Жанр: Любовные романы
Приманка для мужчин
...ем простую благодарность.
- Дэн, - в третий раз прошептала она. - Останься. Он повернулся спиной к двери и к
своим благим намерениям, физически ощутив притяжение ее страсти, силы делания. Не сводя с
него глаз, Элизабет села на краю кровати, медленно расстегнула пуговицы, и рубашка
свобод-йо соскользнула с ее плеч.
- Останься, пожалуйста, - повторила она. - Хотя бы ненадолго.
Дэн осторожно дотронулся до больного плеча.
- Я не хочу сделать тебе больно.
Она помотала головой, прогоняя его тревоги. Разумеется, ей будет больно - не так, как
думает он, а намного больнее, и эта боль будет глубже. Она сама впустила ее и теперь может
только держать себя в узде, не забываться и взять то, что он способен предложить ей. Не всего
его, а только его тело. На миг она вспомнила о Джолин, впервые поняв, что заставляло ее раз за
разом принимать Рича.
А потом она вообще перестала думать, анализировать, копаться в себе - просто взяла
руку Дэна и положила себе на грудь.
Он смотрел, как при его прикосновении она закрыла глаза, запрокинула голову...
Порядочный человек на его месте ушел бы, но он себя порядочным не считал. Он был просто
человек, мужчина, он хотел того же, что и все мужчины на свете, и сейчас прикасался к
женщине, которая сгорала от желания быть с ним. У него не хватило бы духу уйти от нее, и он
остался.
Быстро раздевшись, он прилег на прогнувшуюся под его тяжестью кровать.
- На этот раз мы все сделаем как надо, - шептал он, склоняясь к Элизабет, касаясь
губами ее губ. - Я буду тебя целовать, трогать... - Он подставил ладонь под ее грудь,
большим пальцем погладил сосок. - Буду пробовать тебя на вкус, - продолжал он, покрывая
поцелуями ее горло, погружая язык в нежную ямку между ключиц, где трепетал пульс. - На
вкус, - повторил он шепотом, ложась рядом с нею.
Три раза он входил в нее, три раза проваливался вместе с нею в сладкое, жаркое забытье.
Элизабет льнула к нему, потрясенная накалом его страсти, страшась отклика собственного
тела на его ласки. Она закрывала глаза, чтобы ничего не видеть и не знать, прятала лицо на
плече у Дэна. Господи, не надо, ей нельзя его любить... Нет, не помогает.
Потом пришла боль. Элизабет закусила губу, собирая все оставшиеся крупицы силы,
чтобы не поддаться, не закричать в голос.
- Ты что? - шепотом спросил Дэн. - Я сделал тебе больно?
Не доверяя собственному голосу, она только помотала головой.
Дэн распростерся над нею, опираясь на локоть, убрал с ее лица пряди волос, думая о том,
как сотни раз проделывал это с Энн Маркхэм, вспомнил почти животное выражение
физической удовлетворенности в ее глазах, на раскрасневшемся потном лице. Элизабет
выглядела совсем иначе, хрупкой и беззащитной, и Дэн ощущал неодолимое желание защитить
и утешить ее. Склонившись ниже, он поцеловал ее в висок. Она снова обвила его руками,
удерживая рядом с собой, в себе.
- Все хорошо, - шепнул он. Непонятно, так ли это было на самом деле, но ему хотелось
поделиться с нею... чем? Нежностью? Теплом? - Все хорошо.
Нежно притянув ее к себе, он повернулся на бок, радуясь, что она рядом. Дыхание
Элизабет стало реже, ровнее, и через минуту она уже спала. Радость. Странное чувство. С Энн
Маркхэм он никогда ничего подобного не испытывал. После очередного сеанса любовных игр
обычно наваливалась усталость, а в груди ныло от пустоты. Теперь же он смотрел на
прильнувшую к нему спящую женщину, чувствовал на своей коже тепло ее дыхания... и
радовался.
Это потрясло его. Что с ним такое, нет ли тут опасности? Он немедленно вспомнил о том,
что ни от кого не зависит, что он мужчина, что никакие путы ему не нужны. И без радости он
тоже обойдется. То, что у него с Элизабет, к утолению физического желания относится лишь
отчасти, тут замешано слишком много всего. Опасная зона оказалась совсем рядом, они
подошли к ней вплотную, а ведь он когда-то дал себе зарок никого сюда не пускать.
Отодвинувшись от согревшейся во сне женщины, он повернулся на спину и долго лежал
так, глядя в покрытый трещинами потолок, размышляя, во что ввязался и зачем, но, когда
женщина снова прижалась к нему, сонно пробормотав что-то, не встал с кровати, а положил
руку ей на плечо. Ему было хорошо.
...Хрипловатый, низкий голос Бонни Рэйт шептал в динамиках в тускло освещенной
гостиной. Он пел о непрочных отношениях, о преходящей любви - слишком грустно и
слишком близко к истине. Дэн приглушил звук и взялся за разбросанные по полу карточки. От
намерения заснуть он давно отказался, вышел в гостиную и теперь сидел на диване со стаканом
украденного Элизабет виски. Ее мысли, догадки, рассуждения об убийстве Джарвиса белели на
ковре, как кусочки головоломки, которую она никак не могла собрать.
Да и он до сих пор не может, напомнил себе Дэн. Подходящий подозреваемый есть, но нет
улик, чтобы инкриминировать ему убийство. Из всех отпечатков на корпусе и в салоне
"Линкольна" Керни Фоксу не принадлежал ни один. Это не значило, что Джарвиса убил кто-то
еще; просто на настоящий момент у Дэна не было материала, чтобы передать дело в суд, что
само по себе было достаточно странно. Керни Фокс не ученый по ракетам. Он хитрый,
пронырливый, но вряд ли у него хватило бы ума ни разу нигде не засветиться.
По спине пополз холодок сомнения. Дэн шепотом выругался, вспомнив, в чем упрекала
его Элизабет. Ее слова эхом прозвучали у него в ушах. Да, ему лень думать. Он пытался
повесить убийство на приезжего, потому что так проще и еще потому, что не хотел смотреть на
тех, кого знал всю жизнь, как на подозреваемых.
Он пробежал глазами вереницу карточек.
Хелен Джарвис: неуравновешенна. Дж. ее обманывал. Большое наследство. Гарт Шефер:
неприятный тип. Старая обида. Злобный. Бешеный нрав. Рич Кэннон: выскочка. Смерть тестя
ему выгодна, но у него алиби - Джолин. Черная книжка: ключ. Где она ? Чьи там имена ?
Естественным побуждением Дэна было развеять одно за другим все ее подозрения,
рассказав ей все, что он лично знает о каждом. Хелен было выгодно оставаться женой
Джарвиса. Обида Гарта была слишком давней, а сам Гарт так погряз в жалости к себе, что вряд
ли стал бы что-либо предпринимать спустя столько времени. Рича абсолютно устраивало его
положение приживалы. Так ему было удобно.
Но Элизабет видела всех этих людей другими глазами, глазами постороннего. Она ничего
не знала ни об их характерах, ни об их прежней жизни. Ее мнения основывались на первом
впечатлении, да к тому же в чрезвычайной ситуации. Трудно сказать, помогает это верно
судить или, наоборот, мешает.
Дэн протер глаза, вздохнул. Лучше бы не копаться в этом. Лучше бы обвинения Элизабет
не всплывали в его памяти. Но ведь она права: ему действительно не хотелось знать, что
скрывается под внешним благообразием родного городка и его жителей. Он хотел, чтобы все
оставалось как есть.
"Вы лентяй, шериф Янсен, вот кто вы такой", - вынужден был признать Дэн.
А Элизабет рвалась в бой. За правду, за свою газету. Дэн обвел взглядом неуютную
темноватую гостиную с потрескавшейся краской на стенах и просевшим потолком и вдруг
понял, что в первую очередь Элизабет хочет вырваться отсюда. Из нищеты она попала в
роскошь, а потом опять в нищету, и нетрудно догадаться, что ей больше понравилось. В
кружевном французском белье она выглядит потрясающе.
Внизу тихо хлопнула входная дверь, и этот звук немедленно отвлек Дэна от досужих
мыслей. Выключив свет, он бесшумно прошел из гостиной через столовую к кухне, затаив
дыхание, приоткрыл кухонную дверь и заглянул в щелку.
Трейс Стюарт стоял у открытого холодильника с пакетом молока в руке.
- Не поздновато приходишь домой?
Пакет выпал у Трейса из рук и с громким всплеском шлепнулся на пол. Во все стороны
полетели молочные брызги. Трейс судорожно обернулся и уставился на стоявшего на пороге
человека. Сердце у него колотилось. Шериф. Господи, вот это да. Вот влип. Что же теперь
делать?
- Третий час, - спокойно заметил Дэн. - Ты где был, Трейс?
Трейс шумно сглотнул вставший в горле колючий ком страха. Все, он покойник. Янсен
что-то пронюхал. Иначе зачем он здесь? Он что-то знает; вон, так и сверлит глазами. Трейс
физически чувствовал, как этот взгляд лазерным лучом врезается прямо ему в мозг.
- Тусовался, - промямлил он, неловко поводя плечами. - Просто тусовался.
- С кем?
- С ребятами.
- И Керни Фокс там был?
- Был. И что с того? Мы ничего плохого не делали. Просто тусовались.
- Я уже слышал.
Дэн неторопливо прошел через кухню, с интересом наблюдая, как на лбу мальчишки
выступают мелкие бисеринки пота. Он был похож на испуганного жеребенка-двухлетка,
готового шарахнуться в сторону и ускакать, как только отпустят. Он что-то скрывал. Как
говорила Элизабет, врун он никакой. Но повода допросить его у Дэна пока не было.
Он взял со стола скомканное полотенце и протянул парню.
- Ты бы вытер с пола.
- Да, конечно.
Трейс схватил из его рук полотенце, присел на корточки и принялся собирать
растекающуюся вокруг кроссовок молочную лужу. Ему хотелось провалиться сквозь землю,
стать невидимкой или уменьшиться раз в двести, чтобы исчезнуть в трещине линолеума;
хотелось оказаться где угодно, только не здесь, не рядом с этим типом, который буравит его
ястребиным взглядом и мучает вопросами. Клинт Иствуд фигов.
А все Керни, мать его. Это он во всем виноват.
- Трейс, сегодня ночью кто-то напал на твою маму. Тот так резко вскинул голову, что
чутьне свалились очки.
- Что? Господи! Она в порядке? Он бросил полотенце, встал во весь рост, готовый
бежать к ней. У него опять колотилось сердце, но совсем по другой причине: он чувствовал
себя мужчиной, ибо его семье угрожала опасность. Кроме мамы, другой семьи у него нет - во
всяком случае, рассчитывать больше не на кого.
- Она напугана, - сказал Дэн. - Сейчас она спит. Трейс шумно, с видимым
облегчением выдохнул, провел рукой по коротко стриженным волосам и начал ходить по
кухне, то и дело наступая в пролитое молоко и развозя грязь по всему полу.
- Кто-то рылся в бумагах, которые она оставила в машине. Ты ведь ничего об этом не
знаешь, верно?
- Не знаю, - тряхнул головой парень, с подозрением косясь на шерифа. - Откуда бы
мне?
Дэн пожал плечами. Ему хотелось повесить на Фокса и это, и разгром редакции
"Клэрион", но где взять мотивы? Вчера разгром еще можно было бы истолковать как
проявление общей неприязни, но теперь... Кто-то явно что-то искал, а значит, выдвинутая
Элизабет версия "черной книжки" имела право на жизнь. Более того, оказывалась единственно
логичной.
- Вы хотите сказать, что думаете, будто я причинил маме вред? - тыча себя пальцем в
грудь, ощетинился Трейс, надменно, совсем как мать, вскинув голову. - Да никогда!
- Никогда? - спокойно спросил Дэн.
Он прислонился к буфету, скрестил руки на груди, не сводя глаз с подростка.
Только-только начинает взрослеть: уже вытянулся, раздался в кости, но еще не привык к
своему новому облику. Приятный парнишка. Когда он сам был таким? Лет сто назад, но
помнит, каково быть шестнадцатилетним: как будто идешь по бровке тротуара, с трудом
удерживая равновесие и не зная заранее, в какую сторону упадешь - в детство или в зрелость,
и до конца не уверен, где хочешь оказаться, там или тут.
У Трейса сейчас был как раз такой взгляд: он и понимал, что должен вести себя как
мужчина, и где-то в глубине души боялся полностью осознать, что это значит.
- Как думаешь, ей было приятно, что вчера тебя под стражей водили на допрос? -
продолжал Дэн.
Трейс сжал зубы и отвел взгляд. Он не просил, чтобы его туда таскали и поджаривали на
медленном огне. Это все Керни виноват. Будь он проклят, этот Керни. Хорощ друг. Трейс
почувствовал себя глубоко несчастным, таким несчастным, что стало горько в горле, и он
проглотил этот горький ком. Пусть теперь жжет его изнутри, вместе с виной и страхом,
которые уже давно там поселились.
- Трейс, она волнуется за тебя.
- Пусть не волнуется. Я могу сам о себе позаботиться, - проворчал Трейс, глядя на свои
кроссовки. Он стоял в луже молока. Вот всегда так, вечно он во что-нибудь вляпывается. Что ж,
мужчина должен уметь сам убрать за собой, решил он и нагнулся за полотенцем. Пожалуй,
пора придумать, как разобраться со своими проблемами.
- Будешь дальше болтаться без дела с Керни Фоксом, и заботиться о себе тебе придется в
тюрьме. Ты этого хочешь?
- Нет, сэр.
Дэн взял со стола второе полотенце и присел рядом с Трейсом, чтобы помочь ему собрать
остатки молока.
- Пора тебе делать выбор, Трейс, - негромко сказал он. - Надеюсь, ты выберешь
правильно. Ради себя самого и мамы.
Трейс поправил очки, отчаянно моргая, потому что глазам вдруг стало горячо.
- Да, сэр, - промямлил он.
Оба поднялись. Дэн бросил мокрые полотенца в раковину. Трейс стоял, понурив голову и
подняв плечи, как щенок, которого только отругали за то, что гонялся за машинами. Дэну вдруг
стало жалко парня. Никого у него нет - ни друга, ни отца.
Он хлопнул Трейса по плечу.
- Знаешь что, иди-ка спать. Завтра на Кейлор-Филд матч по софтболу. Кажется, им
нужен подающий. Но если не поспать хоть несколько часов, точного удара не жди.
Трейс молча кивнул. Говорить ему не хотелось. Кому он нужен в этой команде? Он,
придурок с Юга, который смешно растягивает слова и водится с Керни Фоксом? Да проживи он
тут хоть сто лет, все равно никому в их вшивой команде он нужен не будет, ни подающим, ни
запасным.
Сунув руки в карманы, он направился к двери.
- Трейс?
Янсен стоял и смотрел на него умными волчьими глазами. Да, такого не обманешь. И
пробовать не стоит. Сердце у Трейса екнуло и опустилось куда-то в живот.
- Твоя мама считает, что ты хороший парень. Не разочаровывай ее. Ей и так досталось.
- Да, сэр, - прошептал Трейс, повернулся и, как побитый пес, поплелся наверх. На душе
у него было хуже некуда, и он думал, что только чудо поможет ему когда-нибудь стать
настоящим мужчиной, таким, как, например, Дэн Янсен.
ГЛАВА 16
Звуки старинного гимна поднимались к стропилам риги Хауэров, смешиваясь с
чириканьем воробьев и воркованием голубей, с любопытством наблюдавших сверху за
происходящим. То был "dos Lob Lied", хвалебная песнь из Ausbund, сборника гимнов,
составленного во времена анабаптистских мучеников, в шестнадцатом веке, в Швейцарии. Пели
в унисон, без аккомпанемента, и эта музыка ничем не напоминала песнопения, звучавшие в
этот же час в лютеранском храме Спасителя или в любой другой церкви Стилл-Крик.
Средневековые по духу и ритму старонемецкие строки падали в вечность значительно и
весомо, как свидетельство подлинной веры и страданий во имя Иисуса.
Пол риги был чисто выметен, простые дощатые скамьи расставлены ровными рядами. По
правую сторону сидели женщины, старые и молодые; многие держали на коленях грудных
детей, иные урезонивали уже научившихся ходить малышей, которые ерзали на своих местах,
предвкушая многочасовую скуку воскресной службы. Платья женщин, темно-синие,
темно-зеленые, черные, мягкими складками ниспадали до щиколоток. Поверх платьев белели
жестко накрахмаленные длинные передники, закрывавшие грудь и завязывавшиеся бантом на
талии. Ни косметики, ни украшений, ни причудливых шляпок эти женщины не носили.
Прически у всех были одинаковые - прямой пробор две туго заплетенных косы, убранные под
батистовый воскресный чепец с лентами.
Мужчины сидели по левую сторону от прохода. Мальчишки устроились на постланной у
стен соломе. Несколько подростков стояли у самого выхода, то и дело выбегая присмотреть за
расседланными и привязанными в конюшне лошадьми. За скамейками на полу рядами лежали
широкополые соломенные шляпы. Как и женщины, мужчины были одеты почти одинаково,
отличаясь друг от друга только цветом волос и длиной бород. Некоторые пришли на службу в
строгих черных сюртуках, другие, по летнему времени, ограничились воскресными жилетами.
Аарон стоял у открытой двери, готовый, на правах хозяина, помочь опоздавшим
поставить в стойло лошадей. Хотя как будто все уже собрались... Сайруса Йодера не видно, но
его Аарон и не ждал: Сайрус, старший из сыновей Мило Йодера, успел нарушить Ordnung в чем
только мог. На прошлой неделе старики собрались на совет, где было решено изгнать Сайруса
из общины. Так постановило собрание. Теперь никто не заговорит с ним, никто не подойдет
близко - такая участь ждет всех, кто ослушается.
Взгляд Аарона упал на старого Мило. У того по лицу струились слезы. Дрожащим
голосом он пытался петь старый гимн веры вместе со всеми. Нет, Аарон не мог найти в себе и
капли сострадания к старику. У тех, кто крепок в вере, растут послушные, богобоязненные
дети. По мнению Аарона, Сайрус полностью заслужил изгнание, а за Мило и остальными его
отпрысками надлежало строго приглядывать, ибо они оказались слабодушны. Слабы духом. Не
введи меня во искушение.
Он вспомнил о собственной слабости и почувствовал болезненный укол в сердце.
Элизабет Стюарт. Его вина, его грех. Его мысли о ней были не христианскими, но плотскими.
Англичанка, чужая. Погибель ему, угроза его бессмертной душе. Испытание. Бог послал ему
испытание. Бог свел их, чтобы проверить его силу и крепость в вере.
А он не выдерживал.
Надо стараться лучше, надо молить о вразумлении. Если суждено ему стать орудием в
руках божьих, надо отринуть недостойные мысли, очиститься от вожделения к этой женщине.
Она чужая ему, и ей чуждо все, во чтоон верит.
Молитвенно сложив руки, он запел громче. Собрание перешло к следующему псалму: "И
воле господней предам мою жизнь, и пусть правосудье свершится".
В дверях появился пресвитер в сопровождении двух служек и дьякона. Они прошли по
проходу между скамьями, обмениваясь рукопожатиями с теми, кто сидел ближе. Аарон
посторонился, чувствуя себя недостойным пожать руку служителю веры. Сегодня он проведет
весь день в молитвах и размышлениях. После службы, когда все разойдутся, пойдет к реке, к
своей Сири, и останется там, у родных могил, пока господь не подскажет ему, как смирить
бурю чувств, как успокоить душу.
Эймос Шрок, маленький, высохший от старости, с жидкой седой бородкой, свисающей с
подбородка, как клочья мха со ствола дуба, выступил вперед и мягким, теплым голосом начал
проповедь.
- Все те, кто жаждет справедливости, узрят господа нашего Иисуса, когда Он придет, не
во плоти, но в духе святом.
За его спиной не было ни алтаря, ни распятия; на Эймосе не было пышного облачения.
Одетый как обычно, он только держал в руках раскрытую, потрепанную Библию на немецком
языке. Не было высоких витражных окон, сквозь которые лились бы на головы собравшихся
Цветные лучи; ничем не затененный солнечный свет проникал в слуховое оконце под крышей,
пыльным столбом золотого света озаряя седую голову Эймоса и стену риги с
поблескивающими на солнце соломинками.
После первой проповеди все, кроме самых немощных, преклонили колена для молитвы.
Мальчишки, сидевшие на хрусткой соломе, распростерлись ниц и склонили головы. В
наступившей тишине были слышны только стук копыт и ржание лошадей в стойлах, да под
крышей ворковал голубь. Аарон опустил голову и крепко зажмурился.
Громкий навязчивый звук, будто со всей силы лупили молотком по дереву, ворвался в его
мысли, зубной болью отдаваясь в голове. Аарон попробовал начать молитву заново, но грохот
делался все громче, вот вступил второй молоток, за ним третий, а потом покой воскресного
утра разорвал визг циркулярной пилы.
Аарон поднял голову, выглянул в открытую дверь. Через дорогу, против фермы его
родителей, где в ряд выстроились черные фургоны приехавших со всей округи членов общины,
стояло с полтора десятка машин. Даже издалека Аарон видел, как копошатся на стройплощадке
люди.
Пресвитер начал читать из Нового Завета, возвышая голос, чтобы заглушить враждебный
шум чужого мира. Молящиеся поднялись с пола. Несколько голов повернулось к дверям. Лица
из просветленных становились угрюмыми и тревожными. Двое подростков проскользнули к
выходу мимо Аарона. Он пошел за ними; оба стояли у дороги и глазели на стройку и машины.
- Займитесь делом! - вскипая от ярости, прикрикнул он.
Мальчишки послушно кивнули и наперегонки побежали к стойлам, проверить, как там
лошади, хотя, конечно, в стойлах все было в порядке. Хмурясь, Аарон стоял, поставив руки на
пояс, и смотрел через дорогу.
У этих англичан ни к чему нет уважения. Ни к ближним, ни к богу, ни к праздничному
дню. Один из них не успел остыть в земле, а они уже работают на его стройке, да еще в
воскресенье. Это было кощунство, тяжкий грех, плевок в лицо всем, кто соблюдал заповеди.
Шесть дней работай, и делай всякие дела твои; а день седьмый - суббота Господу Богу
твоему: не делай в оный никакого дела.
- Входи же, Аарон, - вполголоса позвал Сэмюэл Хауэр.
Аарон оглянулся. Отец стоял за его спиной, изможденный и очень старый. Аарон давно,
еще подростком, перерос его, но отец всегда казался ему воплощением физической и духовной
силы. Теперь Сэмюэлу было уже семьдесят, и он понемногу угасал. Казавшиеся
неисчерпаемыми запасы энергии были растрачены за годы тяжкого труда, рассеяны по
вспаханным им полям. Праведный огонь, некогда горевший в синих глазах, сменился тихой,
усталой мудростью. Отец улыбнулся и положил руку на занемевшее от напряжения плечо
Аарона.
- Войди и слушай, - повторил он. Аарон снова повернулся к "Тихой заводи".
- Я не слышу ничего, кроме стука молотков. У них настолько нет веры, что в
воскресенье они заколачивают гвозди.
- Не суди, Аарон, - мягко упрекнул Сэмюэл. - Они не нашей веры.
- Они не верят ни во что, кроме самих себя.
- Значит, господу спасать их, а нам - молиться за них.
Глухая злоба душила Аарона, сквозила в его голосе, но он и не старался скрыть ее.
- Они отбирают у нас то, что принадлежит нам, а ты молишься за них? Они отняли у
меня Сири...
- Сири взял бог, - возразил отец, печально глядя на него блекло-голубыми глазами. -
Es waar Goiters Wille, на все воля его.
Воля божья. Бог дал, бог и взял. Аарон медленно выдохнул. Он слишком много знал о
божьей воле, наверно, больше, чем все или почти все, кто собрался сегодня под его кровом. Но
это не прибавляло ему терпения.
Он тяжело посмотрел на отца.
- Сайрус Йодер приговорен к изгнанию за то, что ходил к ним.
Сэмюэл покачал головой, озабоченно сдвинул кустистые седые брови.
- Ты ведь знаешь, Аарон, мы не вправе судить англичан по нашим законам. Да и наших
- кроме тех, кто идет против церкви. Ты сам сейчас работаешь на англичан. Не лицемер ли
ты?
При упоминании Элизабет у Аарона окаменело лицо.
Он хотел объяснить отцу, что это совсем другое дело, что он ходит туда ради высокой
цели, что это испытание, посланное ему богом, но удержался. Он хотел сказать, что Элизабет
- не то, что другие, что он чувствует некое родство с нею, но в глубине души понимал, что не
прав, не имеет права на такое родство, и промолчал.
Он еще долго смотрел вдаль, за поле, прислушиваясь к перестуку молотков. Голос
пресвитера то возвышался, то затихал. У обочины шоссе затормозил еще один автомобиль,
оттуда вылезла толстая дама в ярко-зеленом платье и прицелилась в Аарона объективом
фотоаппарата. В эту минуту ему показалось, что внешний мир смыкается вокруг него,
сжимается все больше и больше, и он почувствовал себя жуком на булавке под стеклом, редким
видом, который с любопытством разглядывают люди, ничего не смыслящие в его вере. Стиснув
зубы, он повернулся спиной к толстухе с фотоаппаратом.
- Вот ты и молись за них, отец, - бросил он, уходя. Ты молись, а я не могу. Ich kann net.
Элизабет проснулась в одиночестве и зажмурилась от бьющего в глаза солнца. За окном
распевали птицы. Она села в постели, растерянная, ослепшая от света, думая, не приснилась ли
ей эта ночь. Потом попробовала потянуться, боль клещами впилась в плечо, и туман рассеялся.
Помимо плеча, болело там, где не было больно уже целую вечность. Она и забыла. Над
смятыми простынями витал запах мужчины, запах совокупления. Нападение в сарае было на
самом деле. И Дэн Янсен в ее постели - тоже. Что произошло между ними ночью... нет, это
словами не опишешь. Она могла бы испытывать острое блаженство от одних воспоминаний,
если б не была так напугана.
Влюбляться в него нельзя, об этом и думать нечего. Он груб, упрям, циничен, в
отношениях с женщинами признает только секс, и от нее ничего другого не ждет. А ей нужно
совсем не то. Правда, вспоминая часы, проведенные с Дэном сегодня ночью, она не могла
найти ни одного своего желания, которому он не пошел бы навстречу. Он дал ей больше, чем
она ждала: нежность, утешение, силу.
А потом ушел, и Элизабет поняла, чего он не дал ей. Единственное - свое сердце.
- Ну и хорошо, что он ушел, радость моя, - пробормотала она, запуская пальцы в
спутанные пряди волос, - пока ты к нему не привыкла.
Накинув халат, она собрала с пола одежду и потащилась вниз встречать новый день.
Заглянула в кухню, чтобы включить кофеварку. За столом сидел Трейс. Элизабет с криком
шарахнулась назад, прижав ладонь к груди. Пульс у нее колотился, как дробь копыт на скачках
"Кентукки Дерби".
- Боже мой! - ахнула она, прислонясь к двери. - Трейс! Милый мой, так ты меня до
инфаркта доведешь!
Трейс вскочил со стула, озабоченно сдвинув брови. Очки-велосипеды съехали на кончик
носа.
- Ты в порядке? - спросил он. - Шериф Янсен сказал, кто-то напал на тебя вчера
ночью.
Элизабет прижала ноющую от боли левую руку к животу, а правую - к губам, кивнула и
попыталась собраться с духом. Она не могла припомнить, когда в последний раз Трейс
справлялся о ее самочувствии. В его возрасте поглощенность своей особой - состояние
хроническое, а у Трейса оно усугублялось другими проблемами: отсутствием отца, нехваткой
друзей, что, в свою очередь, лишний раз подтверждало враждебность жителей Стилл-Крик. И
вот, несмотря на все это, он стоит сейчас перед нею с видом молодого мужчины, готового
защищать свою семью, а если придется, то и мстить.
- Со мной все нормально, - сделав глубокий вдох, пробормотала она. - Кто-то что-то
искал, а я попалась под руку, вот мне и досталось. Испугалась страшно, ни
...Закладка в соц.сетях
