Жанр: Любовные романы
Соль на нашей коже
... Правда,
соски
напоминают
о кормлении, а
оконечности грудей
— о геометрии, тоже не лучше. Заодно я
узнаю, что соски чувствительны лишь у десяти-пятнадцати процентов мужчин.
Бедняги! Но я так и остаюсь в неведении насчет того, каким образом эта самая
волна докатывается от груди до половых органов. Посредством какого-нибудь
срамного
нерва? По китайской теории — инь-ян? Через мозг?
— Вы, французы, говорите что-то вроде: когда любишь, сердце катится
вниз. Мне нравится это ваше выражение, — заявляет Эллен.
Хорошо хотя бы, что ее книга успокоила меня насчет так называемой
женской
эякуляции
— во мне развился комплекс, когда я читала, как ее взахлеб
описывают Сад и иже с ним.
Она исторгла потоки... Ее лоно казалось
бездонным колодцем... Трижды оросила она плоть маркиза...
Вот это да!
Неужели мы — я и несколько подруг, которых я могла расспросить, —
неполноценные, если не исторгаем? Ничего подобного, успокаивает меня автор.
Опросы показали, что подобное явление имеет место у очень немногих женщин и
крайне редко. Уф!
— В этой зоне нет желез — разве что железы Скена в исключительных
случаях, — которые могли бы выделить значительное количество
жидкости, — заверяет Эллен непререкаемым тоном. Она говорит о
влагалище, как говорил бы географ о ресурсах бассейна Волги.
Оставалось разрешить еще один тревоживший меня вопрос: о трехдюймовых
клиторах, которые описывают авторы эротических романов, а порой и этнологи.
— Мужские фантазии, — отрезала Эллен, — и полная
неосведомленность в женской анатомии и функционировании половых органов.
А-а, вот оно что!
Однако труд Эллен не дает никаких разъяснений по поводу функционирования
сердца в делах любви, и ее книга больше похожа на сборник кулинарных
рецептов или на учебник
Сделай сам
, чем на серьезные размышления об
отношениях мужчины и женщины. Я не решаюсь напомнить ей, что, например,
Каупер Пауис или Рейх, говоря о наслаждении, ставят его превыше всего,
подробно анализируют, но при этом не превращают секс в стахановское
движение.
— Вот ты — сколько раз ты кончала за неделю с твоим Лозереком? —
спросила она меня, когда я вернулась; ей и в голову не могло прийти, что я
не считала.
Она посмотрела на меня сочувственно, когда я ответила, что мой внутренний
счетчик не отличается точностью и что извилистая трасса, ведущая к финишу,
для меня не хуже самого финиша. Тем и дорог этот слалом, что никогда не
знаешь, каким путем вынесет тебя, изнемогшую, умоляющую или доведенную до
неистовства, к цели, и без него обесценилась бы сама цель. В том-то и
состоит разница между наслаждением вдвоем и наслаждением в одиночку: его
всегда можешь доставить себе, затратив минимум усилий — достаточно извлечь
на свет пару-тройку не первой свежести фантазмов, которые мы храним на
всякий случай, никому не решаясь в этом признаться.
Приходится из этого заключить, что желание — это нечто, никаким описаниям не
поддающееся, что роза — это роза, это роза, и все тут. И меня это радует,
что бы там ни говорила Эллен.
Всегда небезопасно пересаживать на новую почву любовника не первой свежести.
С тех пор как мы перебрались во Францию, я смотрю на Сиднея другими глазами.
В Штатах он — и Лоик, конечно, — был главным в моей жизни, не давая мне
тосковать по дому. Здесь у меня есть родные, друзья детства и вообще друзья,
дорогие моему сердцу французские писатели, мои любимые газеты, в том числе и
желтые, в которых я читаю чисто французские сплетни о несчастьях Ги Люкса и
академической пальме Жозефа Кесселя, о деле Нассенса или Беттины — все это
мне куда интереснее, чем развод Ланы Тернер, вес Элвиса Пресли и темные
делишки Фрэнка Синатры. Порой я ловлю себя на том, что Сидней кажется мне
неотесанным ковбоем из Техаса!
Я, разумеется, не права: Сидней здесь с наслаждением погрузился в свою
любимую культурную среду. Он занимается французским
новым романом
, к
которому у него только одна претензия: что эта литература все еще зовется
романом
. Наконец-то он оказался на родине литературного жанра, который, по
его мнению, скоро вытеснит все остальные. Он впитывает дух
нового романа
,
знакомится с его создателями, обнаруживает, что это либо жизнерадостные
весельчаки, либо нудные резонеры, такие же, как все; что они не носят
никаких отличительных знаков или форменной одежды. По-моему, он немного
разочарован. Зато он сможет посвятить весь этот год работе над книгой,
которую вынашивает уже два года. Это будет труд, достойный высоких
образчиков: он намерен выхолостить из него всякую искру жизни, которая, не
дай Бог, приблизила бы его роман к роману в привычном понимании.
Вот уже несколько лет, как он замкнулся — это вообще поветрие в американских
университетских кругах — в непроницаемом коконе презрения к литературе,
снискавшей успех у публики. Он благосклонен только к авторам, чьи книги не
находят спроса, потому что читать их невыносимо скучно; апогеем стал недавно
вышедший
структуралистский
роман, героя которого для пущей ясности зовут
Структура
— именно его Сидней собирается взять за образец. Я открыла эту
книгу, можно сказать, по доброй воле, но по мере чтения только усилием воли
заставляла себя переворачивать страницы, чтобы, собрав последние остатки
воли, с облегчением выдохнуть на слове
конец
.
Может быть, сказывается влияние Гавейна? Не верится мне в искренность
Сиднея, когда он оправдывает сухость, безэмоциональность своего романа,
полное отсутствие хотя бы подобия характеров и действия стремлением к чистой
и строгой литературе, не верится, что это от сердца, и все тут. Для меня
такая литература просто-напросто удручающе скучна. Или я чего-то не понимаю,
или Сидней и иже с ним — шутники, самые серьезные шутники на свете. Впрочем,
они охотно извиняют мне отсутствие энтузиазма: в конце концов, я всего лишь
историк.
Этим летом нам удается выкроить только две недели отдыха в Бретани с
Фредерикой. Я готовлю цикл лекций к началу учебного года и работаю над
книгой, заказанной мне издательством
Пресс юниверситер
на тему моей
диссертации
Женщина и революция
.
Когда я встречаю в Рагнесе Гавейна, мы перекидываемся парой вежливых фраз.
Только наши глаза напоминают: да, это мы, это нам, пусть не здесь и не
сейчас, было так хорошо друг с другом, это мы писали друг другу письма,
меньше всего думая о вежливости. Мы переписывались всю зиму: он посылал мне
скопом свои весточки каждые три-четыре недели, когда его судно заходило в
Пуэнт-Нуар запастись продовольствием, заправиться и выгрузить рыбу; я писала
до востребования письма, совсем непохожие на его, как будто бросала их в
волны, тщетно пытаясь дотянуться до альбатроса, вечно пропадающего в морских
просторах.
Эта переписка только подчеркивала странность наших отношений: Гавейн не
оставил видимых следов в моей жизни и он не знает мест, где я живу, если не
считать бретонского дома моего детства. Он — моя другая, воображаемая жизнь,
и я пишу ему из несуществующей страны, где все возможно и все невзаправду.
Но мне дороги наши письма: пусть я не обладаю писательским даром, но
запечатленное на бумаге слово не может не пронять даже того, кто всегда
считал, что люди пишут, только чтобы сообщить друг другу,
что новенького
.
Я потихоньку учу его откровенности, порой и шокирую — ровно настолько, чтобы
приохотить его к этим радостям, раз уж в других нам пока отказано.
Мы планировали провести неделю-другую вдвоем в Казамансе, когда закончится
сезон лова тунца и прежде чем он поедет в Лармор к своему семейству.
Необходимость встречаться вдали от его и моего дома мне даже нравилась: она
усиливала во мне чувство, что все это происходит с нами не на самом деле, а
иначе, думаю, наша история долго бы не протянулась.
Была уже назначена встреча в конце апреля в Дакаре, откуда нам предстояло
отправиться в Казаманс, где нас ждала взятая Гавейном напрокат яхта.
Но второго апреля Мари-Жозе попала в автокатастрофу на шоссе под Конкарно;
ее младший сын Жоэль был доставлен в Ренн с переломом черепа в коматозном
состоянии.
Гавейн позвонил мне в Париж. Как обычно, ни слова о чувствах; он только сухо
сообщил, что не может быть и речи о том, чтобы уехать вдвоем, и вообще мы
пока не сможем видеться — он все-таки добавил это
пока
. Все три месяца
своего отпуска ему, конечно, придется провести в Ларморе.
Я тебе
напишу
, — сказал он и, не дожидаясь ответа, повесил трубку. Телефонный
звонок из Сенегала стоит недешево!
Наверно, оттого, что такой нереальной кажется наша связь, я не могу сразу
ощутить в реальной жизни разочарование и горе, постигшие меня в жизни
воображаемой. Должна признаться, в некотором смысле у меня даже полегчало на
душе: можно будет провести пасхальные каникулы с Лоиком. Ради любви всегда
приходится пренебрегать материнским или профессиональным долгом, и я
чувствовала себя виноватой. Сиднею я еще ничего не говорила... Оказалось, к
лучшему. Трусость порой вознаграждается.
Изменение в программе позволит мне также встретиться с Эллен — наш
оргазмолог прибывает во Францию. Книга ее хорошо расходится в Америке, сама
она тоже, кажется, расходится — с мужем. Нелегко мужчине переварить успех
жены, особенно когда ее труд построен на сексе и кишит примерами и
анекдотами, героем которых фаллос старины Эла, как правило, не является. На
него поглядывают кто с намеком, кто с жалостью: неужто это он освоил
китайскую вертушку
? А
ускоренное вибрато
? А с ним ли опробовала Эллен
позу, описанную на странице 74?
Оргазм начал входить в моду во Франции: издан перевод Кинзи, и Эллен
надеется в его кильватере перевести и свою книгу. Она целыми днями бегает по
радиостанциям, редакциям газет и журналов для женщин, где ее документально
обоснованные дерзания, присущая ей смесь наивности и цинизма, американский
акцент и простодушное кукольное личико действуют неотразимо. Она устраивает
у нас
вечера откровений
, намереваясь добавить к своей книге новую главу —
о латино-христианском оргазме. Разговоры на такие темы располагают к
радостям плоти, и Эллен предоставляется случай попрактиковаться, которого
она, разумеется, не может упустить, великодушно предлагая присоединиться и
нам с Сиднеем.
Не без сожаления я констатирую, что воспоминание о Гавейне еще крепко сидит
во мне и у меня нет охоты участвовать в подобных игрищах.
А мой альбатрос не пишет мне больше с тех пор, как случилось несчастье с его
женой, — уверена, что этим он хочет наказать себя. Так совершают у
примитивных народов искупительные обряды. Для Гавейна, несомненно, все
учитывается на небесах и за все рано или поздно придется платить. Настал час
расплаты и для него; впрочем, Гавейн всегда был к этому готов. Жизнь любит
бить тех, кто безропотно принимает ее удары, не считая, что счастье им
положено. Для Лозерека несчастье — норма.
Мари-Жозе уже дома, но ей придется еще много недель лежать в гипсе. Жоэль
вне опасности, но из-за последствий травмы — психических и моторно-
двигательных расстройств — он вряд ли сможет когда-нибудь стать полноценным
человеком. Мать Мари-Жозе приехала ухаживать за дочерью и привезла с собой
слепого мужа. Они теперь так и останутся в Ларморе. Семья, Бретань, заботы и
беды сомкнулись вокруг Гавейна; этот панцирь крепче гипса, и моим словам
сквозь него не пробиться.
После четырех месяцев молчания, накануне отъезда в Африку, он прислал мне
коротенькое письмо: просил прощения за то, что не умеет быть эгоистом. При
виде его мелкого аккуратного почерка на дешевом бежевом конверте сердце у
меня забилось сильнее, чем мне бы того хотелось.
Karedig, я хочу, чтобы ты
знала: ты — лучшее, что было в моей жизни, — писал он на своих
неизменных разлинованных листочках маленького формата — такие продаются в
бакалейных лавках. — После каждой нашей встречи я говорил себе, что,
наверно, это конец. Ты ведь знаешь, я верю в судьбу, будь она неладна. Жизнь
не захотела сделать мне подарка. Я иногда думаю: что бы было, если бы ты не
оглядывалась на семью и поверила в меня тогда? Оставь мне местечко в твоем
сердце. А я me ho Kar
. Поищи в своем бретонском словаре. И так будет
всегда. Но не судьба нам
.
Я не ответила ему: он даже не написал, будет ли еще заходить на почту за
письмами до востребования. И потом, напоминать ему о чувствах казалось мне
нечестным. Как я могу требовать любви от человека, который терзает себя
угрызениями совести, в то время как мне мысль о нем помогает жить?
В эти месяцы то, что я хранила для Гавейна, частично досталось Сиднею. Для
редких приключений держишь про запас лучшее в себе, даже если добровольно от
них отказываешься. Мы вместе работали над французским вариантом его книги,
которая вышла весной. Он не возлагал на нее больших надежд, рассчитывая
разве что снискать уважение друзей и нескольких критиков, чье мнение он
ценит. По крайней мере он убеждает себя, что большего ему и не нужно.
Кроме того, я занята новой работой и акклиматизацией Лоика в стране, ставшей
ему чужой. Нельзя безнаказанно прожить десять лет в Америке в том возрасте,
когда творишь себе кумиров и начинаешь задумываться о смысле жизни. К
счастью, мне помогает Жан-Кристоф. Вторая жена родила ему двух дочерей, чем
он втайне разочарован. Сын снова стал дорог ему, и мы встречаемся без горечи
и обид, с тем равнодушным дружелюбием, которое возможно только между экс-
супругами. Ловлю себя на мысли, что теперь вполне могла бы ужиться с ним.
Когда человек не волнует тебя больше, им можно вертеть как хочешь; надо
разлюбить, чтобы заставить полюбить себя.
С Сиднеем мы тоже потихоньку приближаемся к этим широтам. Ветер слабый, море
спокойное. Но в тридцать пять лет покой — разве это не высшая ценность?
Может быть, если взглянуть, например, на Эллен и Алана, которые разводятся:
она — с энтузиазмом, он — с горечью и отвращением к себе; или на любящих
супругов Франсуа и Люс, в чью семью вошло несчастье в виде крошечной опухоли
в левой груди Люс. И, уж конечно, я скажу
да
, подумав о том, какими
неподъемными кандалами прикован теперь Гавейн к Мари-Жозе, убитой
неизлечимым увечьем их сына.
Да, наверно, жизнь в добром согласии без неистовых страстей следует считать
счастьем.
7
Диснейленд Бывает, что для двоих проходят годы и годы, но эти двое не становятся друг
другу чужими. Когда Гавейн и Жорж снова оказались наедине, им достаточно
было одного взгляда, чтобы узнать — и из достоверного источника! — что
эти три года, в которых было столько месяцев и недель, были для них просто
долгим антрактом.
На этот раз он нарушил молчание первым. После особенно тяжелого лова, в
проклятой Африке, где ему так не хватало родных корней, пронизывающего
бретонского дождя, запаха его холодного океана, где он так стосковался по
заботливым рукам, по теплому дому, который был бы по-настоящему его домом,
вдруг нестерпимо захотелось поплакаться на одиночество. А с кем же
поделиться, если накатила эта самая
хандра
, которой он привык стыдиться,
как не с той, что когда-то так хорошо умела его слушать?
Ему хватило двух страниц, чтобы рассказать, что дела идут не очень, но надо
держаться, что улов нынешней зимой был неважный и что, чем надрываться, как
каторжный, ради такой малости, уж лучше сидеть в своей деревне и растить
картошку.
У Жорж тоже дела шли не очень — в сердечном плане, — и после нескольких
писем в них снова проснулось желание увидеться, уснуть вместе, насытиться
друг другом, пусть хоть за несколько дней.
Проблема состояла в том, что Гавейн не представлял, как выкроить из скудной
выручки за зимний лов необходимую для поездки сумму. У Жорж в этом году кое-
какие деньги были, но только после долгих уговоров он согласился взять у нее
взаймы
на билет до Ямайки, где их готова приютить Эллен Прайс. Он поставил
условием, что будет возвращать ей долг частями каждый месяц, торжественно
заявив, что ему невыносима мысль о том, чтобы жить
на содержании у
женщины
.
У Гавейна не было ни времени, ни фантазии, ни необходимых знакомств, чтобы
осуществить подобный план, и Жорж сама занялась наладкой этого сложного
механизма: предстояло устроить так, чтобы они прибыли — он из Африки, она из
Монреаля, где читала курс лекций, — с интервалом всего в несколько
часов в аэропорт Майами, место их встречи.
Жорж прилетела первой и, прохаживаясь перед застекленным коридором, откуда,
если все пройдет как задумано, должен был появиться Гавейн, в очередной раз
задавала себе вопрос, что же за сила движет ими обоими.
Между ног эта
сила
, — отвечала дуэнья. Несомненно. Но почему именно у этого
человека? Такого добра хватает и в Африке, и в Европе, на любой вкус. Но по
мере того, как проходили годы — Жорж вот-вот должно было исполниться
тридцать восемь, — чем больше приобретала она опыта романов и
романчиков, чем больше встречала мужских половых органов вкупе с их
обладателями, чем ближе знакомилась с этими обладателями, самонадеянно
полагавшими, что упомянутыми органами управляют, тем больше приходила она к
убеждению, что ее отношения с Гавейном неповторимы. К тому же теперь она
знала, что мужчина в постели далеко не всегда таков, как вне ее. Блещущий
юмором интеллектуал может оказаться примитивным, как отбойный молоток,
неотразимый соблазнитель — зацикленным на собственном пенисе, а в грубом
мужлане скрывается порой непревзойденный искусник.
Вот этого-то искусника и ждала Жорж, чтобы вместе сесть в самолет до
Кингстона, где они проведут десять дней в студии, которую предоставила" им
Эллен. Подобно многим их коллегам из американских и канадских университетов,
Эллен и Эл купили несколько лет назад гнездышко для отдыха в Монтего-Бич-
Клаб в огромном
кондоминиуме
типа полулюкс с террасой, выходящей на не
менее огромный пляж.
Это именно то, что тебе нужно, я уже пользовалась ею в
аналогичной ситуации
, — сказала Эллен, для которой нет большего
счастья, чем посодействовать адюльтеру.
Но, увидев несколько часов спустя внушительный бетонный улей в бесконечном
ряду точно таких же унылых зданий, Жорж запаниковала. Как они проживут здесь
десять дней, не имея других занятий, кроме
я тебя пощекочу, ты меня
погладишь
? Не пожалеет ли Гавейн о том, что залез в долги? Не разочаруют ли
они друг друга? Должно же это когда-нибудь случиться. А в тридцать восемь
лет начинаешь тревожиться, в порядке ли ты как женщина. Присматриваешься к
приятельницам
, которые в двадцать звались
подругами
, пытаешься выяснить,
идешь ли ты в ногу с веком в плане секса, что сейчас любят мужчины и что
делают женщины.
Одолеваемая этими ребяческими тревогами, Жорж впервые в жизни решилась пойти
на порнографические фильмы; разумеется, не дома, во Франции, а в Монреале,
где она один месяц в году читала курс лекций в университете Лаваля. Из
кинотеатра она вышла совершенно убитая. На огромном экране, да еще среди
хихикающих зрителей это однообразное копошение, больше всего напоминавшее
прочистку дымохода, показалось ей жалким зрелищем, секс вообще — невыносимо
смешным занятием. Наверно, таким, подумалось ей, он представляется в
старости, которая для нее уже не за горами. Таким? Хотелось бы надеяться,
иначе как смириться со старением?
Она была уже в том возрасте, когда долгое путешествие после месяца
напряженной работы в непривычном климате женщину не украшает. В довершение
всего в самолете, доставившем ее в Майами, она, листая журнал, наткнулась на
длинную статью: автор наглядно доказывал, что женщины, как правило, низкого
мнения о своих половых органах. Сорок процентов опрошенных определили их как
отвратительные
. А у нее? Что скажет о них Гавейн? Да бывают ли они, в
самом деле, по-настоящему привлекательными, симпатичными объективно, а не
только в глазах милых влюбленных дурней? Жорж никогда не обольщалась насчет
достоинств своей
штучки
, как говорили квебекские подружки, и считала, что
всякая любовь длится достаточно долго только потому, что мужчины к этой
штучке как следует не присматриваются. А те, кто присматривался — авторы
эротических романов, — лишь подтверждали ее худшие опасения и убивали в
ней всякий эротизм. Даже ценимые ею писатели — да хотя бы Калаферт — в этом
вопросе примкнули к гнусной когорте тех, чья единственная цель, похоже,
заставить женщин смириться с тем, что между ног у них находится нечто
омерзительное. Много ли радости от
дурацкой щели, опутанной щупальцами,
утыканной мягкими присосками, ощетиненной множеством пупырышек... невидимых
глазу резцов и клыков, студенистых, но остроконечных
? И как показать
простачку, не читавшему этих творений,
овариальную прорву, заполнить
которую не хватит никакого объема
,
зияющую дыру, сочащуюся сукровицей
помойную яму
?
Рядом с
алым факелом
,
повелителем
,
божественным тараном
, описанным
теми же авторами, остается только бежать на край света от стыда.
Боясь, как бы не рассмотрели ее мягкие присоски и студенистые клыки, Жорж
всегда сдвигала ноги, как только взгляд мужчины задерживался на упомянутых
органах. Конечно, над мужским хозяйством впору посмеяться: болтающийся хобот
и два сморщенных, как будто старых от рождения, мешочка. Но этой
сногсшибательной троице мужчины сумели набить цену и заставили ее уважать. А
женщины — увы! Жорж так и не привыкла к этой медузе, живущей у нее между
ног, к этим дряблым розоватым лепесткам, что претендуют на звание вместилища
божественных восторгов. И ради них-то мужчина готов проделать путь в четыре
тысячи километров? Это какое-то недоразумение.
Должно быть, и Гавейна посетила подобная мысль, с тревогой подумалось ей,
потому что ни в самолете, ни в автобусе, ни в квартире, где они уже
устраиваются, он даже не попытался обнять ее. Они говорят о всякой всячине,
распаковывают чемоданы, чтобы чем-то занять руки, потом он, оттягивая
решающий момент, предлагает поплавать перед ужином.
— Я делаю успехи, вот увидишь.
Перед тем как выйти, он торжественно извлекает из дорожной сумки объемистый
сверток.
— Вот, посмотри-ка, это я для тебя выбирал. Ты уж извини, не во что
было красиво запаковать.
Эти его свертки из коричневой бумаги она всегда разворачивает с трепетом;
видно, ей не хватает душевной доброты, и лицо у нее всякий раз невольно
вытягивается от находок ее альбатроса. Сегодняшний подарок — самый ужасный
из всей коллекции, в которой уже достаточно редкостных экземпляров. Она
прикусывает губу, чтобы не вскрикнуть при виде закатного неба из
перламутровых ракушек, пальм из крашеных кораллов и негритянок в
фосфоресцирующих юбочках. Мало того — прикрепленная сзади электрическая
лампочка подсвечивает заходящее солнце. Пресвятая Дева, надо же такое
выискать! Слава Богу, Гавейн никогда не придет к ней домой и не узнает, что
его картина заняла место в музее безобразий, в углу платяного шкафа, где уже
покоятся вырезанная из кокосового ореха танцовщица, его первый подарок,
сумочка с подкладкой из ярко-оранжевого искусственного атласа, круглая
марокканская подушка, на которой вышиты их знаки зодиака — Водолей и Овен.
Она целует его, чтобы не показаться невежливой и чтобы он не заметил, как
она содрогнулась от стыда при одной мысли, что Сидней может найти в ее
чемодане это кошмарное произведение искусства.
А Гавейн смотрит на свой подарок с умилением, потом аккуратно заворачивает
его, убирает в шкаф в стиле Людовика XV из пластика под дерево и запирает
его на ключ, на всякий случай... Жорж опускает штору из разноцветных
пластмассовых пластинок; потом они, согласно настоятельным рекомендациям,
вывешенным на каждой двери, трижды поворачивают ключ, закрывая свое любовное
гнездышко № 1718. Видел бы ее Сидней в этой до смешного функциональной
обстановке, рядом с мужчиной, настроенным не самым решительным образом, на
него напал бы неудержимый хохот, как всегда, когда он видит своего ближнего
в комическом свете. Он редко смеется безобидно.
Ласковое, теплое тропическое море начинает понемногу смывать с них миазмы
слишком долгого путешествия и слишком продолжительной разлуки. Сброшены
зимние одежды, их тела — как знакомые вехи. Но они еще чувствуют себя
чужими. В этот первый вечер решено поужинать в ресторане. Столики над самой
водой, негромкая музыка, обслуживание на высоте; и не беда, что вино на
Ямайке отвратительное, а местным лангустам далеко до бре
...Закладка в соц.сетях
