вирджиния
окончательно утратила ин-терес к окружающему.
Она помнила слова матери о том, что время — лучший лекарь, но не могла с
ними согласиться. Время не лечит, а замораживает, как анестезия. Боль
становится терпимой, но так и не проходит. Она никогда не имела дела с
банками и страховыми компания—ми — этим занимался Билл. Вирджиния поняла,
как много он де—лал, когда из почтового ящика выпала гора счетов и
извещений. Она часто шутила, что мужу повезло: он возвращался в чисто
уб—ранный дом, где холодильник набит продуктами, в шкафу висят глаженые
рубашки, а в ванной есть зубная паста. Теперь стало ясно, что Билл делал для
нее не меньше. Она никогда не видела счета за электричество и не заполняла
анкеты для банка. Ей чуть не отключили телефон, потому что первые полгода
Вирджиния не глядя сметала все письма с напористыми требованиями банка,
страховой компании или адвокатской конторы в ящик стола. Ирония судьбы
заключалась в том, что благодаря огромному страховому полису Билла она
осталась богатой вдовой. Муж заботился о ней даже мертвый. Но деньги не
могли облегчить боль от душевной травмы, вызванной его внезапной смертью.
Когда через полгода после смерти отца Лоренс понял, что про—исходит, он чуть
не упал в обморок.
— Мама, так нельзя, — пробормотал он, уставившись на груду
вскрытых конвертов с письмами на официальных бланках.
Вирджиния равнодушно пожала плечами:
— Почему? Это больше не имеет смысла. — И тут в ее глазах блеснул
гнев. — Да и что они могут мне сделать? Твой отец мертв! Худшее из
всего, что могло случиться, уже случилось. Думаешь, я стану возражать, если
меня посадят в тюрьму за то, что я не заяви—ла, что больше не имею права на
налоговые льготы для замуж—них?
В годовщину смерти мужа Вирджиния после долгого перерыва испекла ячменные
лепешки. В Клонтарф приехали сыновья, а в доме было хоть шаром покати.
Мальчики ели лепешки и улыба—лись, довольные тем, что мать наконец пришла в
себя. Вирджи—нию удивило, как легко она вернулась к роли гостеприимной
хо—зяйки. Во всяком случае, внешне.
Иногда она думала о том, как бы вел себя Билл, если бы умерла она, а не он?
Стал бы он вот так оплакивать ее, целиком отдав—шись горю и потеряв интерес
к окружающему? Восемь месяцев назад родилась их первая внучка Элисон.
Старший сын Вирджи—нии Доминик и его жена Салли буквально тряслись над
девоч—кой. Вирджиния стала ее крестной и сумела во время обряда не проронить
ни слезинки, хотя была готова заплакать, думая о том, как бы она была
счастлива, если бы Билл был рядом.
— Мама, он с тобой, — сказал чувствительный Лоренс. — Па—па
по-прежнему здесь и следит за тобой сверху.
Но его с ней не было. И это было тяжелее всего. Вирджиния не стала говорить
Лоренсу, что его утешения ни к чему, — он все равно не понял бы. Она
ходила в церковь всю жизнь, временами делала это и сейчас, но утратила веру
в загробную жизнь. Билла не было нигде. Он оставался только в ее памяти. Она
не чувство—вала его присутствия ни в доме, ни в церкви. Он исчез. Все было
кончено. И от этого ее боль становилась еще сильнее.
Вот почему шесть месяцев назад она продала дом в пригороде Дублина и сменила
тихую Пир-авеню на просторный старый дом в графстве Керри. Мальчики сначала
огорчились. Лоренс считал, что ей не следует уезжать. Но Вирджиния сказала
им, что хочет начать новую жизнь там, откуда они с отцом уехали много лет
на—зад и куда всегда мечтали вернуться.
Они оба были детьми фермеров, выросли в графстве Керри, которое было тогда
глухой провинцией, и познакомились на тан—цах, устроенных местной общиной.
Когда Вирджиния увидела Килнагошелл-хаус в Редлайоне, который тоже относился
к Кер—ри, но был расположен в совсем другой части графства, ее решение
созрело. В мае, через четырнадцать месяцев после ужасного со—бытия,
сделавшего ее вдовой, Вирджиния собрала вещи и пересе—лилась в маленький
поселок, где она никого не знала и надея—лась, что ее тоже никто не знает.
Бывший пансион был сильно перестроен, но кое-что от прош—лого в нем
осталось. Конечно, раковины в спальнях для гостей не придавали дому уюта, но
Вирджиния пока не делала ничего, что—бы превратить его в достойное жилище
для одинокой старой дамы. Переезд слишком утомил ее. У нее не было сил даже
на то, чтобы снять номера с дверей спален.
У меня будет для этого время.
Весь остаток жизни
, — грустно думала она.
Мальчики постепенно привыкали к ее отъезду. Вирджинии казалось, что они
ощущают облегчение. Они чувствовали свою вину за то, что дела привязывают их
к Лондону (где жили Доми—ник и Салли) и к Дублину, в то время как мать
горюет в пригоро—де, одна в пустом доме. Она знала, что Джейми и Лоренс
догово—рились по очереди посещать ее раз в два дня, а в остальное время
звонить и убеждаться, что она не отравилась снотворным. Те—перь, когда она
оказалась в сотнях миль от Дублина, эти обяза—тельные визиты можно было
прекратить, что полностью устраивало всех.
Во время переезда она собиралась избавиться от вещей Билла, но поняла, что
не может расстаться с его одеждой. И с клюшками для гольфа, которые
доставляли ему такую радость.
Сейчас она вертела в руках клюшку Билла и пыталась вспомнить, как следует ее
держать. Билл говорил, что все зависит от правильности хватки. Но не поздно
ли учиться гольфу в пятьде—сят восемь лет? Впрочем, Билл обрадовался бы
этому. А вдруг он действительно видит ее и лукаво улыбается, следя за тем,
как профессионально она держит его клюшки?..
Вирджиния вернулась в дом, взглянула в зеркало в прихожей и тяжело
вздохнула. Она знала, что ничем не напоминает прежнюю высокую, красивую,
безукоризненно одетую Вирджинию Кон-нелл. Та Вирджиния осталась в прошлом.
Нынешняя Вирджиния была мрачной, печальной, с глубокими тенями под карими
глазами. На ее тонком лице застыла боль. Она больше не укладывала свои
пышные серебристые волосы элегантными волнами, а про—сто связывала их в
тугой узел на затылке. Но этому следовало положить конец. Если Билл и в
самом деле видит ее, она должна была выглядеть нормальным человеком, а не
привидением.
Вирджиния надела прогулочные туфли и старую непромокае—мую куртку, которая
всегда напоминала ей об Оскаре, чудесном светло-коричневом спаниеле с
бархатными ушками и меланхо—лическим выражением мордочки. Пока песик был
жив, Вирджи—ния ежедневно выводила его на прогулку в половине восьмого утра,
и когда шел дождь, она неизменно надевала эту куртку...
— Мама, заведи себе другого песика, — советовал ей Лоренс. —
У вас с папой всегда были собаки. Она тебе просто необходима. Ей-богу, тебе
будет веселее.
Но Вирджиния и не помышляла об этом. О собаке нужно было заботиться, а она
боялась с^ова брать на себя ответственность за живое существо. Вирджиния и
так находилась в вечном страхе за мальчиков, Салли и малышку Эдисон. На
воротник поношенной вельветовой куртки упала слеза. Вирджиния сердито
вытерла гла—за. Нет, она не будет плакать. Ни за что. Она пойдет гулять и
по—старается не вспоминать Оскара.
Вирджиния быстро шла по буковой аллее, любуясь роскошной красно-коричневой
листвой. Она знала, что через месяц все из—менится, вороха листьев будут
лежать под ногами, а на фоне хол—мов будут видны лишь голые заиндевевшие
ветки. Но сейчас зре—лище было величественное.
Выйдя на шоссе, она решительно зашагала к Редлайону. От ее дома до деревни
было около полутора километров, и Вирджиния решила, что будет ходить туда и
обратно каждый день. Хотя бы для того, чтобы купить газету. Иначе она совсем
одичает.
Ей нравился Редлайон — было в нем что-то первозданное. Из—вилистая главная
улица выглядела почти так же, как пятьдесят лет назад: аккуратные домики по
обе ее стороны чередовались с пивными и магазинчиками. Пивных тут было целых
три — мно—говато для такой деревни. Вирджиния по собственному опыту знала,
как умиляет туристов обилие пабов или пивных в ирланд—ских городках. Она
помнила, как это изумляло друга Билла, при—ехавшего из Лондона. Они возили
гостя в Килкенни, и тот не ус—тавал поражаться тому, что даже в самой
крошечной деревушке, состоявшей из нескольких лачуг, неизменно было не
меньше двух пивных.
— Как они не прогорают? — недоуменно спрашивал он у Билла. Билл
раскатисто смеялся и говорил другу, что в Ирландии обычные правила не
действуют.
— В каждой пивной собирается своя публика, — объяснял он. — В
одну ходят старые фермеры, потому что она осталась такой же, какой была в
дни их юности, а в другую — молодежь, потому что там играет музыка и можно
поужинать. В некоторых старых пивных продают только выпивку и сигареты. Если
старики слышат музыку и видят молодых женщин в коротких юбках, они тут же
уходят в другое место.
Мадиган
полностью соответствовал описанию, которое дал Билл старой пивной.
Красно-белые буквы над входом и висев—шая снаружи эмблема
Гиннесса
были
именно такими, как в детстве Вирджинии. Во время прогулок она часто видела
возле пивной мужчин в грубых ботинках, поношенной рабочей одежде и кепках.
Эти люди забегали сюда в короткий перерыв, чтобы вы—пить кружку портера и
поболтать. Ее отец тоже был фермером, любил в обед хлебнуть пивка, и
Вирджиния была уверена, что в
Мадигане
ему понравилось бы.
Вдова Мэгуайр
была полной противоположностью
Мадигану
и представляла
собой современный бар. Здешнему экзоти—ческому меню могли бы позавидовать
некоторые рестораны. Тут регулярно устраивали фольклорные вечера, на которых
звучала старинная ирландская музыка. Вирджиния пару раз посетила
Вдову
и
была очарована тем, как удачно сочетается здесь совре—менность со
старомодностью.
До третьей пивной, которая находилась на другом краю посел—ка, за горбатым
мостом, Вирджиния не добиралась ни разу. Ре—шено: сегодня она зайдет туда.
Пройдет всю деревню. Прогулка получится долгая — что-то около пяти
километров в общей слож—ности.
Вирджиния прошла мимо аптеки с большой пристройкой, в которой торговали
кормами для животных, миновала ряд белых домиков, между которыми затесался
один ярко-голубой, мимо бутика
Люсиль
с еженедельно менявшейся витриной,
всегда экстравагантно оформленной. На этой неделе в витрине были выставлены
топы с низким вырезом и мохеровые свитера с изо—бражениями животных. Центром
экспозиции было пальто из ис—кусственного меха
под леопарда
и
соответствующая ей по цвету шапочка в русском стиле. Вирджиния не знала, кто
покупает вызывающие наряды Люсиль, но была уверена, что заметит этого
человека за пятьдесят шагов.
Вирджиния пошла дальше, зорко глядя вдаль на случай не—ожиданной встречи с
кем-нибудь из знакомых. Люди здесь были очень дружелюбными, всегда улыбались
и здоровались, но она не хотела .ни с кем завязывать дружеские отношения.
Она хотела одиночества.
К счастью, сегодня это было нетрудно — деревня словно вы—мерла. В это время
года туристов было мало и приезжали они не—часто. Но Вирджиния знала, что
стоит наступить Пасхе, как у
Вдовы
будет яблоку упасть негде. Туристы
будут вылезать из машин и автобусов, восхищаться крашеными домиками и
мага—зином местных народных промыслов, который бойко торговал самодельным
вином, свитерами, кружевами, и странными изде—лиями из керамики,
изготовленными в коммуне хиппи. Хиппи жили высоко на холмах и были вполне
терпимы, потому что дер—жались особняком. Во всяком случае, так явствовало
из разгово—ра, случайно подслушанного Вирджинией на почте. Сама она лишь
однажды видела женщину-хиппи, усталую, белобрысую, с татуиров
...Закладка в соц.сетях
