Жанр: Любовные романы
Звезды
...-то особенное для отцов. А ты — моя маленькая
кукла. С тех пор как умерла твоя бедная мама, я должен заботиться о тебе и
сделать тебя счастливой. Ты счастлива, Долли? Нравится тебе твоя новая
учительница?
— Она хорошая, — ответила Долли. Но ей всегда хотелось ходить в
обычную школу, как остальные дети. Однако Джонни настоял, чтобы у нее были
домашние учителя. Кристина никогда еще в своей жизни не ходила в школу.
Сколько она себя помнила, у нее были воспитательницы, домашние учителя и
телохранители. И куда бы она ни собиралась выходить, всегда ее возили на
лимузине с пуленепробиваемыми стеклами, а за рулем сидел один из
телохранителей. Отец говорил, что это делается для ее защиты — ведь они так
богаты. Он объяснил ей, что некоторые люди обижаются на то, что другие
богаты, и поэтому иногда стремятся причинить им вред.
Но Кристина иногда ощущала себя попавшей в капкан, особенно в последнее
время, когда ей исполнилось двенадцать и она обнаружила, что в ней
просыпается какая-то странная неугомонность. Проводить целые дни в стенах
особняка на Ноб-Хилл в компании экономки, учительницы и телохранителей,
постоянно играющих в карты, временами казалось Кристине невыносимым. Вот
почему она придумала хитрость — то, что она делает по секрету. Она знала,
что ей устроят жуткий нагоняй, если ее хитрость когда-нибудь раскроют, ведь
она понимала, что отец не одобрит этого. Хотя Джонни великодушен в отношении
некоторых вещей, как, например, в том, что касается еды, игрушек, а в
последнее время пластинок, покупая любые, какие понравятся, в остальном он
очень, очень строг.
— Вот что я хотел тебе сказать, Долли, — продолжал Джонни. —
Как ты смотришь на то, чтобы купить новые платья? Я знаю, что красивые
платья делают женщин счастливыми. Что скажешь, если завтрашний день мы
посвятим покупкам?
Кристина ужаснулась. Делать покупки — означало идти в магазины для полных
Чарлин
на Поуэлл-стрите, куда ходят только толстые девчонки. Ей ненавистна
была мысль, что она не может ходить в обычный универмаг и покупать платья,
развешанные на манекенах, как это делают другие девочки. Как, например,
противная Марта Кэмп, жившая в соседней квартире и воображающая себя
особенной, потому что ей тринадцать, потому что она — худая и у нее — так
она считает — есть поклонник. Марта всегда высмеивает одежду Кристины,
которая состоит в основном из блузок и юбок в складку или прямых платьев с
заниженной талией. Туфли с ремешками и короткие носки добавляют мало
элегантности к ее нарядам, Поэтому она чувствует себя уродиной, когда идет в
этот магазин, пользование которым само по себе означает некую
ненормальность. Означает, что ты не такая, как другие девочки.
Но как она может сказать об этом отцу? Еда — это его подарок, знак его любви
и внимания, и она не вправе отказываться от еды, если любит его. И так было
всегда, сколько она себя помнит.
Одно из ее ранних воспоминаний относится ко времени вскоре после смерти
матери, когда Кристина беспрестанно плакала. Джонни приготовил тогда свое
коронное блюдо: макароны с сыром. Кристина успокоилась, съев их. Так еда
стала залогом их любви.
— Эй, Долли, — сказал Джонни, — я ухожу. Делай уроки, а
завтра мы отправимся гулять. Ну, как?
Она вышла из-за стола и встала рядом с ним. Ее удивило, что головой она уже
достает до плеч Джонни. Вот те раз! Когда он уезжал, три недели назад, она
не была еще такой высокой. Ее охватила паника, и она мысленно стала молить
Бога, чтобы он не дал ей вырасти толстой, да еще и высокой. Она и так
чувствовала себя достаточно громоздкой и неуклюжей.
Пока Джонни разговаривал шепотом с одним из телохранителей в соседней
комнате, Кристина подошла к проигрывателю и взяла одну из своих последних
пластинок — Перри Комо и Фрэнки Лейн. Через плечо она взглянула на
блондинку, которая стояла перед зеркалом над камином и красила губы. На ней
было вечернее платье, открывавшее плечи, а это означало, что она пользуется
лифчиками без бретелек, которые Кристина видела в
Вог
и которые ей,
видимо, никогда не придется надевать. Блондинка была тоненькая, как
манекенщица, и, очевидно, поэтому нравилась Джонни. Это озадачило Кристину,
поскольку отец, как ей казалось, хотел сделать свою дочь толстушкой.
Блондинка между тем еще больше озадачила Кристину. Она открыла сумочку,
расшитую горным хрусталем, и вынула пузырек с таблетками. Подойдя к бару,
она налила в хрустальный стакан джина, положила их в рот и запила. Кристина
раньше видела, как она пьет таблетки и подумала, уж не страдает ли подружка
Джонни головными болями или еще чем-то.
Кристина посмотрела на отца, стоявшего в большом холле, его фигура
отражалась в полу из черного мрамора с золотистыми прожилками. Он
разговаривал с человеком, который Кристине не нравился. Было в нем что-то
смутно ее тревожившее. Например, эти вечные его попытки завести с ней
разговор о том, что есть ли у нее поклонник, кто ее любимый киноактер. Ей
становилось не по себе, когда она порой ловила его на том, что он
разглядывает ее грудь. У него были странные тусклые глаза и блеклые светлые
волосы, подстриженные так коротко, что голова казалась лысой. На лице
виднелся шрам, и ей было любопытно, откуда он у него. Его звали Ганс, и он
был ее телохранителем последние полгода.
На прощание Джонни крепко обнял Кристину, повторяя свое обещание устроить ей
завтра особенный день, а она повисла на нем, будто не собиралась его
отпускать. Она смотрела поверх его плеч на блондинку, стоявшую у двери, но
та не обращала на нее внимания. В глубине души Кристина почувствовала то,
чего раньше не испытывала: ревность и попираемое чувство собственности. Она
знала, что осуществит свое тайное дело сегодня же. Потому что уже не в силах
удержаться. Осуществить тайное дело — означало уйти из квартиры.
И не так уж трудно это было. Телохранители находились в доме не для того,
чтобы ее удерживать, а для того, чтобы охранять квартиру от злоумышленников,
поэтому они следили не за тем, кто выходит, а за теми, кто входит. Ей
оставалось только дождаться, когда Уилл, сидевший на кухне и охранявший вход
на черную лестницу, пойдет в туалет. Телохранители никогда не догадывались,
что она ушла, потому что считали, что она в своей комнате, и не беспокоили
ее. Проникнуть в квартиру было сложнее, но она нашла выход: когда лифт
поднимался на их этаж, Кристина звонила по телефону из лифта, Ганс из
прихожей шел в комнату, чтобы ответить на звонок. Кристина в это время
проскальзывала в дверь, а Ганс думал, что по телефону не отвечают, так как
ошиблись номером.
Она стояла в своей комнате одетая, и только фотографии, вырезанные из
журнала и прикрепленные на стены, наблюдали за ней. Под взглядами Вероники
Лейк, Риты Хейворт и восемнадцатилетней Элизабет Тейлор Кристина прикрепляла
к густым рыжеватым волосам
невидимки
, чтобы волосы от вечернего тумана не
курчавились. Деньги в ее кошельке, пальто на ней. Надевая обувь, она
выполняла последний пунктик своего плана: на одну ногу надевала мокасин, на
другую — полуботинок и разнопарные носки. На ней такая комбинация выглядела
скорее нелепо, чем смело, как ей бы хотелось.
Она подождала, когда наконец Уилл, пройдя через холл с мраморным полом,
направился в туалетную комнату для гостей, стремительно проскочила
просторную прихожую, краем глаз увидев в окне сверкающие огни залива Сан-
Франциско. Оказавшись за дверью, она остановилась и перевела дыхание. На
площадку выходили двери еще двух квартир: одну занимала Марта Кэмп и ее
семья, в другой жили бывший сенатор и два его пуделя. Когда она убедилась,
что никто ее не заметил, она торопливо подошла к лифту, нажала на кнопку и
проскользнула внутрь кабины. Ее сердце бешено колотилось. Если отец когда-
нибудь узнает...
Через неделю они отправились на переправу Тайбьюрон, на пароходе пересекли
неспокойный серый залив. Стоя на полубаке, замерзшие и дрожащие, они
смеялись. Кристина крепко держалась за отца, как будто желая никогда его не
отпускать. Она любила ощущать его близость, близость сильного, крепкого
мужчины. Когда она вот так крепко держалась за него, к ней возвращались и
чувство собственного достоинства, и самоуверенность, которые покидали ее на
время его отъездов. Каждый раз, когда Джонни вновь оказывался дома, с ней,
Кристина снова начинала ощущать себя реальной, существующей и достойной
существования.
— Мы едем вон туда, Долли! — сказал отец, указывая на
берег. — Тайбьюрон.
И это название в его устах прозвучало так романтично и обещало столько
приключений, как будто это Шэнгриля или Эль-Дорадо, а не просто берег залива
Сан-Франциско.
Они захватили с собой пледы, корзину с едой, игру
скрэбл
. Все это несли
телохранители Ганс и Уилл, не спускавшие глаз с босса, но державшиеся в
отдалении. От переправы Джонни и его дочь шли по главной дороге, потом
свернули на проселочную и направились вдоль нее в тени деревьев. Воздух был
свежий и морозный, пропитанный запахом соли и звенящий от криков чаек. Они
искали место для пикника — Джонни выбирал не простое место, а особенное.
Наконец они нашли полянку на холме, где трава была подходящей, цветы —
красивыми, ветер — не таким сильным, солнце — теплым и ласковым. Джонни
расстелил плед и усадил Кристину, открыл корзину, расставил тарелки,
разложил салфетки, вилки и ножи, поставил два хрустальных бокала. Все это он
проделывал торжественно, называя ее madam, что очень ее забавляло. Еды было
столько, что хватило бы на целую компанию, но они съели все: целого жареного
цыпленка, соленые огурцы, вареные яйца, ржаной хлеб с плавленым сыром и
выпили две большие бутылки молока, которые Джонни разлил в бокалы.
Пока они ели, Джонни расспрашивал Кристину об учебе. Нравится ли ей
учительница? Какой предмет у нее любимый? А Кристина интересовалась его
последней деловой поездкой, но, как обычно, Джонни от ответов уклонялся. Они
обтерли руки влажным полотенцем, предусмотрительно положенным миссис
Лонгчэмпс, после чего принялись играть в
скрэбл
.
Устав от игры, они заговорили о том, что обычно оставляли для таких
моментов, как этот.
— Расскажи мне еще о маме, — просила Кристина, и Джонни как-то
сразу менялся. Веселость покидала его, речь становилась медленнее; он
казался мягче и сентиментальнее.
— Она была самой красивой женщиной на свете, Долли, — говорил он,
лежа на спине и разглядывая небо, как будто лицо Сары Синглтон можно было
увидеть среди проплывавших по небу облаков. — Она всегда была такая
хрупкая, как фарфоровая статуэтка, иногда я боялся дотронуться до нее. Я
никак не мог понять, что она нашла в таком парне, как я. Когда мы впервые
встретились, я был довольно неотесанный. Стоило мне открыть рот, как Бруклин
так и пер из меня. И я считал, что грубость — самая замечательная черта.
Он оперся на локоть и посмотрел на Кристину.
— Твоя мама была настоящей леди, Долли. Она была высший класс и сделала
из меня джентльмена. Она исправила мою речь, выбирала мне костюмы и водила в
оперу. И где бы мы ни появлялись, люди обращали на нас внимание, мы
производили на них впечатление.
— Ты все еще тоскуешь по ней, папа?
Он погладил ее по щеке и сказал:
— Для меня это самая большая потеря на свете, Долли. Когда умерла мама,
когда рак унес ее, умерла часть меня. Я молю Бога, чтобы однажды он забрал
меня на небеса, потому что хочу в загробной жизни быть вместе с мамой.
В этот момент Кристину буквально переполняло чувство любви — к отцу и к
маме, которая сделала его таким счастливым.
— Я похожа на нее, папа? — спросила она, потому что по тем
немногим фотографиям Сары Синглтон, которые у них хранились, сходство между
матерью и дочерью было трудно определить. — Джонни сел и провел рукой
по своим волосам.
— Ты похожа на нее сердцем и душой, Долли, а это — самое важное.
Они отправились прогуляться, и Кристина решила воспользоваться моментом и
еще раз поговорить с отцом о его работе.
— Что ты конкретно делаешь, папа? — Ей очень хотелось это узнать,
потому что Марта Кэмп говорила, будто ее отец называет Джонни проходимцем,
гангстером, и ей необходимо было доказать Марте, что это ложь.
Но Джонни только сказал:
— Пусть мнения других людей не беспокоят тебя, Долли. Главное, что мы
сами о себе думаем. Уважай себя, и другие будут уважать тебя.
Она вспомнила о других вещах, которые ей наболтала Марта Кэмп: что Джонни —
дезертир и не был на войне, как остальные. Однако Кристина знала, что отец
записывался добровольцем, но его от службы освободили из-за лопнувшей
перепонки в ухе, как у Фрэнка Синатры. Кристина также знала, что Джонни
тайно помог одной семье, наполовину японской, наполовину американской,
переехать в другую страну, но это она должна держать в секрете, потому что
его поступок посчитали бы непатриотическим.
— Не будем терять время на разговоры обо мне, Долли, — сказал
Джонни и помог Кристине перебраться через ручеек. — Давай поговорим на
мою любимую тему — о тебе. Расскажи, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?
Это был трудный вопрос, потому что выбор менялся, казалось, каждую неделю, в
зависимости от того, какой она журнал в данное время читала или какой фильм
только что посмотрела: сейчас она хотела быть, как Мирна Лой в фильме
Лучшие годы нашей жизни
, и заботиться о Фредерике Марче. Поэтому она
сказала:
— Я хочу выйти замуж, папа. Я хочу иметь мужа, детей и жить в
хорошеньком домике.
— Куколка! — ответил отец, — ты можешь стать кем ни
пожелаешь. Не надо тебе выходить замуж только потому, что так поступают
другие девочки. Ты можешь достичь большего, если захочешь. Посмотри на эту
птичку, которая перелетает с верхушки одного дерева на другую. Она не сидит
на насесте и не заботится об этом. Она высоко летает. Посмотри!
Девочка, сощурив глаза, посмотрела на небо, увидела птицу, которая,
расправив крылья, парила в воздухе, и подумала, что отец похож на эту птицу.
И почувствовала, что ее сердце тоже парит. В следующее мгновение она уже
знала, кем хочет быть, когда вырастет.
— Я хочу заниматься бизнесом вместе с тобой. Он засмеялся, обнял ее, но
она нахмурилась.
— Но... Как ты зарабатываешь деньги, почему мы богаты?
— Я делаю удачные вложения, Долли. Вот и все. Я просто знаю, куда
вкладывать деньги. Ты знаешь, что значит делать удачные вложения, Долли? Ты
узнаешь, чего хотят люди, и вкладываешь в это деньги.
— Но откуда ты знаешь, чего хотят люди?
— Спрашиваю себя, чего я хочу. Скажи, чего бы ты больше всего на свете
пожелала, если бы могло исполниться только одно желание?
Минуту подумав, она сказала:
— Таблетку, которая бы сделала меня худой.
— Хо, Долли! Если бы я мог делать такие таблетки, то стал бы богатейшим
человеком в мире. Но почему такая маленькая девочка беспокоится о своем
весе? Когда ты вырастешь, то будешь стройной, вот увидишь.
Кристине не терпелось скорее вырасти и стать стройной. Тогда бы Марта Кэмп и
ее подруги не смогли бы терзать ее, как в тот раз, когда Кристина стояла в
вестибюле и появились девочки; дверцы лифта открылись, и Кристина вошла в
кабину, а другие девочки, войдя, вдруг шагнули обратно, сказав, что лифт
наверняка сломается, не выдержав такого веса. Дверь лифта закрылась, и она
услышала их смех. Когда Джонни увидел мрачное выражение ее лица, он
остановился на тропинке и сказал:
— Ты можешь стать кем захочешь, Долли. Ты должна бороться за это, а
если это еще и твоя мечта, то борьба стоит того. Я не всегда был богат. Я
вырос в бедной семье и боролся повседневно, просто чтобы выжить. Тогда я
решил вырваться из нищеты и стал что-то делать для этого. Знаешь, что
однажды сказал генерал Эйзенхауэр? Он сказал, что в собачьей драке важен не
размер собак, а размер драки в собаках. Верь в себя, Долли и ты добьешься
всего, чего захочешь.
Прогулка по лесу кончалась, и когда Кристина поняла, что настроение отца
стало серьезным, тревожное чувство сдавило ей грудь, как будто она
предчувствовала, что сейчас произойдет. Наконец Джонни сказал:
— Я должен опять уехать, Долли. Прости.
Кристина была подавлена, но не удивилась сказанному. Всю неделю он был
рассеянным и встревоженным, часами разговаривал по телефону, надолго уходил
из дома. Такое беспокойство всегда охватывало его, когда, как он сам
говорил, дело закручивалось. Она отошла от отца, стараясь не расплакаться.
Она представила свое ближайшее будущее: пустое и унылое пребывание в доме,
когда она ощущает себя такой одинокой, не слыша отцовского смеха, когда
пытается есть невкусные диетические блюда, приготовляемые миссис Лонгчэмпс,
и большую часть времени проводит, не выходя из своей комнаты.
— Прости, Долли, — отец подошел и обнял ее, — мне это так же
не нравится, как и тебе, но дела, которыми я занимаюсь, требуют того, чтобы
их делать там, где есть деньги и связи. Когда-нибудь ты поймешь. — Он
взял ее лицо в руки. — Но ты должна знать, что я люблю тебя, Долли, и
всегда буду тебя любить. Ты — причина того, что я так часто уезжаю, потому
что я хочу, чтобы твоя жизнь была самой лучшей. Все другое у нас есть.
Она прижалась к нему, прощая все его деловые поездки, его подружек и ее
одиночество. Все будет хорошо, думала она, когда она станет взрослой. Тогда
они займутся бизнесом вместе и отец будет брать ее с собой, куда бы ни
поехал.
Кристина опять собралась осуществить очередной побег из дома. Знала, что
этого делать нельзя, но не могла справиться с собой, чувствовала себя
несчастной.
Как только Джонни уезжал, миссис Лонгчэмпс сажала ее на диету, но организм
Кристины не привык к усвоению свежих овощей и салатов. Желудок
расстраивался, и она пыталась лечить его, готовя еду сама. Сейчас ее мучила
ужасная боль в животе.
С понурым видом сидела она в просторной гостиной, где пол был покрыт лаком,
а на стенах расположились предметы декоративного искусства. В прихожей
тикали часы, и звук их заполнял пустоту гостиной, отчего она еще больше
казалась похожей на музей. Кристина мрачно смотрела на последний подарок
отца.
Через день после его отъезда в Нью-Йорк к ним в квартиру доставили новый
проигрыватель с комплектом пластинок Комо и Кросби. Телохранители Ганс и
Уилл установили его в комнате девочки. Поначалу она была в восторге — даже у
Марты Кэмп не было такого по последнему слову техники проигрывателя! Но
потом восторг прошел. Какое может быть от этого проигрывателя удовольствие,
если его не с кем разделить?
Да, только очередной побег исправит ее настроение.
Торопливо одевшись, она уже через несколько минут была на укутанной туманом
улице. Быстро дошла до остановки, вскочила в подъехавший трамвай и встала на
площадке, держась за поручень, хотя в салоне было много пустых мест. Поездка
на трамвае сквозь туман была частью запретного удовольствия.
Она сошла в конце линии и влилась в поток пешеходов на Маркет-стрите, все
время торопясь и оглядываясь, чтобы убедиться, что никто за ней не следит.
Вот наконец она у цели, окунувшаяся в поток света от тысячи ярких лампочек,
чувствующая, как растет возбуждение при одном только виде людей, толпящихся
под навесом у входа, показывающих билеты и входящих в фойе кинотеатра.
Настроение поднялось, потому что там, внутри, были ее друзья, они ждали ее.
Приобретя билет у женщины в будке, Кристина направилась в буфет, где купила
большой пакет хрустящих кукурузных хлопьев (они с Джонни всегда лакомились
ими в кино).
Сначала показали
Новости дня
с сюжетом о сенаторе Джозефе Маккарти,
предупреждающем президента Трумэна о засилии коммунистов в государственном
департаменте, потом показали короткий репортаж о новых моделях фирмы
Кристиан Диор
: в этом году во Франции будут шиком широкие в бедрах юбки,
сужающиеся книзу, с кушаком или поясом. И еще хорошие для вас новости, леди.
Благодаря современным методам размножения в условиях фермерского хозяйства
вы можете иметь норковые палантины, о которых мечтает каждая женщина, по
доступным ценам и различных оттенков. Затем показали мультики Вуди
Вудпекера, а это означало, что художественный фильм вот-вот начнется.
Кристина сидела в темноте кинозала, счастливая и умиротворенная, чувствуя
свою приобщенность к миру кино. Она любила запах кинотеатров и разделяла то
состояние приятного ожидания, которое охватывало публику перед началом
фильма, залы, заполненные любителями кино, ищущими на экране спасения от
жизненных проблем, бегущими, как и сама Кристина, от немилосердной
реальности. В отсутствие отца зал кинотеатра становился для Кристины самым
любимым местом на свете, он нераздельно принадлежал ей, был ее тайным
убежищем, тайным способом выражения неповиновения. Джонни Синглтон не
возражал против фильмов, как таковых, просто хотел, чтобы в кино она ходила
только с ним. Да, порой он со своим покровительством и со своей опекой
хватал через край.
Когда начался фильм, ее сердце забилось от радости:
Копи царя Соломона
.
Она смотрела его уже шестой раз. Фильмы позволяли ей забыть свое
одиночество, забыть жестокие слова Марты Кэмп, магазин
Чарлин
и овощи
миссис Лонгчэмпс. Фильмы представлялись ей огромными дверями совсем в другой
мир, широко распахнутыми и приглашающими войти, хотя бы ненадолго, чтобы
насладиться другой жизнью.
Впервые Кристина сбежала из дома, чтобы самостоятельно сходить в кино, три
года назад после очередного отъезда Джонни. До этого он водил ее на фильм
Такая прекрасная жизнь
, и в конце они вместе плакали, а потом долго друг
друга убеждали, что ангелы и чудеса действительно существуют. Когда горечь
от его отсутствия стала невыносимой, она ушла из дома, чтобы вновь, побывав
на этом фильме, пережить ощущение близости и понимания, возникающее между
отцом и ею. Хотя вскоре она поняла, что ходить в кино одной совсем не так
весело, как с отцом, но все же какое-то удовольствие она получила и,
возвратясь домой спустя два часа, с удивлением обнаружила, что хотя бы на
короткое время стала счастливее.
Теперь, как только Джонни уезжал, Кристина сбегала в кино. В кинотеатре
никто не смеялся над ней, не обижал только потому, что она толстая, не
смотрел на нее почти с отвращением, как очередная папина блондинка.
Персонажи в фильмах принимали ее такой, какая она есть, они заманивали ее и
приглашали участвовать в своих приключениях, будь то плавание с испанской
армадой и с Эррол Флинн или разгадывание тайн с Бэзилом Рэтбоуном и
Найджелом Брюсом. Кристина могла танцевать с Фредом Астором или Джин Келли;
она могла быть Уорин О'Хара и целоваться с Корнилом Уайльдом. Но лучше всего
быть Валентиной Кортезе в
Воровском шоссе
или Сьюзен Хайворд в
Доме
незнакомцев
, потому что это были фильмы Ричарда Конта, а он так похож на
Джонни.
Сейчас Кристина сидела в темноте, поглощая кукурузные хлопья, и смотрела,
как Алан Квартерсмейк охотится на просторах Африки, и хотя она знала
содержание фильма и помнила каждую сцену, все равно фильм ее захватывал как
и в первый раз. Затаив дыхание, она смотрела на экран, а рука с пакетиком
кукурузы прижималась к груди, чтобы унять сердцебиение.
Внезапно до нее дошло, что она действительно чувствует себя плохо; ее
встревожила появившаяся в животе боль. Положив пакетик на пол и вцепившись
руками в сиденье, она надеялась, что неприятное чувство пройдет. Но спазм
усилился, и она вскочила с места и поспешила в туалет. Войдя в кабинку, она
задрала юбку и увидела кровь на трусиках. Онемев от шока, она смотрела на
пятно. Затем пронзительно закричала. Вошедшая билетерша увидела, как
Кристина в истерике крутилась перед зеркалом, пытаясь разглядеть, откуда
взялась кровь.
— Я умираю! — вопила она. — О Боже, помоги мне!
— О Господи, — бормотала билетерша, женщина лет пятидесяти, одетая
в тесноватую униформу, явно с чужого плеча. — Вы не умираете, сладкая
моя. Вот возьмите, сказала она, сложив из туалетной бумаги толстый комок и
подавая его Кристине. — Положите это в трусики и вернитесь в зал.
Попросите своих спутников отвести вас сейчас же домой.
— Но я пришла без спутников, — с отчаянием в голосе сказала
Кристина, — я пришла одна.
— Так поздно и одна! Хорошо, сладкая, тогда идите домой как можно
скорее. Мама позаботится о вас.
Кристина з
...Закладка в соц.сетях
