Жанр: Любовные романы
Такая как есть
...поцеловать его.
— Ты так быстро вернулся?
— А ты хочешь, чтобы я отправился обратно?
— Дурачок мой! Элла! — громогласно позвала она дочь. — Налей-
ка своему братцу стаканчик
Джека Дэниэлса
.
Элла, темная, крупная, пышнотелая, как и мать, налила ему двойную порцию и
прошла через зал, чтобы тоже обнять и поцеловать брата. Когда три года назад
ее муж Джино умер от инфаркта, разделывая рождественскую индейку, она
закрыла свой магазин в Джерси и вернулась домой. Два ее сына и дочь давно
обзавелись семьями, жили собственными домами, и она не могла себе
представить, что будет жить у них, забыв о человеке, за которого вышла замуж
в восемнадцать лет. И вот теперь она работала в ресторане, как до
замужества, и спала в комнате, которую делила когда-то с сестрами.
— Как кстати. Вот что мне было нужно, — сказал Макс. — У меня
выдался такой трудный денек.
— Ты зайдешь к отцу сейчас или чуть позже?
Макс отвечал на приветствия знакомых, его похлопывали по плечу и трясли руку
— так было принято в Маленькой Италии — и ему понадобилось довольно много
времени, чтобы добраться до кухни. Отец резал телятину ломтиками, сегодня
коронным блюдом была телятина по-пармски. Он отложил нож и обнял сына:
— Почему ты не предупредил нас, что приедешь? — упрекнул
он. — Что, в твоем большом офисе нет телефона?
— Да я прилетел только утром и целый день пришлось вести переговоры. За
целый день только и удалось что съесть бутерброд. Мой желудок пуст, как
монастырская бочка. И урчит от голода.
Макс кивнул и улыбнулся поварам, многих из которых он знал Бог знает сколько
лет. С некоторыми из них он подростком мыл и сушил тарелки и стаканы. Они
вместе чистили кастрюли и сковородки.
— Как насчет куриного бульона с овощами для начала? — спросил он у
отца.
— Садись... Карло, освободи тут немного местечка для сына... —
распорядился Марио Фабиани, поворачиваясь к дымящейся кастрюле, от которой
исходил соблазнительный аромат. Фабиан помешал суп половником — суп был
такой густой, что ложка могла стоять, — и только после этого зачерпнул
полный половник.
— Я смотрю, дела у тебя идут отлично, — заметил Макс, затыкая красно-
белую салфетку за воротник.
— Каждый вечер одно и то же, — усмехнулся отец, возвращаясь к
работе. Нож застучал по доске с невероятной скоростью. — А что у
тебя? — спросил он. — Что привело тебя назад так быстро?
— Пока мадам нет, кому-то надо держать штурвал в руках.
— Какая беда с ее мальчиком. Потерять ребенка — это очень тяжело. Очень
тяжело.
Макс знал, что в этот момент отец думает о самой младшей дочке — о Марии,
которая родилась через два года после Макса, но умерла от менингита, когда
ей было шесть лет.
— Она сильно переживала, — отозвался Макс. — А как у нас
дома?
— Хорошо. У Бруно — повышение по службе. Теперь он капитан.
— Наконец выдержал экзамен? Молодец. Я же говорил, что все будет в
порядке.
— Надеюсь, ты останешься здесь до четверга. Он собирается отметить это
событие.
— Мне бы очень хотелось, — признался Макс.
Марио глянул на сына из-под густых бровей:
— А как твои дела? Ты надолго?
— На несколько дней. Все зависит от того, как быстро я справлюсь кое с
какими делами.
— Я по-прежнему не могу смириться с тем, что такой отличный юрист, как
ты, вынужден работать в подчинении у женщины. Это не по-итальянски.
— Зато по-американски, — ответил Макс. — Как твое
давление? — Я чувствую себя лучше. И могу работать гораздо больше, чем
твоя мать разрешает мне. Сегодня я пришел в шесть и буду работать до
двенадцати. У меня хорошие помощники, так что дела идут нормально.
— Ты похудел, — заметил Макс.
— Мать очень строго следит за тем, что я ем.
Они еще немного поболтали о том, о сем, о домашних делах. Макс доел суп и
допил вино. После этого отец сказал:
— Ну, а теперь иди к маме. Ты останешься у нас?
— Наверное.
— Хорошо, хорошо... Мне нужно потолковать с тобой кое о чем.
Макс вернулся в зал, где мать уже приготовила столик на двоих рядом с кассой
— как обычно. Он всегда шел сначала на кухню к отцу, а потом к матери,
которая следила за порядком в зале. Ей обязательно нужно было знать все. Она
умела одновременно разговаривать с ним и выбивать чеки, давать сдачу и
делать массу других дел. Прищелкнув пальцами, она обратилась к официанту:
— Франко, полпетту по-сицилийски для моего сына.
— И тефтели в томатном соусе, — бодро подхватил Макс, — это то, что доктор прописал!
— Ты что — болен?! — встревожилась мать.
— Разве похоже?
— Нет... но вообще-то выглядишь уставшим. Ты, наверное, много
работаешь?
— А ты разве нет?
Макс с любовью посмотрел на мать. Ее темные волосы уже поседели, но все еще
вились на висках, а оливкового цвета кожа была удивительно гладкой — у
матери почти не было морщин, хотя ее второй подбородок он помнил с того
самого момента, как стал осознавать себя. Когда-то она считалась очень
хорошенькой, а теперь превратилась в настоящую гранд-даму.
— Я тебе кое-что привез, — сказал Макс, придвинул к себе стул, на
котором висел пиджак, и вынул из кармана золотисто-белую коробочку. —
Это наши последние духи, — сказал он. —
Очарование
.
Мать взяла флакон, открыла его и понюхала, закрыв глаза. У нее были все духи
фирмы Черни. И она пользовались ими в строго определенных случаях. Например,
Суть Евы
— только для самых торжественных событий — перед выходом она чуть-
чуть трогала ими за ушами и в ложбинке своего необъятного бюста. Для работы
— другие. Для визитов в гости — третьи. Она чрезвычайно гордилась Максом.
Все ее дети устроились хорошо. Но Макс поднялся выше всех. И она не могла
удержаться, чтобы, говоря о нем, каждый раз не упомянуть, что он
вице-
президент фирмы Евы Черни
.
— Ну, давай выкладывай все свои новости, — сказала она, усаживаясь
поудобнее. Ее интересовали малейшие подробности его жизни, а также жизни
Евы.
Сейчас ей, конечно же, хотелось прежде всего узнать о похоронах. Покачав
головой, она заявила:
— Мне не понравилась затея с кремацией. Тело должно быть захоронено. И
те, кто приходит на могилу, должны знать, кто здесь покоится.
Много лет подряд Макс сопровождал мать на кладбище, где похоронили его
сестру. Они ухаживали за могилой, клали цветы и молились. Сейчас она уже не
могла ходить туда часто, но если возможность предоставлялась, не упускала
ее.
— А как сама мадам? Наверное, очень переживала?
— Да, конечно, мама. Она голову потеряла от горя.
— Единственный сын... — Роза Фабиани покачала головой. — До
чего же хрупкая вещь любовь... Если бы у нее были еще дети... Не понимаю,
почему она не завела еще — ведь у нее было много мужей.
Макс не рассказывал ей и половины того, что ему было известно о Еве. Большую
часть сведений Роза черпала из слухов и сплетен. В конце концов она начала
восхищаться женщиной, на которую работал Макс, хотя, как и муж, считала, что
это не совсем правильно. Дела должны вести мужчины, поскольку так
распорядился сам Господь Бог, а значит, так тому и быть. Что-то странное и
непонятное есть в том, что женщины подражают мужчинам: не имея опоры и
поддержки с их стороны, принимают решения на свой страх и риск, устраивают
жизнь на свой лад, меняют и тасуют спутников жизни когда вздумается. Все это
пристало мужчинам — на то они и мужчины, — но не женщинам. Роза Фабиани
родилась в Америке, ее родители тоже, но предки их были родом из Тосканы, и
все ее убеждения и представления шли именно оттуда, опираясь на строгие
устои католической церкви. Когда Макс только начинал работать у мадам, Роза
постоянно тревожилась за ее бессмертную душу и опасалась отлучения Евы от
церкви. Но теперь, когда бы она ни заговаривала о сыне, — а делала она
это постоянно, — в голосе ее слышались удовлетворение и гордость.
— А как твоя девушка? — перешла она на другую тему. — Мора
красива, но она вдова с двумя детьми, к тому же протестантка.
— С этим покончено.
Роза цокнула языком, скорее одобрительно:
— А как твоя малышка Алекс? Ты ее видел?
— Да. Видел. Но она уже не малышка.
— Мне бы хотелось на нее посмотреть. Почему ты никогда не привезешь ее
сюда?
— Ты знаешь почему. Она долго жила в Англии. А кроме того, ее мир очень
отличается от моего. —
И тебе следовало бы самому об этом
помнить
, — подумал Макс.
— Но ты ведь ее крестный отец. И мог бы побаловать ее немного.
Знаю, — снова подумал Макс. — Я совершил ошибку — поспешил
перейти границу и разрушил наши сложившиеся отношения. Добрый старый дядя
Макс исчез, а нового Макса она встретила в штыки
.
Перед отъездом он поднялся наверх, поговорить с Алекс, но она не ответила на
стук. Прежде он все равно вошел бы к ней. На этот раз не посмел, решил
подождать. Его звали более неотложные дела. Макс вздохнул, сам того не
заметив.
— Что случилось? Тебе не нравится еда?
Ее голос заставил его вернуться оттуда, куда занесли его мысли. Оказалось,
что он машинально отодвинул тарелку в сторону.
— Боюсь, я съел слишком много тефтелей, — ответил он.
— Тебя что-то беспокоит?
— Меня очень многое беспокоит. Мне платят за то, чтобы я беспокоился,
не забывай об этом, ма.
Покончу с делами и вернусь к ней, — подумал он. — С этим надо что-
то делать
. Впервые в жизни он не мог разобраться в себе самом. Он прекрасно
понимал, насколько уязвима Алекс в некоторых вопросах. Тогда почему же он
поступил так, а не иначе? Что-то заставляло его терзать ее, но теперь он
зашел слишком далеко. Его постоянные поддразнивания наконец разрушили их
прежнюю крепкую дружбу. Но почему? Ведь единственное, что он позволил себе,
просто поцеловать ее. Ему и прежде доводилось это делать. Правда, не так,
как в тот раз. Каким-то образом он потерял контроль над собой и из-за этого
потерял Алекс.
Черт, надо постараться вернуть все хотя бы на прежнее место.
Может быть, еще не поздно...
— Мне нужно позвонить, ма...
— Ну так звони...
— Нет, не отсюда. Я поднимусь наверх.
Но когда он наконец дозвонился до виллы, Жак ответил ему, что Алекс уехала,
предупредив, что вернется через несколько дней. Нет, Жак не знал, где она.
Макс положил трубку. Сел, глядя перед собой, словно в оцепенении, а потом,
будто найдя вдруг нужный ответ, набрал номер, который знал наизусть:
— Привет... как ты? Чудесно... да, я понимаю, но я здесь... Ну так
отложи приглашение... тридцать минут? Прекрасно... жду.
Алекс отсутствовала три дня. За это время слон, выросший из мухи, уменьшился
до размера пылинки, и она спрятала его в глубине души, как привыкла
поступать в подобных случаях. Однако, подъехав к вилле, она заметила
непривычную там теперь суету. Оказалось, приехал Джонеси. Он стоял на
ступеньках с чемоданом, в котором, как всегда, были вещи Евы.
— Она хочет уйти из клиники? — спросила Алекс.
— Да. Я собрал все необходимое. Думаю, она лишней минуты там не
пробудет.
— А что случилось?
— Она кое-что прочитала в газетах, которые я ей принес. Ее соперница
задумала воспользоваться отсутствием мадам. Мне показалось, что из мадам
пойдет дым. Зато именно это заставит ее снова вернуться в мир и заняться
своим делом. Она уже позвонила в Нью-Йорк. К счастью, Макс уже там.
— Макс в Нью-Йорке?
— А где же ему быть, если там такая каша заварилась?
— Да, конечно, — проговорила Алекс. — Где же еще?
— Ну ладно, мисс. Мне пора. Пока.
— Подождите!
Он остановился уже в дверях.
— Она не спрашивала обо мне?
— Она ни о ком не спрашивала.
Все нормально, — подумала Алекс, поднимаясь по лестнице. Я должна
знать свое место. Макс улетел в Нью-Йорк, не сказав ни слова. А мать, после
того как просила у меня прощения, вообще забыла о моем существовании. Как
всегда, дела — самое главное. — Она горько улыбнулась. — Значит, и
я могу заняться своими
.
18
Швейцария, 1988 — Ты понимаешь, — говорила Ева по телефону, который был защищен от
прослушивания, — что надо действовать с максимальной осторожностью.
— Конечно, — ответил Макс.
— Ты уже сделал все необходимое, повидался с кем надо?
— Да, а куда мне теперь ехать...
— Прямо ко мне.
— На виллу?
— Да. Я сегодня возвращаюсь туда. Полностью полагаюсь на тебя, Макс.
Это очень важно.
— Сделаю все возможное.
— Разумеется, сделаешь, — как о само собой разумеющемся сказала
Ева.
— А как насчет остального?.. Я говорил тебе...
— Не сейчас, Макс. Я подумаю, конечно, предприму кое-какие шаги, но это
— в первую очередь.
— Как скажешь, — согласился Макс. — Если ты так решила...
— Что касается второго вопроса, для начала постарайся собрать нужную
информацию, чтобы она была у тебя наготове, когда будешь звонить в следующий
раз.
— У меня уже все готово.
— Великолепно. Тем не менее продолжай держать ухо востро, может быть,
удастся выяснить кое-что относительно наших
друзей
— ты понимаешь, кого я
имею в виду.
Как раз нет, — подумал про себя Макс. — Какую новую игру ты
затеяла, Ева?
А вслух произнес:
— Но ты в самом деле пришла в себя? Может, не стоит...
— Наоборот. Что прошло, то прошло — забудем об этом. Я обещаю тебе,
такого больше не случится. Выполни мою просьбу и появляйся на вилле. Все
определится, когда я завершу первую часть.
Ну вот, все начинается сначала, — вздохнул Макс. — Хотя, может,
она еще под воздействием барбитуратов?
— Ладно, можешь не беспокоиться. Все будет в порядке.
— Ну хорошо. Привет.
Он услышал щелчок отключившегося аппарата.
Алекс возвращалась в Кембридж с чувством облегчения оттого, что теперь все
должно войти в привычную колею. Ей не придется больше быть свидетельницей ни
высокой трагедии, ни вульгарной комедии. Не с кем враждовать, не к кому
обращаться с обвинительными тирадами, не надо искать подхода или справляться
с непредвиденными обстоятельствами. Здесь, в Кембридже, она всегда знала,
что может случится, поскольку каждый день был расписан заранее. Одно
следовало за другим, как разматывающаяся из клубка нитка. Здесь Алекс могла
составить такое расписание, чтобы ни одна минута не пропадала зря. Здесь она
имела возможность рассуждать на свои излюбленные темы, делиться знаниями,
обсуждать, доказывать, оспаривать то, в чем она разбиралась, и в конце
каждого дня чувствовать от этого удовлетворение.
Правда, ее неожиданно сильно задело то, что некоторые знакомые вообще как бы
не заметили ее отсутствия. Кто-то лишь приветливо бросил:
Как тебе
Швейцария, понравилась? Хорошо отдохнула?
Кто-то кивнул:
Привет, Алекс!
Вернулась? А мы собираемся по твоим стопам
. Скучали по ней в основном
студенты последнего курса, которым она отдавала больше всего времени.
Большинство коллег еще не знало, что ее выдвинули на премию Реверсби, имя ее
не было на слуху. И что хуже всего, ее укромное убежище перестало быть для
нее таким же уютным, как прежде. Она больше не чувствовала себя в нем, как в
норке.
Вечером, слушая Моцарта или Эрла Гарнера, она вдруг замечала, что вспоминает
о событиях, случившихся на вилле, о том, что сказала или как посмотрела ее
мать, о том, как она себя чувствует. Она даже порывалась позвонить туда, но
поскольку там ею никто не интересовался, прежнее правило — не высовываться
без нужды, держаться в тени — снова сработало. О Максе она запретила себе
думать. Ее мысли снова и снова возвращались к тому, что она видела, словно
ей необходимо было рассортировать и разложить по полочкам впечатления —
каждую сценку на свое место. Но как бы она ни меняла все местами, одно
оставалось бесспорным: все странным образом сдвинулось и не входило в
прежние ячейки.
Спустя почти неделю после ее возвращения, как-то утром вдруг раздался
звонок. Она как раз читала работу одного из своих самых многообещающих
студентов.
Звонила ее мать:
— Я буду рада, если ты приедешь на виллу как можно скорее, —
заявила она без всякого вступления.
— Что случилось?
— Ты задала мне кое-какие вопросы. Теперь я готова на них ответить.
— И что тебя на это подвигло?
— Скажу, когда приедешь.
— Ты уверена, что я все еще хочу знать ответ?
— А разве не так?
Алекс замолчала, не зная, что сказать. Молчание ее затянулось:
— Но я только что вернулась.
— Ты здесь никому не сказала, что уезжаешь.
— А меня никто бы не стал просить остаться.
— Ты сама знаешь, каковы были в тот момент обстоятельства.
— Ты звонишь из клиники?
— Да. Но я уже в порядке. Так ты приедешь?
Алекс почти неосознанно ответила:
— Да.
— Тогда я отправляю за тобой самолет. Он будет ждать тебя в ближайшем
аэропорту, забыла, как он называется...
— Стоунстед...
— Да-да. Наверное, к двум он будет там. В Женеве тебя будет ждать
машина. Ты поступила мудро, что соглашалась приехать. Поверь мне — это очень
хорошо, в первую очередь для тебя самой. — И Ева повесила трубку.
Так-так, — подумала Алекс. — Что это еще за фокусы?
Голос у
матери был довольно напряженный и взволнованный. В нем слышалось что-то, что
заставило Алекс согласиться...
Что ж, — решила она. — Будь что
будет. Послушаем, что она скажет. А вдруг Макс тоже там...
Едва она подъехала к вилле, как из дома вышел Жак, взял сумку и попросил
сразу пройти к матери — она ждала в гостиной.
— Она одна? — спросила Алекс. — Я имею в виду мистера
Фабиана...
— Он был здесь... Но два дня назад улетел в Нью-Йорк.
— Вот как, — неожиданное, но острое разочарование, словно игла,
кольнуло ее в сердце.
Ева, прямая, одетая в черное, сидела за столом. Выглядела она хуже, чем
обычно. При виде Алекс она встала, впервые в жизни на ее лице не было маски.
Она даже улыбнулась, увидев дочь, но это была улыбка облегчения.
— Входи и садись, — проговорила она, указывая на кресло, стоявшее
у камина.
Алекс молча повиновалась. Ева придвинула поближе второе кресло и села так же
прямо, не касаясь спинки, скрестив на груди руки.
— Итак, ты хотела узнать все обо мне, — начала она. — Теперь
я готова рассказать тебе.
— Но почему? — удивилась Алекс. — Почему именно сейчас?
— Узнаешь, когда я закончу свой рассказ. Макс говорит, что ты считаешь,
будто на все есть свои причины. Я тоже придерживаюсь такого мнения. И ты
поймешь, как много было у меня всяких причин, но главной, в сущности, была
одна...
— Твоя судьба?
— Три раза я пыталась уйти из жизни и три раза меня в нее возвращали.
Алекс знала о том, что Ева пыталась покончить жизнь самоубийством.
— Должно быть, три — особенное число. И четвертой попытки не будет.
Урок, преподанный мне жизнью, я усвоила. Возможно, когда ты узнаешь обо
всем, ты переменишь кое-какие свои представления... Но это уже твое дело.
— Я приму все так, как оно есть. Мне это важно, чтобы я могла простить
тебя.
— Нужно пройти через все то, через что пришлось пройти мне, чтобы
понять: что должно случиться — случится. И то, что есть, то есть. Но
вернемся к тому, что ты хотела услышать... С самого начала... Меня зовут
Анна Фаркас. Я родилась в самой что ни на есть раскрестьянской семье,
которая жила очень трудно. Мне всегда была ненавистна нищета, раздражало,
что я не могу купить себе того, что мне хочется. Я даже не знала, чего мне
хочется, но чувствовала, угадывала, какие передо мной открываются горизонты.
И я почему-то была уверена, что преодолею все преграды. Мне так хотелось
вырваться... Ты не можешь себе представить, какое острое желание овладело
мной. Я готова была заплатить любую цену...
И медленно, с небольшими паузами, открывая один ящичек памяти за другим, Ева
описала годы лишений и нужды, которые никогда не попадали на страницы
официальной летописи ее жизни. И то, что Алекс услышала, почти во всем
совпадало с тем, что ей самой удалось восстановить. С той лишь разницей, что
Ева очень живо описала юную девушку, которую обуревало страстное стремление
чего-то добиться в жизни, снедала жажда признания, которая пыталась
использовать дар, полученный от Бога, чтобы вытащить себя из трясины
убожества на самую вершину лестницы, откуда она могла шагнуть в волшебную
страну, страну бесконечных возможностей. Она не пыталась произвести
впечатление, задеть какие-то струны в душе дочери. Она просто рассказывала,
как все было. Как сначала она приняла покровительство русского, а затем
венгерского чекиста, чтобы, используя их положение, добиться желаемого.
Описала, как, встретившись с Ласло Ковачем, украла его формулы, основала
предприятие, которое со временем выросло в корпорацию, охватившую чуть ли не
весь мир. Как обнаружила, что беременна, как ей удалось женить на себе Джона
Брента, как она ушла от него и оставила ему ребенка, чтобы без помех
карабкаться к вершине, куда она по-прежнему стремилась.
— У Евы Черни не должно было быть ничего общего с Анной Фаркас. Я
создала новую женщину, творила новую жизнь и ради нее готова была
безжалостно разрушить прежнее.
— И меня в том числе.
— Все прежнее должно было исчезнуть... Я верила в свою судьбу и, чтобы
исполнить ее повеление, делала то, что считала нужным.
— Тогда почему ты решилась все же взять меня в дом?
— Другого выхода просто не было. Мэри Брент привезла тебя ко мне.
— Помню.
Ева спокойно встретила взгляд дочери.
— Она угрожала, что опубликует в газетах мою подлинную биографию, если
я не возьму тебя. А я ведь только-только начала укреплять свои позиции и
строить серьезные планы на будущее. Я вышла замуж за Кристофера Бингхэма, он
считал, что до него у меня никого не было, и эта история могла иметь очень
неприятные последствия.
— Для Евы или мистера Бингхэма?
— Для нас обоих. Мне нравилось быть Евой Черни. Но мне также нравилось
быть и миссис Кристофер Бингхэм. Это сразу вывело меня на иной уровень, я
стала важной персоной. И я не могла позволить, чтобы правда вышла наружу.
Слишком тяжким трудом мне далось то, что я имела. А тут меня всего хотели
лишить. Потом муж погиб...
— И ты перенесла всю свою любовь на сына?
— Да. Но и его у меня отняли. Судьба оказалась одновременно и щедрой, и
жестокой. Мне не суждено прожить жизнь так, как проживают ее другие женщины.
Стать женой, матерью. Две вещи, которые я создала, остались неизменными —
Ева Черни и компания. Вот урок, который я извлекла из случившего. И это
означало, что я должна опереться именно на эти две ценности. И я сделала
это. На супружество, на семью я уже не рассчитывала.
— Бери, что хочешь, но плати соответствующую цену, как говорится...
Ева кивнула:
— Именно так. Такова цена, которую я должна была заплатить, и я
выплатила долг.
— Да... — медленно проговорила Алекс, пытаясь осмыслить
сказанное... — Ты не такая, как остальные женщины...
Ева восприняла ее слова как комплимент.
— И еще один вопрос, — продолжила Алекс. — Ты объяснила,
почему оттолкнула меня. Но как ты могла это сделать — вот чего я не понимаю.
— Ты не входила в мои планы. Меня взбесило появление Мари Брент с
девочкой, о которой я и думать забыла. Мне она была совершенно ни к чему.
— Как и теперь...
Ева промолчала.
— Мне бы хот
...Закладка в соц.сетях
