Жанр: Любовные романы
Не учите меня жить!
...закона, но меня это не заботило. Я чувствовала, что вступаю на запретную
территорию, что в кои-то веки живу настоящей жизнью.
Наконец пришел Гас.
— Люси, извини, что я так долго, — начал он. — По пути мне
попалась толпа Кейванов, и...
— Ничего, ничего, — перебила я его, сползая с бочонка. Мне не
терпелось обсудить с ним, как лихо мы нарушаем закон о торговле спиртным, а
извинения могли и подождать. — Гас, ты не беспокоишься из-за
полиции? — выдохнула я с круглыми от ужаса и восторга глазами.
— Нет, — пожал он плечами. — Думаю, они вполне могут сами о
себе позаботиться.
— Я не об этом, — нервно хихикнула я. — Ты не боишься, что
нас арестуют?
Он похлопал себя по карманам пиджака и облегченно вздохнул.
— Нет, Люси, в данный момент не боюсь.
Он явно не принимал меня всерьез, и я рассердилась.
— Но, Гас, разве тебя не волнует, что они могут нагрянуть сюда, накрыть
нашу тусовку и всех арестовать?
— Да зачем им это делать? — недоуменно хмыкнул Гас. — Им что,
на улице некого арестовывать, если вдруг очень приспичит? Кажется,
специально для этого существует закон о бродяжничестве.
— Но, Гас, — раздраженно повторила я, — что, если они услышат
музыку? Что, если поймут, что мы тут вовсю пьем, а время уже к полуночи?
— Ничего плохого мы не делаем, — сказал Гас, но, помолчав,
добавил: — Хотя в прошлом это никогда их не останавливало.
— Нет, делаем, — не отставала я. — Бар подпольный. В
одиннадцать он должен был закрыться. Мы нарушаем закон.
— Люси, Люси, послушай! У этого паба есть специальное разрешение, он
работает до двенадцати. Никто здесь ничего плохого не делает — кроме этого
копуши-бармена, который пинту пива толком налить не может!
— То есть все это законно и никто не придет нас арестовывать? —
уныло спросила я.
— Да, Люси, разумеется, — усмехнулся он. — Не думаешь же ты,
что я приведу тебя туда, где с тобой может что-то случиться?
Потом Гас поехал со мной ко мне домой. Никаких вопросов по этому поводу у
меня не возникло, это казалось абсолютно естественным. Выбравшись наконец из
паба и попрощавшись со всеми знакомыми Гаса, мы просто решили вернулся в Лэдброк-
гров на такси. И так и сделали.
Гас не звал меня к себе, и мне тоже не пришло в голову, что можно
отправиться не ко мне, а к нему. Тогда я не находила в этом ничего
странного. А стоило бы!
35
В четверг на доселе ничем не замутненном пейзаже моего счастья возникли два
пятна.
Во-первых, нас ошарашили новостью, что Хетти подала официальное заявление об
уходе. Я расстроилась — не только оттого, что в нашей комнате она одна
действительно что-то делала, но и потому, что мне будет ее не хватать.
Перемены я ненавижу, а теперь оставалось мучиться неизвестностью, кого к нам
пришлют вместо нее.
Во-вторых, я согласилась в четверг после работы навестить маму.
Наши отношения с Гасом вошли в ту фазу, когда, проснувшись, я первым делом
думала о нем. Я была восхитительно счастлива почти все время (кроме
промежутка с семи тридцати до десяти утра, но, в общем, и тогда тоже,
особенно если рядом был Гас, хотя это началось позже). Если Гаса рядом не
было, мне хотелось говорить о нем с кем угодно, со всеми; хотелось
рассказывать, как божественно он выглядит, какая у него гладкая кожа, как
маняще от него пахнет, какие у него зеленые глаза, какие шелковистые волосы,
как интересно с ним общаться, какие у него великолепные зубы, какой у него
классный зад — не больше почтовой марки. Или в подробностях пересказывать
все нежности, что он мне говорил, и перечислять подарки.
Я вся вибрировала от счастья и избытка адреналина, и мне даже не приходило в
голову, что, наверно, скучнее меня нет никого на свете.
Но я была пьяна своим счастьем, любила весь мир, и мне казалось, что все
вокруг так же радуются за меня, как и я сама.
Разумеется, они не радовались и утешали себя, говоря друг другу:
Долго это
не продлится
или:
Если я еще раз услышу, как он расстегнул на ней лифчик и
снял его зубами, то закричу
.
Не подумайте только, что Гас снимал с меня лифчик зубами. Хотя во вторник
ночью то, чего я так ждала и боялась, действительно произошло, на уровень
Девяти с половиной недель
это не тянуло. Оно и к лучшему: поедание с
завязанными глазами маринованных огурчиков и прочих деликатесов не
соответствует моим представлениям о любовных играх. С моим комплексом
неполноценности и неуверенностью, доходящей до ступора, я предпочитаю
традиционный, незамысловатый секс в постели. С мужчинами, тяготеющими к
многообразию поз, я так пугаюсь, что уже ничего не хочу.
Даже по дороге домой, когда о многообразии поз речь еще не заходила, я все
равно была как клубок нервов — по счастью, очень пьяный клубок нервов, что
значительно ослабило напряжение, когда мы с Гасом вошли в квартиру. Мы оба
корчились и сгибались пополам от смеха и в спальню отправились сразу же.
Гас со спринтерской скоростью сорвал с себя всю одежду и прыгнул вместе со
мной на кровать.
Я честно намеревалась не смотреть на его готовый к делу член; мне казалось,
для этого я слишком скромна. Но, словно против воли, мой взгляд все время
обращался в ту сторону. Я смотрела и смотрела. Я не могла оторваться, я была
заворожена.
Притом для пятнадцатисантиметрового выроста, багрового и вздрагивающего, он
выглядел необычайно привлекательно. Я не переставала удивляться, как столь
изначально... ну... странный, мягко говоря, предмет может быть столь
эротичен.
Настал мой черед разоблачаться.
— В чем дело? — Гас с притворным испугом подергал меня за
рукав. — Ты еще одета? Давай-ка снимай это, быстро-быстро.
Мне стало смешно: как будто я маленькая девочка, а мама меня раздевает.
— Ноги прямо, — приказал он, встав в изножье кровати, взялся за
мыски моих колготок и потянул на себя. Я услышала треск рвущихся ниток и
расхохоталась еще громче.
— Руки вверх! — рявкнул он, стаскивая с меня майку. —
Господи! Куда пропало твое лицо?
— Здесь оно, — пробормотала я сквозь майку. — Рукава ты снял,
а ворот расстегнуть забыл.
— Слава богу; я уж думал, что от страсти оторвал тебе голову.
Я была раздета в рекордно короткий срок, но, как оказалось, впервые в жизни
не стесняюсь и не стыжусь своего тела. Скромничать и жаться не было
возможности: Гас относился к происходящему слишком легко, как будто так и
надо.
— Ты случайно не студент-медик? — с подозрением спросила я.
— Нет.
Гас не очень утруждал себя любовными играми, если не считать прелюдией к
сближению вопрос:
Тебе хорошо?
Он был абсолютно готов и стремился
непосредственно к цели (или в цель? Любопытная игра слов). Его энтузиазм,
конечно, меня восхитил: значит, я действительно ему нравлюсь.
— Только не кончай в три секунды, — предостерегла я, а когда через
три секунды он все-таки кончил, мы в обнимку покатились по кровати, умирая
от смеха.
Затем Гас заснул, буквально лежа на мне, но я не была разочарована или
рассержена. Я не орала на него, не требовала, чтобы он немедленно привел
себя в порядок и ублажал меня, пока я не испытаю с десяток оргазмов, хотя
как женщина девяностых годов двадцатого века имела на то полное право.
Напротив, отсутствие у него большого сексуального опыта как-то успокоило
меня, ибо означало, что мне не придется соответствовать изо всех своих
слабых сил. Для меня в сексе главное — человеческое тепло и
нежность
, а не множественные оргазмы. А нежности и
тепла Гасу было не занимать.
С ним я проскочила долгий, скучный этап узнавания и постепенного сближения и
сразу перешла к влюбленности.
Поэтому я горько сожалела о необходимости ехать в гости к маме и попусту
тратить время, которое могла бы провести если не вдвоем с Гасом, то хотя бы
рассказывая о нем знакомым.
Единственное, что делало предстоящий визит более или менее сносным, —
компания Дэниэла. У мамы дома я не смогу говорить о Гасе, но в поезде по
пути туда и обратно у меня будет время пошептаться с Дэниэлом.
В четверг после работы я встретилась с Дэниэлом, мы спустились в метро и
отправились в долгий путь до конечной по Пиккадилли-лайн.
— На этот вечер я могла бы придумать себе занятие поинтересней, чем
ехать на край света с визитом к маме, — ворчала я, пока мы, стоя,
тряслись в битком набитом поезде, где воняло мокрыми пальто, а весь пол был
заставлен портфелями и хозяйственными сумками.
— Не забывай о папе, — напомнил Дэниэл. — Ты ведь и к папе в
гости едешь. Разве это тебя не радует?
— Да, конечно, но я с ним толком поговорить не смогу, пока она рядом. И
еще ненавижу потом уезжать от него. Чувствую себя ужасно виноватой.
— Люси, ты сама создаешь себе трудности, — вздохнул Дэниэл.
— Знаю, — улыбнулась я, — а может, мне так больше нравится.
Я не хотела, чтобы Дэниэл начал воспитывать меня прямо в вагоне метро,
потому что знала, что толку в этом чуть, но Дэниэл из тех, кого легко
остановить, если уж они закусят удила. А сколько дружб разбилось о скалы
непрошеной помощи!
Когда мы вышли из метро, было темно и холодно, а нам предстояла еще
пятнадцатиминутная пешая прогулка до маминого дома.
Дэниэл отобрал у меня сумку.
— Господи, Люси, она весит не меньше тонны. Что там?
— Бутылка виски.
— Для кого это?
— Да уж не для тебя, — хихикнула я.
— Мог бы и сам догадаться. Мне ты ничего, кроме всякого хлама, не
даришь.
— Неправда! Разве плохой галстук я подарила тебе на день рождения?
— Спасибо, хороший. Во всяком случае, по сравнению с прошлым годом это
явный прогресс.
— А что я тебе тогда подарила?
— Носки. Ты всегда делаешь мне
папочкины подарки
.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, галстуки, носки, носовые платки — такие вещи всегда дарят отцам.
— Я не дарю.
— Да? А что ты своему даришь?
— Как правило, деньги. Иногда бутылку хорошего бренди. А тебе в этом
году я собиралась купить что-нибудь особенное. Я хотела подарить тебе
книгу...
— Но у меня уже одна есть. Да, Люси, знаю, знаю! Этой шутке сто
лет! — грубовато перебил меня он.
— Ладно, прощаю тебе эту банальность! Но кое-что я простить тебе не
могу. Ты погляди на женщин, с которыми встречаешься!
— Люси! — рявкнул он так, что я испуганно вскинула на него глаза.
Судя по голосу, он здорово разозлился, но тут же рассмеялся, недоуменно
качая головой. — Люси Салливан, тебе слишком многое сходит с рук. Не
понимаю, почему я до сих пор тебя не убил.
— И я не понимаю, — задумчиво сказала я. — Я с тобой такая
недобрая. А главное, я не имею в виду того, что говорю. Я вовсе не считаю
тебя тупым. Да, вкус на женщин у тебя, по-моему, просто ужасный, и
обращаешься ты с ними действительно скверно, но во всем остальном ты вполне
приличный человек.
— Вот расхвалила, дальше некуда, — ухмыльнулся Дэниэл.
Мы шли мимо рядов маленьких, одинаковых домиков, похожих на коробки. Стало
еще холоднее.
Немного спустя Дэниэл заговорил:
— Так для кого оно?
— Что для кого?
— Виски. Для кого?
— Для папы, разумеется. Для кого же еще?
— Разве он до сих пор поддает?
— Дэниэл! Ты говоришь так, будто он совсем опустился, стал
алкоголиком... В общем, ужасно.
— Просто Крис говорил, что твой отец вроде как завязал.
— Кто, папа? — презрительно скривилась я. — Папа бросил пить?
Не смеши меня! С чего бы это?!
— А маме ты что везешь?
— Маме? — изумилась я. — Ничего.
— Нехорошо как-то.
— Нормально. Я никогда ей ничего не привожу.
— Почему?
— Потому что она работает. У нее есть деньги. А папа не работает, и
денег у него нет.
— И тебе никогда не приходило в голову купить ей хоть какую-нибудь
безделицу?
Я остановилась, встала перед Дэниэлом, чтобы преградить ему путь.
— Слушай, ты, подхалим несчастный, — сердито начала я. — На
день рождения, Рождество и День матери я дарю ей подарки, и хватит с нее.
Может, ты таскаешь своей маме подарки при каждом удобном случае, а я — нет.
И нечего пытаться заставить меня чувствовать себя плохой дочерью!
— Я только хотел... ладно, неважно.
У него был такой удрученный вид, что сердиться я уже не могла.
— Хорошо, — тронув его за плечо, примирительно сказала я, —
если тебе станет от этого лучше, я куплю ей торт, когда дойдем до магазина.
— Не утруждай себя.
— Дэниэл! Ты что, еще дуешься? Что это еще за шгучки —
не утруждай
себя
?!
— Да, — раздраженно буркнул он, — я попросил тебя не
беспокоиться, потому что уже купил ей торт.
Я попыталась возмутиться:
— Дэниэл Уотсон, ты все-таки подхалим!
— Вот и нет. Я просто воспитанный. Твоя мама приготовила для меня обед,
и прийти с пустыми руками было бы невежливо.
— Можешь называть это вежливостью, а я называю подхалимажем.
— Ладно, Люси, — улыбнулся он. — Называй как хочешь.
Мы свернули за угол, я увидела свой дом, и у меня екнуло сердце. Ненавижу
этот дом. И приходить сюда ненавижу.
Тут я спохватилась и строго сказала:
— Дэниэл! Скажи при маме хоть слово про Гаса, и я тебя убью.
— Будто я сам не понимаю, — обиделся он.
— Вот и хорошо, что мы друг друга понимаем.
— По-твоему, она не обрадуется? — желчно спросил Дэниэл.
— Заткнись!
Я увидела, как в окне гостиной колыхнулась штора. Мама побежала открывать
входную дверь раньше, чем мы успели нажать кнопку звонка.
Я сразу же загрустила.
Неужели ей больше нечего делать?
— Входите, входите, добро пожаловать! — весело защебетала мама —
само гостеприимство и любезность. — Вечер такой холодный, скорее в
тепло! Как дела, Дэниэл? Какой ты молодец, что не побоялся долгой дороги и
приехал к нам! Замерз? — спросила она, хватая его за руки. — Нет,
вроде не очень. Снимайте пальто и проходите в дом, я только что поставила
чайник.
— Не знал, что нас ждет чайная церемония, — многозначительно и лукаво улыбнулся ей Дэниэл.
— Перестань! — по-девчачьи звонко рассмеялась она, беззастенчиво
строя ему глазки. — Ужасный человек, ужасный!
Я засунула в рот два пальца и тихо захрипела.
— Прекрати, — шепотом приказал Дэниэл. — Ты ведешь себя как
капризный ребенок.
Его слова разозлили меня, поэтому, когда мы сняли пальто в крохотной
прихожей и оставили их на перилах лестницы, я сделала глупую гримасу и раз
пятьдесят противным голосом произнесла:
Капризный ребенок
.
Потом мы немного подрались. Я пыталась ударить его, но он поймал мои
запястья и держал крепко. Потом он смеялся надо мной, пока я лягалась и
извивалась в его лапищах, стараясь вырваться, но не могла ослабить его
хватку ни на дюйм, а он стоял как ни в чем не бывало и ухмылялся.
Эта демонстрация мужской силы несколько растревожила меня. Будь на месте
Дэниэла любой другой мужчина, потасовка вышла бы очень эротичная.
— Ты, громила!
Я знала, что он обидится, и была права, потому что он немедленно меня
отпустил. И тут я испытала легкое разочарование. Извращенная я все-таки
натура.
Мы вошли в теплую кухню, где мама сновала вокруг стола, возясь с печеньем,
сахаром и молоком.
Папа, тихонько похрапывая, дремал в кресле. Пушистые белые волосы вихрами
торчали над его головой. Я нежно пригладила их. Очки сидели на носу косо, и
у меня болезненно сжалось сердце: я вдруг поняла, что папа похож на старика.
Не на мужчину средних лет, не на пожилого, а на сухонького старичка.
— Сейчас выпьете по большой чашке горячего чая и совсем
отогреетесь, — сказала мама. — Люси, у тебя новая юбка?
— Нет.
— Откуда она?
— Она не новая.
— Я отлично слышу. Так откуда?
— Ты все равно не знаешь.
— А ты попробуй, скажи, — я ведь не такая старая перечница, как
она думает, — звонко рассмеялась она, обращаясь к Дэ-ниэлу и через весь
стол подвигая к нему блюдо с печеньем.
— Кукай, — процедила я сквозь зубы.
— Ничего себе название для магазина, а? — осклабилась она,
притворяясь, что ей смешно.
— Я же говорила, ты не знаешь.
— Не знаю. И знать не хочу. Из чего она? — Мама помяла пальцами
ткань.
— Откуда мне знать? — огрызнулась я, вытягивая подол из ее
клешней. — Если вещь мне нравится, я ее покупаю, а из чего она, мне все
равно.
— По-моему, чистая синтетика, — продолжая ощупывать юбку, заметила
мама. — Смотри, смотри, искры летят!
— Перестань!
— А подол как обработан — малый ребенок лучше подрубил бы. Сколько, ты
говоришь, ты за нее отдала?
— Я ничего не говорила.
— Ладно, так сколько же?
Мне хотелось ответить, что этого я ей говорить не собираюсь, но я понимала,
как по-детски это прозвучит.
— Не помню.
— Помнить-то ты помнишь. Тебе просто стыдно сказать мне. Наверняка цена
несуразная и отдала ты намного больше, чем она того стоит. Да, Люси, деньги
считать ты не умела никогда.
Я стоически молчала.
— Знаешь старую поговорку: дураку и его деньгам всегда не по пути.
И снова мы все трое погрузились в тяжелое молчание. Я демонстративно не
прикасалась к чаю, потому что готовила его мама.
Вечно она будит во мне все самое дурное.
Напряжение разрядил Дэниэл: он вышел в прихожую и вернулся с тортом,
купленным для гостеприимной хозяйки.
Разумеется, она пришла в телячий восторг и накинулась на Дэниэла, как кожная
сыпь.
— Вот это я понимаю — воспитанный человек! Спасибо, только зачем же
было тебе тратиться? Увы, дела мои печальны, если моя собственная родная
кровиночка пришла к матери с пустыми руками.
— Это не от одного меня, а от нас обоих, — нашелся Дэниэл.
— Подлиза, — едва слышно прошептала я через стол.
— Вот как, — промолвила мама. — Что ж, Люси, спасибо. Только
разве ты не знала, что в пост я шоколада не ем?
— Но здесь нет шоколада, — слабо возразила я.
— Шоколадный торт без шоколада не бывает, — ответствовала она.
— Так заморозь его и съешь, когда кончится пост, — посоветовала я.
— Он испортится.
— Не испортится.
— И вообще это противоречит душевному состоянию поста.
— Ладно, ладно! Не ешь. Мы с Дэниэлом сами съедим.
Торт раздора сиротливо торчал посреди стола, вдруг превратившись в нечто
угрожающее вроде часовой бомбы. Если б я верила в сверхъестественные
явления, то поклялась бы, что он тикает. Я знала, что быть съеденным ему не
суждено.
— Люси, а от чего ты отказалась ради поста?
— Ни от чего! В моей жизни проблем и без того хватает, — уныло
добавила я, надеясь дать ей понять, что речь идет о моем визите к
ней. — Мне не нужно ни от чего отказываться.
К моему удивлению, она не стала придираться, а посмотрела на меня почти...
нежно. Но недолго.
— Я приготовила твое любимое блюдо, — сказала она задушевно.
А я и не знала, что у меня здесь есть любимое блюдо. Любопытно поглядеть,
что она там такое настряпала.
Но из чистой вредности я ответила:
— Ой, мама, как здорово! Я и не знала, что тайская кухня тебе по силам.
Мама обернулась к Дэниэлу с притворно-добродушным лицом, как будто я только
что удачно пошутила.
— О чем это она?
Тай
,
дай
... Люси у нас всегда была девочка со
странностями. Что
дай
? Мне и дать-то нечего — разве сходить наверх за
старыми папиными галстуками в тон твоей юбке. Ему они все равно уже не
нужны, — с горечью добавила она. — Он галстука с самой свадьбы не
надевал.
— Пшла ты, — невнятно раздалось из кресла. — Разве я не
надевал галстук на похороны Мэтти Берка?
Папа уже открыл глаза и озирал блуждающим взглядом кухню.
— Папочка! — обрадовалась я. — Ты проснулся!
— И восстали мертвые из праха, и явились живым, — язвительно
прокомментировала мама папины отчаянные попытки сесть прямее.
— Не восстали! — возразил он. — А вообще-то, это был не Мэтти
Берк, а Лоуренс Моллой. Я тебе еще не рассказывал, Люси? Веселое было
времечко, когда Лоуренс Моллой аж на два дня прикинулся мертвым, а мы все
бодрствовали кто во что горазд. Вот самому Лоуренсу было не больно весело,
когда до него дошло, что надо лежать, не шевелясь, в жестком деревянном
ящике, не пить ни капли, только вдыхать пары, что от нас долетают. Выскочил
он тогда из гроба и выхватил у кого-то бутылку.
Дай-ка мне
, —
говорит...
— Замолчи, Джемси! — рявкнула мама. — У нас гость, и ему, я
уверена, неинтересно слушать байки про твою пропащую молодость.
— Я не рассказывал баек про мою пропащую молодость, — проворчал
папа. — Лоренс Моллой воскрес всего года два тому назад... А, привет,
сынок, — спохватился он, заметив Дэниэла. — Я тебя помню. Ты,
бывало, приходил к нам играть с Кристофером Патриком. И длинный же ты тогда
был — настоящая оглобля. Встань-ка, дай поглядеть, не стал ли с тех пор
короче!
Дэниэл неловко поднялся, с грохотом отодвинув стул.
— Еще длиннее, кажется! — заявил папа. — Даже не думал, что
это возможно.
Дэниэл благодарно уселся на место.
— Люси, — сказал папа, обратив наконец внимание на меня, —
девочка моя дорогая, солнышко мое, я и не знал, что ты сегодня придешь.
Почему ты не сказала мне, что она придет? — грозно спросил он у мамы.
— Я тебе говорила.
— Нет, не говорила.
— Нет, говорила.
— Да точно нет, как бог свят! Не говорила!
— Тебе говори — не говори, все без толку! Все равно что со стеной
разговаривать.
— Люси, — продолжал папа, — я сейчас схожу наверх, приведу
себя в божеский вид и вернусь, не успеешь ты и глазом моргнуть. Одна нога
здесь, другая там.
Он, покачиваясь, вышел из кухни. Я тепло улыбнулась ему вслед.
— Он прекрасно выглядит, — сказала я.
— Неужели? — холодно отозвалась мама.
Последовала неловкая пауза.
— Еще чаю? — спросила мама у Дэниэла, следуя доброй ирландской
традиции все заминки в разговоре восполнять насильственным угощением.
— Спасибо.
— Еще печенья?
— Нет, спасибо.
— Кусочек торта?
— Нет, правда, лучше не надо. Должен же я оставить место для обеда.
— Да ладно тебе, ты ведь еще растешь.
— Честное слово, не надо.
— Ты уверен?
— Мама, отстань от него! — рассмеялась я, вспомнив, что говорил
Гас об ирландских матерях. — Так что у нас на обед?
— Рыбные палочки, бобы и жареная картошка.
— Гм... Здорово, спасибо, мама.
Действительно, полжизни назад то была моя любимая еда, пока я не перебралась
в Лондон и не отведала такой экзотики, как лапша тандури и жареная картошка
с пекинской уткой.
— Отлично, — широко улыбнулся Дэниэл. — Очень люблю рыбные
палочки, бобы и жареную картошку.
Надо же, разливается, будто и в самом деле так думает.
— Тебе что ни подай, ты все равно так скажешь, верно, Дэниэл? —
вмешалась я. — Даже если б мама сказала:
Ах, Дэниэл, я собиралась
подать на стол твои яички в белом винном соусе
, ты бы ответил:
М-м-м,
чудесно, миссис Салливан, должно быт...
Закладка в соц.сетях
