Жанр: Любовные романы
Сотворившая себя
...q>Макинтош, о которых он давно мечтал.
В конце года Хейнрих Лебен вызвал ее к себе в кабинет и сказал, что Бренда
могла бы сделать полезное дело для
Медлаба
и для себя. Он предложил Бренде
поездить по университетам, рекламируя компанию и подыскивая талантливых
студентов для будущей работы.
И Бренда отправилась в близлежащие университетские города на уик-энды —
Бостонский университет, Амхерст, Вассар, где обучение было уже совместным, в
университет Вермонта, в Массачусетский институт технологии, в Боудэн, в Смит
и так далее — рассказывая о
Медлабе
и записывая имена наиболее талантливых
ребят и девушек.
Бренда не скрывала своего предпочтения — в пользу женщин. Когда
Медлаб
стал набирать новых выпускников на работу, Бренда проявила немало решимости,
чтобы приняли способных женщин. Она могла бы помочь им в начале пути,
предостеречь от некоторых ошибок.
— Я восхищаюсь тобой, — сказал ей Джеф. — Большинство людей
только говорят, а ты делаешь!
— Я выросла на хорошем примере, — говорила Бренда. — Мама
никогда не сидела, сложа руки, она всегда что-нибудь делала.
Слова Бренды удивили Джефа. Он знал об обидах и пренебрежении, которые она
иногда проявляла в отношениях с матерью, часто слышал о том, что она,
Бренда, никогда не пожертвует личным счастьем ради карьеры, в конце концов,
они с Джефом смогли же быть счастливы и на работе и в браке. Необыкновенно
счастливый брак.
Получалось так, что они почти не виделись — она уезжала по вечерам в
университеты, он часто дежурил в больнице. Они шутили, что только такой
образ жизни сохраняет чувства. Не было времени привыкнуть к рутине домашнего
существования.
Джеф все еще покупал Бренде маргаритки, а Бренда все еще любила покусывать
кончики пальцев Джефа. Счастье их было бы полным, если бы не одно
обстоятельство.
Бренда не хотела затрагивать этот вопрос. Это было так глубоко запрятано и в
ней, и в Джефе, что она сама удивилась, когда все же пришлось заговорить об
этом. Это было домашнее хозяйство.
Бренда в общем-то занималась домом в свободные вечера и в воскресенье. Но
теперь, когда ей пришлось разъезжать по университетам — времени на дом у нее
совершенно не оставалось.
Я не хочу быть занудой
, — объясняла она Джефу. Она никогда не была
помешана на чистоте — в прошлом она убиралась только для того, чтобы в доме
не завелась какая-нибудь гадость. Тем не менее, был минимум — ванная, кухня,
стирка — без этого никак не обойтись.
— Мне неприятно говорить об этом, — Бренда почувствовала себя
одной из этих допотопных домохозяек из телевизионных сериалов, помешанных на
чистых полах и сверкающих ваннах, — но наша квартира — свинарник. Джеф,
у меня совсем нет времени на уборку, и я не могу сделать все одна. Что
делать?
— Я не обвиняю тебя, — ответил Джеф. — Жаль, что ты не
сказала раньше. Давай поделим работу, и все. Это будет справедливо.
Они согласились на неформальное разделение труда. Бренда будет относить
белье в прачечную-автомат, а Джеф, который возвращается домой раньше
ее, — забирать его. То же и с химчисткой. Уборка, мытье и чистка были
поделены: одну неделю этим занималась Бренда, другую — Джеф.
— Я чувствую себя намного лучше, — сказала Бренда, после того как
они повесили расписание работ в кухне. — Я больше не мучаюсь, как
раньше.
— Я тоже, — сказал Джеф. — Мне только стыдно, что я не
подумал об этом раньше. — Во всяком случае, теперь все будет по-
другому.
— Будь уверена! — воскликнул Джеф.
Ночь принесла Бренде больше радости, чем раньше. Удивительно, но ее
неприязнь к таким пустякам, как домашнее хозяйство, переносилась и на ее
взаимоотношения с Джефом.
Ночью они опять говорили о создании настоящей семьи.
— Я очень хочу детей, — сказал Джеф.
— И я тоже, — сказала Бренда, — Но... позже. Я должна
добиться своих
тридцать до тридцати
, потом — все остальное.
2
— Мы посылаем вас и Эда Словацки от
Медлаба
на биохимическую
конференцию в Иллинойский университет в Урбане, — сказал Лебен Бренде в
начале семьдесят второго года. К тому времени она была уже помощником
фармацевта. Жалованье возросло до восемнадцати тысяч в год. — Я могу
сказать руководству, что вы согласны?
— Конечно, — ответила Бренда деловым тоном. Она могла бы ответить
шуткой:
Дикие лошади меня не удержат
, но она знала, что Хейнрих не
воспринимал юмор, и она сдержала себя — Это честь для меня.
Эд Словацки закончил Корнелл, тот же колледж, что и Хейнрих, в одно время с
Брендой. Оценки у него были ниже, чем у Бренды, но он получал на две тысячи
долларов больше, о чем Бренда, к счастью, не знала. Эд был почти альбиносом,
даже ресницы были очень светлые. Он занимался исследованиями в области
лекарственного лечения артрита, но, кажется, больше времени уделял
администрированию, чем науке.
Бренда воспринимала поездку в Урбану как знак того, что ей и Эду доверяют
серьезное дело. Эд считал, что конференция всего лишь короткий оплачиваемый
перерыв в нудной работе. В самолете Бренда читала последний номер журнала
Биохимия
, а Эд пил белое вино и болтал со стюардессами.
В течение трех дней биохимики читали доклады, обсуждали новые эксперименты и
новые направления в научных исследованиях, но больше всего сплетничали: кто
получил субсидии, а кто нет, кому дали новую должность, кто организовал
прибыльную консультацию, кто возглавит новую лабораторию в Хьюстоне, а кто
попадет в Конгресс США. Пока все обсуждали друг друга, Бренда
сконцентрировалась на рецепторах инсулина.
Она уже познакомилась с данными о роли рецепторов инсулина в ожирении,
полученными в Калифорнийском университете, Лос-Анджелес, Джеймсом
Рейнкингом. Она читала его статью в
Биохимическом обозрении
еще десять
месяцев назад, и когда она узнала, что он собирает своих коллег, чтобы
обсудить последние результаты своих исследований, Бренда с удовольствием
записалась в его секцию.
Когда профессор Рейнкинг — похожий скорее на хоккеиста в своих очках с
толстенными линзами, напоминающими донышко бутылки от кока-колы — закончил
свое выступление, Бренда представилась ему и рассказала о своей работе и о
своих проблемах.
— Наше исследование связано с вмешательством в процесс поглощения в
пищеварительном тракте, — рассказывала Бренда. — Но мы застряли —
не можем избавиться от побочных эффектов — тошнота и газы. Я работаю в
Медлабе
два года, а мы так и не подошли к решению этой проблемы. Я
подумала, что, может быть, работа с рецепторами инсулина окажется полезной.
— Я не знаю, — сказал профессор. Как ученый, он не мог сказать
иначе, но все же он не терял надежды. — Если бы вы посмотрели наши
необработанные лабораторные данные? Я поделюсь с вами.
— Это было бы великолепно, — Бренда обрадовалась предложению
профессора.
— Я пришлю вам ксерокс.
В этот вечер, когда Эд Словацки отправился выпить с химиками из компании
Райдер и Эванс
— конкурентами
Медлаба
, Бренда особенно остро
почувствовала, что она — единственная женщина на конференции, не считая,
конечно, секретарш. Она осталась в своей комнате и внимательно прочитала
ксерокс, который получила от профессора Рейнкинга.
На другой день после возвращения из Урбаны она положила свои предложения на
стол Лебена. Используя статью Рейнкинга и результаты его лабораторных
исследований, Бренда предложила вести параллельные опыты с рецепторами
инсулина.
В конце своего отчета она просила увеличить ассигнования на эти работы. Она
ожидала ответа с оптимизмом, присущим молодости, и не могла понять, почему
Лебен целых две недели хранил молчание.
— Может, мне надо поговорить с ним? — спросила она Джефа.
Бренда думала, что план новой работы, основанной на достижениях Рейнкинга, и
придуманный ею, вполне оправдывал ее отличный диплом, премию Калкотта и
высокую зарплату в
Медлабе
. И теперь — молчание. Бренда была обижена и
смущена.
— Я не понимаю, в чем дело. Мне кажется, я должна поговорить с ним.
— Почему бы и нет? — ответил Джеф. — То, что ты мне
рассказала, звучит очень убедительно.
Когда Бренда зашла к Хейнриху и спросила, не прочитал ли он ее предложения,
он сказал, что у него не было времени. Он даже не пообещал Бренде найти
время!
— Ты можешь поверить в это? — Бренда жаловалась Тони, которая
приехала с Таком в Бостон на уик-энд. — Они заплатили за мою поездку в
Урбану, а теперь даже не хотят узнать, что я там раздобыла. Мне кажется, что
инсулиновый рецептор — это то, что нам надо, мы сможем выбраться из тупика.
Я могла бы составить и всю программу.
— Ты могла бы, я могла бы, — сказала Тони. — Главное, что они
хотят!
Они — это противоположный пол. Мужчины. Противники. Члены узкой секты, куда
Бренда и Тони пытались проникнуть — либо по приглашению, либо нахальством. У
мужчин были деньги, власть, развлечения. Бренда и Тони тоже хотели этого для
себя.
Тони становилась экспертом в отношении мужчин. Она анализировала работу
компаний, чьи акции
Эддер и Стерн
предлагали своим клиентам. Она много
ездила по стране, разговаривала с руководством, ходила по заводам,
анализировала цифры. Результаты ее работы в виде отчетов рассылались
брокерам
Эддера
и использовались как рекомендации для купли-продажи акций.
— Тебе нужно было бы быть мужиком, — сказала Тони Бренде. Спорим,
что, если бы отчет написал мужчина, все было бы решено давно.
Мысль об Эде Словацки, с его белесыми ресницами и удовлетворительными
оценками, промелькнула, но Бренда решительно отбросила ее.
— Может быть, в твоем бизнесе существует мужской шовинизм, но мы —
ученые, — сказала Бренда. — Ученые опираются только на результаты
опытов. Пол здесь ни при чем. Хейнрих всегда давал мне сложные задания,
зная, что я все сделаю и уложусь и в сроки, и в бюджет.
— Не обманывай себя, Бренда, — сказала Тони. — Ты всего лишь
славная девочка для Хейнриха. Он просто использует тебя.
— Тони, мне не нравится твой пессимизм, — сказала Бренда.
— Может быть. Но это скорее реализм.
Тони была единственной женщиной в компании
Эддер и Стерн
, за исключением
Реты Эш, специалиста по очистительным средствам, которая работала раньше в
Ревлоне
и в фирме
Рубинштейн
. Эта женщина говорила грубым, пропитым
голосом и держала всех в страхе, потому что она знала все тайны фирмы.
— Они называют меня
девочка
, — жаловалась Тони Бренде. — И
это после двух лет работы на фирме! Знаешь, как реагируют мужики, когда я
приезжаю составить отчет? Они оскорблены тем, что к ним прислали девчонку.
Для них это означает только одно:
Эддер и Стерн
считают их компанию
второсортной. Поэтому мне приходится быть очень строгой и подкованной во
всем. Иногда это срабатывает, но чаще они звонят в Нью-Йорк и спрашивают,
зачем им прислали
эту девчонку
; и это в моем присутствии! Приходится
одному из компаньонов говорить с ними и успокаивать. А знаешь, что потом?
Бренда покачала головой. Она была удивлена и возмущена. Ее работа в
лаборатории была ограничена общением с другими биохимиками и Лебеном. Она
понимала теперь, как мало она знает о мире бизнеса.
— Нет, — сказала она. — Что дальше?
— Они начинают приставать.
— Ну да! В наше время?
— Да, да. В наше время. Они ведут себя так, как будто я — вернее, мое
тело — пришла по
этому
делу. Те, кто повежливее, говорят:
Ну вы не
станете скучать вечером в Шератоне
одна. У моего приятеля есть квартира
.
Те, кто попроще, говорят сразу:
Вы, свободные женщины, даете всем. Почему
бы не мне?
Бренда была поражена, хотя она вспомнила сейчас, что один из лаборантов
часто, как бы случайно, касался ее груди, когда приходил заменять пробирки.
— Ну, и что ты им говоришь? Как ты справляешься с этим? — Она сама
справлялась
с лаборантом притворяясь, что не замечает этого.
— Не очень-то хорошо, — призналась Тони. — Если я говорю, что
я не согласна, они начинают выпытывать у меня, с кем я живу. Если я посылаю
их к черту, они говорят, что я слишком злая. — Тони пожала
плечами. — Я чувствую, что у меня портится характер, я все время в
обороне. Ты не поверишь, сколько парней говорили, что спали со мной. Ложь,
конечно. А потом говорят:
Ты была с Джо Блоу. А я чем хуже?
— После этого
Медлаб
кажется раем, — сказала Бренда. Она
поклялась себе никогда не становиться такой злой и ожесточенной, какой
становилась Тони, никогда не носить одежду в мужском стиле, которая больше
походила на броню, чем на платье. Тони стала поправляться, а ведь раньше она
была такой стройной! Бренда подумала, что Тони, возможно, все это делает,
чтобы не выглядеть слишком привлекательной.
Давая себе подобные обещания, Бренда решила не сидеть, сложа руки: если
Лебен не вызовет ее через неделю, она предпримет что-нибудь серьезное.
Бренда вновь послала свой отчет Лебену и копию его — шефу Лебена, Сэму
Винсенту, возглавлявшему всю научную работу в
Медлабе
.
Через два дня копия была на столе у Бренды с карандашной пометкой
хорошая
мысль — С. В.
и просьбой составить примерную смету расходов. Через неделю
Бренда отдала один экземпляр сметы Хейнриху, и копию — Сэму Винсенту,
которого она уже считала своим покровителем.
Когда Хейнрих пригласил ее в свой кабинет, Сэм Винсент тоже был там,
высокий, благообразный, учтивый, с едва намечающимся брюшком. Но если Сэм
мягко улыбался, то Хейнрих довольно жестко говорил.
— Ваша идея о инсулиновом рецепторе кажется многообещающей. И смета в
порядке, — Хейнрих тщательно набивал свою трубку.
Бренда с трудом сдержала улыбку. Она пыталась выглядеть серьезной ученой
дамой.
— Нам придется поломать голову, как впихнуть эту работу в бюджет, но я
думаю, мы постараемся уложиться, — сказал Хейнрих. — Вы возглавите
эту работу. Это ваше дитя.
— Благодарю вас, — сказала Бренда, как обычно она говорила в
колледже, когда учитель ее хвалил. — Я рада, что вы согласны со мной.
Боюсь, что другой подход оказался неудачным.
— Хорошая девочка! — сказал Сэм Винсент сердечным доброжелательным
тоном, кивнул Хейнриху и вышел из кабинета. Впервые такой большой начальник,
как Сэм Винсент, заметил ее существование. Только позже Бренда вспомнила,
что он назвал ее
девочка
.
— Никогда больше не действуйте через мою голову, Бренда, — сказал
Хейнрих, когда они остались одни. Тон его стал ледяным. — Никогда. Даже
не смейте думать об этом. Если вы это сделаете, вы вылетите с работы в два
счета.
— Но почему? — спросила Бренда, потрясенная до глубины
души. — У вас не было времени прочитать мой отчет, а работа может быть
очень важной для
Медлаба
. Я думала сэкономить ваше время, обратившись к
мистеру Винсенту.
— Я думаю иначе. Я руковожу отделом. И руковожу неплохо, — голос
Хейнриха звучал, как февральская метель.
— Извините, — сказала Бренда, хотя и не хотела говорить этого
слова. Она пыталась сдвинуть с мертвой точки исследование, над которым она
работала, направить его в нужное русло — все это для
Медлаба
. Она поняла,
что наблюдения Тони о мужском эгоизме были правильными, как ни грустно это
было признавать. Ее извинение было уступкой Хейнриху. Но она все же добилась
своего. — Какую часть лаборатории я могла бы взять для нового
проекта? — спросила Бренда, даже боясь подумать, что она теперь
руководитель программы. Место в лаборатории трудно было получить.
— Не знаю, — сказал Хейнрих равнодушно, посасывая трубку. — Я
не думал об этом. Это ваш проект. Вы ищите место.
Бренда пришла домой в тот вечер взволнованная и... разочарованная.
— Я не понимаю. Я выиграла! Я получила то, что хотела. Я уверена, мы
продвинемся вперед — но я чувствую себя так, как будто я проиграла. Что-то
произошло сегодня, но я не понимаю что.
У Джефа были свои проблемы в клинике. Его начальник хотел, чтобы Джеф
отрабатывал
больных быстрее —
отрабатывать
было новым бюрократическим
словом. Больше пациентов означало больше федеральных ассигнований, которые
поддерживали клинику, и, соответственно, больше ассигнований из фондов штата
Массачусетс — эти оба фонда соперничали между собой. Джеф привык к
медицинским и бюрократическим проблемам, но не знал, что сказать Бренде.
— Может, ничего не случилось, — сказал он, пытаясь утешить
ее. — Просто служебные интриги.
Бренде хотелось верить, что это так и есть.
Через восемь недель Хейнрих Лебен покинул
Медлаб
и получил должность
директора по научной работе в фирме
Райдер и Эванс
— та же должность, что
у Сэма Винсента, но в более крупной компании. Эд Словацки ушел вместе с ним
— в качестве заместителя и, возможно, преемника.
— Но Эд Словацки — совершенный профан! — жаловалась Бренда Тони:
она была возмущена и обижена. — Он ни разу не составил путного отчета в
Медлабе
! Только отдельные бумажки! У него была возможность работать над
проектом рецепторов инсулина — он отказался. Эд Словацки никогда не сделает
никакого открытия — даже если столкнется с ним нос к носу!
Тони пожала плечами, как бы говоря:
Что ты от них хочешь?
— Это несправедливо! — возмущалась Бренда. — Он продвигается
вверх, а я стою на месте. Я так надеялась на повышение! Я все же
надеюсь... — Бренда пыталась успокоиться.
— Ты не о том беспокоишься, — сказала Тони.
Бренда посмотрела на нее с удивлением:
— Не о том? А о чем я должна беспокоиться?
Тони было неприятно начинать этот разговор, но она решилась.
— Будет лучше, если ты узнаешь об этом от меня.
— О чем? — У Бренды упало сердце.
— Тебя подставили, — сказала Тони. — Мы следим за работой
фирмы
Райдер и Эванс
. Они отказались от проекта, которым ты занялась
сейчас.
— Рецепторы инсулина? — Бренда не верила своим ушам.
Тони кивнула:
— Они потратили почти год. Рейнкинг был их консультантом. Они ничего не
добились, и комиссия по продуктам питания и лекарствам поставила крест на
этом. Комиссия считает, что нельзя изменять клеточную структуру — никто не
знает, как она функционирует.
— И Хейнрих знал?
Тони опять кивнула:
— Вероятно. Он, должно быть, разговаривал с кем-то у
Райдера и
Эванса
, прежде чем возглавить у них отдел науки. И они наверняка рассказали
ему о том, что они сделали.
— Рейнкинг зашел в тупик в своих исследованиях. Он искал место
консультанта. Эд Словацки, конечно же, знал об этом. Он напился с парнями из
фирмы
Райдер и Эванс
, когда мы были в Урбане. Хейнрих согласился, потому
что
Медлаб
пошла бы по неверному пути, а он переходит в другую
фирму. — Бренда поняла теперь все хитросплетения и обман, жертвой
которого стала она. И она сама себе вырыла эту яму! — А я теперь должна
отвечать за все. Все неудачи свалят на меня.
— Этого не будет, если ты подсуетишься, — сказала Тони.
— Что же мне делать?
— Уволиться, найти новую работу. Пусть кто-нибудь другой занимается
рецепторами инсулина. В конце концов, это Хейнрих поручил тебе работу —
пусть он отвечает.
— Но это нечестно! — Бренду неприятно поразило предложение Тони.
— Но он именно так поступил с тобой, — уточнила Тони. — Да,
да, именно он.
Бренда задумалась. Где Тони приобрела эту жесткость? Может быть, это просто
защитная реакция? Или она играет в те же игры, что и мужчины?
— Ты права, — сказала Бренда. — Ты совершенно права.
В этот же вечер она написала отчет о своей работе в
Медлабе
— ее
академические успехи, три года в лаборатории, лекции в университетах, —
она должна понравиться будущим работодателям.
— Но что, если придется переехать в Цинциннати? — Бренда задала
этот вопрос Джефу после того, как разослала свои отчеты во многие
фармацевтические и химические компании страны.
— Мы подумаем об этом в свое время.
— Ты любишь меня? — Этот вопрос Бренды звучал по крайней мере один
раз в день.
— Да, — сказал Джеф. Он всегда думал, что Бренде нужна эта
уверенность, так как она рано потеряла отца. — Я люблю тебя. Очень.
— Но ты поддержишь меня? — Бренда всегда хотела сохранить и
карьеру, и брак. Все журналы, газеты, все известные женщины, от архитектора
до журналистки, которые были одновременно матерями и женами, — все они
твердили о необходимости совмещать семью и работу. Все будет прекрасно, если
правильно организовать свою жизнь. Бренда впервые столкнулась с
противоречием, которое не вписывалось в общую картину благополучия. Неужели
все они лгали?
— Конечно, дорогая, — сказал Джеф, обнимая ее.
Карьера Бренды для Джефа значила так же много, как и для самой Бренды. Джеф
всегда мечтал жениться на самостоятельной женщине.
Мать Джефа до замужества была зубным техником. Отец дантистом. Их брак не
был особенно счастливым — какое-то пресное, скучное существование. Джеф
навсегда запомнил жалобы матери на то, что ей пришлось бросить работу, когда
родились дети. Она считала это самой большой ошибкой в своей жизни.
— Лучше бы я наняла кого-нибудь присматривать за вами, — говорила
она Джефу и его сестре, — и осталась бы работать. Даже если бы вся моя
зарплата уходила бы на няню.
Она убедила сестру Джефа приобрести профессию и делать свою карьеру, а
самого Джефа — жениться на такой женщине.
— Работающая жена — счастливая женщина, — часто говорила она,
зная, что скука и пустота в ее жизни возникли из-за отсутствия настоящего
дела. — Раньше телефон не переставал звонить, книга записей была
заполнена до отказа — я чувствовала себя человеком. А теперь я просто
домохозяйка.
Слова Нелли Муссер возымели свое действие. Сестра Джефа стала дантистом, как
отец, а сам Джеф не мыслил себе жены-домохозяйки. Он верил матери, когда та
говорила, что несчастлива только потому, что не работает.
Джеф думал, что работающая жена будет более интересным собеседником и будет
стимулировать его работу. Он не задумывался об экономических последствиях.
— Я начинаю новое дело в Ньютоне, — сказал как-то Вэйн Элбаум
Джефу. Он был сокурсником Джефа в Брауне, пронырливый парень, связанный с
крупными шишками в
Бостон Дженерал
. Он хотел организовать самостоятельную
фирму. — Мне нужны люди. Я уже договорился с банком о кредите, так что
тебе нужно только подписать заявление об уходе и переехать в Ньютон. Ты
хороший парень, Джеф, и ты мне нужен. Что скажешь?
Вэйну было двадцать восемь лет, но выглядел он на тридцать пять — солидным,
откормленным, преуспевающим бизнесменом. Он точно знал, чего хочет и как
этого добиться. Его уверенности хватило бы на целую хоккейную команду.
— Что я предлагаю, Джеф, — сказал Вэйн, — так это практически
лицензию на печатание денег. Заем мы выплатим через пять лет, а потом вся
прибыль — наша. Ну, как?
Вэйн грезил о
Мерседесе
и зимнем отпуске в горах, о дорогом доме в
престижном пригороде. На Джефа это не произвело никакого впечатления.
— Я знаю, Вэйн, — сказал Джеф. — Благодарю за предложение. Но
я счастлив в своей клинике.
— Но там нет денег, тебе платят гроши! — воскликнул Вэйн,
поражен
...Закладка в соц.сетях
