Жанр: Любовные романы
Привилегированное дитя
... Дженни опустила голову, бросив на меня косой взгляд.
- У нас в Экре никто не предал бы его, даже если б нас сожгли заживо, -
горячо заговорила она вновь. - Мисс
Джулия, кто мог сообщить в магистрат Чичестера, чтобы его забрали? Вы не знаете?
Мои руки были холодны как лед.
Я знала.
- Что с ним теперь будет? - спросила я едва слышно.
- Они уверены, что смогут доказать его вину.
Я кивнула. Не так уж много было черноволосых калек, скакавших на вороной
лошади.
- Но они не могут доказать, что он пошел против Лейси. - Я говорила так,
будто бы сердцем была с ним, хотя это на
мою семью он организовал нападение, это мою родную мать он убил.
- Нет, не могут, - Дженни поднесла передник к глазам. - Но даже одного
свидетеля его участия в других мятежах
будет достаточно, чтобы они его повесили. - У нее вырвалось короткое рыдание. -
Они прикончат его, мисс Джулия.
- Мой Бог! - Дженни шумно сморкалась в передник, а я почти упала на стул,
одновременно почувствовав легкое
движение ребенка в животе. Будущего сквайра.
Если это в действительности будет сквайр, то я не хочу, чтобы он получил в
наследство ненависть, подозрительность и
даже страх. Немногое же я могу дать ребенку, оставив ему Вайдекр, если при этом
руки его отца будут обагрены кровью
лучшего человека Экра.
С внезапной решительностью я взглянула на Дженни.
- Я не допущу этого! - сказала я. - Я не допущу, чтобы Ральф Мэгсон был
повешен за то, что он совершил много
лет назад. Я не допущу, чтобы его повесили за то, что сделал бы на его месте
каждый, если бы его семья голодала. Он
избавил Экр от прошлого поколения Лейси, и нет ни одного человека, который бы
считал, что Беатрис была права и не
заслужила тот бунт. Я не допущу, чтобы Ральфа Мэгсона повесили.
Дженни с сомнением смотрела на меня. Она была обо мне двоякого мнения.
Прежде я всем командовала в Вайдекре, и
она помнила времена, когда я была единственным владельцем этой земли. Но когда
она смотрела на меня сейчас, она видела
перед собой молодую женщину, ожидающую первенца. Она видела жену человека,
которого боялись все люди. Я не была
больше значимым лицом даже в ее глазах.
- Как вы сможете предотвратить это? - спросила она.
- Пока я не знаю. Но я что-нибудь придумаю. Я пойду прогуляюсь к Холлу, и
по дороге что-нибудь придет мне в
голову.
Она открыла передо мной дверь, и я вышла на свежий воздух погулять и
подумать. Но хотя я долго и медленно шла к
Холлу, постояла там, глядя, как трудятся рабочие, и потом еще дольше и медленнее
возвращалась обратно, ни одна мысль не
пришла мне в голову.
Ложась в тот вечер спать, я знала, что Ральф смотрит на эту желтую, полную
луну сквозь решетки окна. Я
представляла его лицо, обращенное к ней, и словно видела его грустную улыбку. Я
металась по подушке до самой зари и не
заснула в ту ночь ни на минуту.
Пока я ломала голову, гуляя утром взад и вперед по тропинкам нашего сада,
и мои шаги становились все быстрее и
быстрее, словно от этого зависела быстрота моих решений, чичестерский магистрат
передал дело в Уинчестер, потому что
они боялись народных волнений, если дело будет слушаться так близко от Экра.
Уинчестерский магистрат, не более
храбрый, чем их чичестерские коллеги, передал дело в Лондон, который и объявил
розыск свидетелей того, что происходило
двадцать лет назад.
Я знала, что Ральфу нужен адвокат, и также знала, что лондонские адвокаты
стоят кучу денег. Все свое детство я
провела в бедности, я носила тесные башмаки, я сама латала свои платья, у меня
не было перчаток. Я была хорошо знакома с
бедностью, но только теперь я страдала от нее, глядя в окно на мои деревья,
растущие на моей земле, и понимая, что у меня
нет денег, чтобы помочь Ральфу.
Я могла бы попросить Ричарда, но я знала, что он спросит, зачем мне такая
сумма, и к тому же непременно откажет. И
я пошла к бабушке.
- Две сотни фунтов! - повторила она в изумлении. - Джулия, ради всего
святого, зачем тебе столько денег?
Я начала что-то мямлить в ответ, но, как только бабушка поняла, что это
какие-то мужские дела, она нахмурилась.
- Но ты больше не управляешь Вайдекром, и дела твоего бывшего управляющего
не должны касаться тебя. Ты
спросила Ричарда, есть ли у него деньги на защиту вашего человека?
- Нет, - тихо ответила я.
- И правильно сделала, осмелюсь думать, - в ее голосе было целое море
сочувствия. - Но если ты не можешь
обратиться к своему мужу по такому поводу, не думаю, что ты в состоянии будешь
отдать долг. Если бы у меня были такие
деньги, я бы тебе дала их, но мое состояние принадлежит мужу, а он не выдает мне
подобных сумм на расходы.
Она помолчала, и я поняла, как нелегко ей было решиться на такую
откровенность.
- Я получаю на булавки только двадцать пять фунтов в квартал, - очень тихо
добавила бабушка. - И у меня нет
никаких сбережений.
Я кивнула, почти ничего не видя от слез.
- А как может достать деньги замужняя женщина, если ее муж отказывает ей?
- спросила я. В голове моей бродили
обрывки разговоров о займах, о сданных в заклад драгоценностях и тому подобном.
Бабушка взглянула на меня так, будто бы я все еще была маленьким ребенком
и она учила меня обращаться с ножом
для рыбы.
- Если ее муж отказывает ей, то она просто не имеет денег, - коротко
ответила она. - Разумеется, жена полностью
зависит от доброй воли своего мужа.
Я смотрела на бабушку, все еще не понимая. Мне было всего лишь семнадцать
лет, и я еще не представляла, что не
имею никаких прав в мире. У меня нет ничего - ни собственных денег, ни земли.
Все вокруг меня: вода, которую я пью,
земля, по которой хожу, пища, которую ем, - принадлежит Ричарду. И нуждаюсь ли я
в трех полупенсовиках или же в
двухстах фунтах, я равным образом должна обратиться к нему. И он может отказать
мне.
И он действительно отказал.
Я спрятала гордость в карман и сказала Ричарду, что считаю: Ральф Мэгсон
несправедливо обвинен в опасных
преступлениях и ему необходим адвокат. Ричард весело глянул на меня, будто я
сказала что-то в высшей степени забавное.
- О нет, Джулия, - его голос был совершенно бархатным. - Ни в коем случае.
Дни стали холоднее, и, когда я просыпалась, было еще почти темно, и рано
темнело вечером. Я ничего не могла
сделать, чтобы вызволить Ральфа Мэгсона из тюрьмы в далеком Лондоне. Дженни
Ходжет рассказала мне, что они сложили
все свои сбережения и попросили доктора Пирса послать деньги в Лондон. Доктор
Пирс, разрываясь между ужасом перед
опасным бунтовщиком и состраданием к разрушению Экра, добавил несколько фунтов
от себя и переслал деньги своему
брату в Лондон, прося его навестить Ральфа в тюрьме и передать их ему.
Я знала, что пришло то время, которое я предвидела, - время, когда я не
смогу помочь Ральфу и он не сможет помочь
мне.
Я была одинока.
Осень - прекрасное время года в деревне. В Вайдекре же она была прекрасна
вдвойне, и казалось невозможным
поверить, что такие изумительные по цвету листья скоро опадут. Все изгороди были
усеяны ягодами: ярко-алыми ягодками
шиповника и круглыми плотными плодами черной смородины. Кусты боярышника были до
самой земли покрыты темнокрасными
сердечками ягод и белыми, словно восковыми, соцветиями.
С каштанов начали опадать листья, медленно, большими веерами кружась в
воздухе, когда я гуляла по лесу напротив
Дауэр-Хауса. Они мягко ложились на землю и вызывали у меня ощущение комфорта и
уюта, которого я не испытывала,
гуляя по общинной земле.
Иногда во время моих прогулок я прислонялась к дереву и смотрела вверх, на
небо, сквозь медные и желтые листья. Я
пригоршнями кидала в рот ягоды смородины или, расколов, ела орехи. Я закладывала
руки за спину и, касаясь жесткой коры,
пыталась услышать сердце Вайдекра. Но я совсем ничего не слышала.
Я старалась подсчитать хорошие стороны в моей жизни, но, видно, что-то
случилось с моей арифметикой, потому что
ничего не подсчитывалось. Я знала, что я любила Ричарда, и эта любовь уходила
корнями в мое самое раннее детство, а
теперь расцвела пышным цветком у меня в животе, но я не ощущала радости при
мысли, что мы стали тем, чем так долго
хотели быть: супружеской парой в Вайдекре.
Наверное, это случилось потому, что Вайдекр больше не был прежним. Экр уже
изменился и изменится еще больше,
когда Ричард возьмет в свои руки все. Я буду сидеть дома с маленьким ребенком, и
больше никто не скажет мне: "Доброго
урожая!"
Но я знала, что и для Ричарда не найдется улыбок. То особое настроение в
Вайдекре, когда хозяин и работник могли
работать вместе, ушло безвозвратно. Никогда больше бригада самых лучших жнецов
не отметит свой триумф в таверне у
Буша. На следующий год они будут наемными рабочими. Никогда больше они не будут,
стоя по колено в спелой пшенице,
смеяться от радости при виде этого богатства.
Экр стал другим. И я тоже.
Я все еще носила траур по маме. Даже сейчас прошло только два месяца после
ее смерти. Я видела ее в снах, которые
делали меня счастливой, пока я спала, но заставляли горько рыдать при
пробуждении. Однажды мне приснилось, что я сижу
перед зеркалом, надевая шляпу, а она входит в комнату из сада, в котором рвала
цветы. "О, мама! - сказала я ей во сне. - А
я думала, что ты умерла". И она легко рассмеялась: "О нет, моя дорогая! Я не
доставлю тебе такой неприятности!" И я
проснулась после этого сна такой радостной и счастливой, что долго не могла
поверить, что это всего лишь сон.
В другой раз мне приснилось, что мама входит в гостиную и спрашивает, куда
подевалась ее одежда. Я, заикаясь,
ответила, что отдала платья, так как считала ее мертвой. И она опять рассмеялась
легким счастливым смехом и, обернувшись
к окну, позвала дядю Джона, чтобы он посмеялся вместе с ней. Я переводила взгляд
с одного смеющегося лица на другое и
верила, что произошла чудовищная ошибка и они оба живы.
Я не могла принять ее смерть. Бабушка просила меня поверить наконец в это
несчастье и примириться с ним. Я
улыбнулась и ничего не ответила.
Я не могла ни принять это, ни избежать горькой правды. Просто я не верила,
что никогда не увижу маму опять. И хотя
я рыдала по ней во время своих долгих прогулок и мне до боли не хватало
прикосновения ее нежной руки к моему лбу, ее
улыбки и любящего голоса, во мне одновременно жили две мысли: мысль о том, что я
никогда ее больше не увижу, и неверие
в то, что она оставила меня навсегда.
Я была очень одинока.
Мама была мне спутником и самым лучшим другом, и я прежде никогда не
замечала, как подолгу держит нас взаперти
осень. Когда окончательно похолодало и мои прогулки стали короче, оказалось, что
я почти все время провожу в гостиной.
Иногда я усаживалась подле камина и пыталась найти радость в том, что сижу в
тепле, иногда, наоборот, я садилась у
холодного окна и, прижимаясь к нему лбом, следила, как струятся по стеклу
дождевые капли, и ждала сумерек, потом ждала
ночи, чтобы пойти спать, а ночью ждала рассвета.
Я заметно отяжелела, все больше и больше уставала и злилась на свое
неповоротливое тело, которое заставляло меня
проводить долгие часы в одиночестве, пока Ричард то ездил в Экр, то отправлялся
к холмам, то на общинную землю, а
иногда заглядывал на огонек к знакомым арендаторам.
Среди наших зажиточных соседей он был довольно популярен. Бедняки были,
конечно, заодно с Экром, они покупали
у нас пшеницу, корма, сено, и им был нужен щедрый сосед. Но те, кто был
побогаче, сами стремились устанавливать высокие
цены и вести хозяйство жесткой рукой.
У них за столом всегда находилось место для красивого молодого сквайра, и
Ричард возвращался домой после таких
отлучек в добром настроении, хмельной от портвейна и полный очарования.
Его авторитет заметно вырос с тех пор, как он стал хозяином Вайдекра.
Никто не осмелился бы спорить с ним, и
жалобы на него могла слышать только я.
К тому же он стал намного увереннее в себе. Я же, которую прежде называли
"сквайр Джулия", превратилась в
полную, усталую женщину, которая вечно сидела в одиночестве в гостиной и
тосковала по своей умершей маме, по своему
другу, заключенному в лондонскую тюрьму, и боялась рождения собственного
ребенка, как следующего сквайра Лейси.
Но один друг у меня еще оставался.
Я часто вспоминала о нем. Я думала о нем почти каждый день с тех пор, как
умерла моя мама. И думала я о нем без
стыда. В моих мыслях не было того, чего должна стыдиться замужняя женщина. Я
всего лишь вспоминала о молодом
человеке, который был рядом со мной, когда мама была здорова и счастлива и когда
была счастлива я в тот короткий сезон в
Бате.
Я думала о Джеймсе.
Он был молод, он был богат, и я знала, что он все сделает, если я попрошу
его.
Я встала со стула и зажгла свечу. Затем прошла в библиотеку и достала из
ящика почтовую бумагу, конверт и воск для
печати. Захватив перо и чернила, я вернулась в гостиную и принялась писать. Я
ожидала, что с трудом буду находить нужные
слова, но письмо писалось легко и просто, так же легко и просто, как мы с ним
танцевали, болтали и смеялись.
Дорогой Джеймс,
Вы будете удивлены, получив это письмо, но я знаю, Вы поймете, почему я
обратилась к Вам. Я нуждаюсь в Вашей
дружбе, нет, не для себя, но для одного моего друга, который находится в
отчаянном положении.
Вы, должно быть, помните Ральфа Мэгсона, нашего управляющего? Он был
схвачен и заключен в тюрьму по
обвинению в каком-то мятеже, случившемся много лет назад, прежде чем я смогла
помочь ему.
Вы премного обяжете меня, если свяжетесь с ним и обеспечите его
необходимой защитой закона и средствами на
это.
Деньги, которых это, вероятно, потребует, я Вам непременно верну, как
только смогу. Но помочь ему необходимо
сейчас, дело не терпит отлагательств.
Я прошу прощения, что вынуждена прибегнуть к Вашей помощи, но больше мне
обратиться не к кому.
Ваш друг
Джулия Мак-Эндрю
(урожденная Лейси).
В той спешке и страхе за Ральфа лучшего я не могла придумать. Я запечатала
письмо и вызвала Дженни в гостиную.
- Это насчет мистера Мэгсона, - объяснила я ей. Я знала, что Ричарда нет
дома, но все равно говорила шепотом.
Она тоже испуганно покосилась в сторону двери. - Отнесите это письмо в деревню,
отдайте Джимми Дарту и скажите, что
его нужно вручить мистеру Джеймсу Фортескью. Джимми сумеет доставить письмо в их
дом в Бристоле. Я надеюсь, что
мистер Фортескью найдет способ помочь Ральфу Мэгсону.
- А, это ваш молодой человек, - догадалась Дженни.
- Да, - подтвердила я и глубоко вздохнула. - Мой муж не должен знать о
том, что я пишу ему. - Я покраснела до
корней волос при мысли о том, что я говорю. - Берегите письмо, Дженни. Это ради
спасения Ральфа.
Она понимающе кивнула.
- Я все поняла и сейчас же отнесу письмо в деревню. Миссис Гау не хватится
меня, если вы не будете вызывать меня
примерно час.
- Хорошо, - согласилась я и подошла к своему письменному столу. - Дайте
Джимми эту гинею, ему хватит на
путешествие. И скажите, чтобы он торопился. Дело очень срочное.
В ее грустных глазах мелькнула тень улыбки.
- Мы освободим его, мисс Джулия! - сказала она радостно. - Я уверена в
этом!
С этими словами Дженни вышла, и через несколько минут я видела, как она
торопливо идет вдоль аллеи, придерживая
на груди шаль, под которой, я не сомневалась, было спрятано письмо.
И я приготовилась ждать ответа.
Я подумала, что Джеймс, возможно, захочет написать мне после того, как
увидится с Ральфом, и положила себе на
ожидание неделю. Но я с нетерпением ждала возвращения Джимми. Я считала, что он
непременно придет в Дауэр-Хаус,
чтобы передать, что видел Джеймса. Я терпеливо ждала три дня. Для верности я
прождала еще четвертый. На пятый день я
заказала экипаж и отправилась в Экр.
Коттедж Ральфа Мэгсона, где теперь жил один Джимми, был заперт, и дверь
закрыта на засов. Значит, Джимми еще не
вернулся. Накинув капюшон, чтобы не замерзнуть, я перешла на другую сторону и
подошла к маленькому домику Рози.
Дверь была открыта нараспашку, и я увидела Ната, стоявшего у погасшего
камина. Рози старательно завязывала узел
на шали, в которой, как я поняла, были все ее вещи и, возможно, немного пищи.
- Что тут произошло? - тревожно спросила я.
Они обернулись, заслышав мои шаги, но ни один из них не улыбнулся и не
произнес ни слова приветствия. Рози
смотрела сквозь меня, будто меня здесь и не было.
Нат заставил себя ответить на мой вопрос.
- Это из-за Джимми, - его голос был хриплым от сажи, осевшей в нем, а
также от горя. - Уинчестерский магистрат
забрал его за бродяжничество и поместил в приют. Теперь Рози собирается
вызволять его оттуда.
Я непонимающе переводила взгляд с одного ожесточенного лица на другое.
- В Уинчестере? Когда?
- Мы не знаем, - ответил Нат. - Он сказал, что у него есть поручение в
Бристоль, но не сказал от кого.
- Это моя вина, - грустно произнесла я. - Это я послала его с поручением.
Но я дала ему гинею на проезд. Они не
могут арестовать человека с гинеей в кармане.
- Он мог отказаться отвечать на вопросы констебля, - предположил Нат. -
Или не снять шляпу, когда ему велели.
Они могут арестовать человека ни за что, вы же знаете, мисс Джулия.
- Что вы собираетесь делать, Рози?
Наконец она разжала губы:
- Доктор Пирс дал мне письмо в магистрат и три гинеи, которых, наверное,
хватит, чтобы вызволить его, какое бы
обвинение ему ни предъявили.
- И тогда вы привезете его обратно? - тут я оглядела комнату и поняла, что
непохоже, чтобы здесь собирались жить.
- Мне велели убираться отсюда, - ответила Рози сквозь зубы. - Как и
Джимми. Сегодня я получила письмо от
вашего мужа, сквайра. Мне велено оставить Экр в двадцать четыре часа, как и
Джимми.
- Ричард выставляет вас вон? - неверяще переспросила я.
Она смотрела на меня почти с ненавистью, я никогда прежде не видела у нее
такого взгляда.
- Да. Мне кажется, будто только вчера вы привезли нас сюда. Тогда я была
так рада этому, а теперь думаю, что
лучше было бы не приезжать нам в Экр, очень трудно терять разом все.
- Я поговорю с ним... - быстро сказала я.
Она пожала плечами, давая мне понять, что считает мое предложение
бессмысленным.
- Мы все знаем, что вы ничего не можете поделать, мисс Джулия, -
проговорила она. - Вы вышли замуж за
плохого человека, чтобы дать имя своему ребенку. Все это понимают. И теперь я не
жду от вас ничего хорошего.
- Рози! - воскликнула я, почти плача и будто прося о прощении.
Она устало улыбнулась и повторила:
- Ничего хорошего.
Она затянула потуже узел, передала его Нату, и они вместе пошли к дверям.
- Куда же вы пойдете?
Уже открыв дверь, Рози повернулась ко мне, чтобы ответить. В дверь
ворвались струи дождя пополам со снегом и
холодный ветер.
- Обратно в Бат, - сказала она. - Туда мы можем добраться бесплатно, и я
там опять начну вышивать перчатки. Я
знаю, что в Бате я могу продать их, и нам известен город.
Я ничего не ответила. Да и что я могла бы сказать на это.
Она поставила узел на голову и вышла в дождь.
Я подозвала карету и отправилась домой.
Погода ухудшилась. На следующей неделе туман покрыл все вокруг, и даже
Ричард не мог выезжать. Каждый день его
новый грум, Джордж, отправлялся утром за почтой, но ответа от Джеймса все еще не
было.
Я передумала обо всем.
Больше всего я боялась, что Джимми был схвачен по пути в Бристоль, но я
надеялась на Джимми. Ради Ральфа он мог
бы пройти через Эйвон, и он верил в Джеймса как во всесильное божество. Он мог
бы отправиться куда угодно, чтобы
передать ему послание. К тому же он был очень неглуп.
Но я боялась, что мое письмо опоздало. Может быть, Ральфа уже повесили, и
Джеймс не решается сообщить мне об
этом. Потом мне начинало казаться, что Ральф каким-то образом спасся и Джеймс
решил разыскать его, прежде чем подать
мне весточку. Возможно, что Джеймс и Ральф встретились и Ральф запретил ему
сообщать мне об этом, чтобы никто не
узнал, где он. Я даже думала, а не решил ли Джеймс просто проигнорировать мою
просьбу. Но эту мысль я сразу отбросила.
Он не мог так поступить. Он любил Ральфа и восхищался им. И он всегда был
великодушен ко мне.
Мне казалось, что я учла все варианты. Все, кроме одного. Глупая, как
ребенок, я не подумала об одном. Теперь я рано
поднималась по утрам и, накинув пеньюар, который становился мне все более и
более тесен, спускалась выпить свой
утренний шоколад в гостиную, чтобы застать возвращение Джорджа с лондонской
почтой.
Он никогда не приезжал раньше семи или восьми часов, я же не залеживалась
подолгу в кровати и, сидя в гостиной,
представляла Ральфа на грязной соломенной подстилке в тюрьме, но уверенным в
помощи Джеймса Фортескью и в моей
дружбе.
Однажды утром меня увидел Ричард и поинтересовался, что я тут делаю. Я
ответила, что сижу, глядя на мокрый сад, и
не делаю ничего. При этом я слабо улыбнулась, стараясь, чтобы он принял это как
каприз беременной. Ричард кивнул и
прошел на конюшню.
Когда он проходил через кухню, я услышала веселый смех миссис Гау и
обидчиво подумала, что она всегда любила
его больше.
На следующий день он опять встал рано и опять увидел меня в гостиной.
И опять я сказала ему, что мне не спалось и вздумалось посидеть, глядя,
как Дженни разжигает камин. Он светло
улыбнулся, но в этой улыбке таился легкий намек на злобу.
На третий день он был уже в гостиной, когда Джордж постучал в парадную
дверь, и Страйд прошел через холл и
открыл ему.
Затем Страйд принес на подносе письма.
Там было и письмо для меня.
- Кто бы мог писать тебе, Джулия? - спросил Ричард, останавливая Страйда.
- Думаю, Сара Коллис из Бата, - покраснев до корней волос, ответила я. Но
ложь уже легко слетала с моего языка.
Глаза Ричарда смотрели на меня тепло и участливо.
- Тогда открой его, пожалуйста, - и голос его тоже был как шелк.
Меня насторожила та особенная теплота его голоса, которая иногда
появлялась у него и не сулила мне при этом
ничего хорошего. Но письмо уже было в моей руке, и я знала, что там должны быть
новости о Ральфе.
- Я открою его позже, - сказала я и направилась к двери.
Но когда я проходила мимо Ричарда, он внезапно схватил меня за запястье и
удержал на месте. Я инстинктивно
прижала письмо к себе и затаила дыхание. В лице Ричарда не было и следа злости
или страха. Оно было безмятежным и
светлым, как майское утро.
- Открой его здесь, - попросил он. - И прочти его. Я знаю, что девушки
любят секреты, и не прошу тебя читать его
вслух. Я сам тоже не стану читать его, я собираюсь уезжать сегодня. Но,
пожалуйста, сядь и прочти его сейчас.
Я внимательно изучала его лицо, поскольку была удивлена выражением
нежности, светившимся на нем. Он усадил
меня на стул, а сам облокотился на стену, внимательно глядя на меня. Я просунула
в конверт палец и сломала печать.
Я не успела как следует изучить ее.
Внутри не было никакого письма. Там лежало восемь кусочков рваной бумаги и
разорванный конверт. Я, забыв, что
Ричард следит за мной, принялась складывать на столе разорванные куски.
Это было мое письмо, я смогла прочитать надпись на конверте "Джеймсу
Фортескью, эсквайру".
Я без сил откинулась на спинку стула, мое сердце билось так сильно, что
мне даже стало страшно за ребенка в моем
животе.
Это опасный мир для маленьких детей. Он опасен даже для взрослых. У меня
вырвался невольный стон.
Моей первой мыслью была та, что Джеймс Фортескыо узнал мой почерк на
конверте, в гневе разорвал письмо и
послал обрывки мне.
Но затем я заколебалась. Он не мог так поступить. Джеймс не был злым, он
всегда был великодушным.
Я знала только одного человека, способного на это.
Я подняла глаза на Ричарда и увидела на его лице выражение глубокой обиды.
- Вы писали другому мужчине, - произнес он медленно.
Я ничего не ответила. Внезапно у меня заболели большие пальцы обеих рук,
их будто бы жгло огнем, а в голове
послышался отдаленный шум. Я предчувствовала опасность, как можно чувствовать
запах дыма в случайном порыве ветра.
- Вы писали другому мужчине. И надеялись утаить это письмо от меня. - Его
голос был тихим, но странно
пугающим. - Мне пришлось арестовать Джимми Дарта. Я следил за ним уже давно, я
знал, что вы готовы предать меня в
любую минуту. Я был готов к вашей неверности.
Я хватала воздух ртом, подобно выброшенной на берег рыбе.
- Ричард, - умоляюще произнесла я.
Его глаза сверкали, как сапфиры. Он был моим мужем и моим хозяином. Он был
сквайром. И знал это.
- Я не потерплю этого, Джулия, - просто сказал он.
Он изобретал правила для Вайдекра, для Экра, для меня. Ричард был здесь
сквайром и имел власть от Бога.
- Я этого не потерплю, - повторил он, как бы впечатывая в мой мозг свои
слова. - Вы хотели, чтобы я женился на
вас. И теперь, когда мы женаты, вы должны вести себя как порядочная жена. Вы
никогда не будете писать другому мужчине
и обсуждать с ним наши дела.
Он немного подождал, не буду ли я жаловаться. Но я молчала. Обрывки письма
лежали передо мной на столе и молча
говорили мне, что я побеждена. Я смотрела на них и думала о том маленьком
письме, которым я надеялась спасти Ральфа. Я
знала, что ничто уже не спасет меня, но я надеялась спасти Ральфа, а вместе с
ним и Вайдекр от гибели.
- Вы должны знать свое место, Джулия, - тихо добавил Ричард.
И я покорно наклонила голову. Я уже знала его.
С этого момента я больше не вставала по утрам. Чичестерский акушер
советовал мне воздержаться от долгих
прогулок, и погода стала ужасной, так что я перестала искать покоя среди
прекрасных медных буков и доброго бормотания
Фенни. Я подолгу оставалась дома.
Я перестала вставать за почтой. Несколько дней мне не хотелось вставать
совсем. Я лежала в маминой кровати,
поскольку Ричард настоял, чтобы я переехала в лучшую комнату в доме, и, глядя в
потолок, следила, как по утрам он бывает
серым, к полудню становится знакомо-желтым, а в сумерки опять сереет и сереет на
глазах.
Никто не беспокоил меня. Никто не докладывал мне новости из Экра. Я ничего
не слышала о Ральфе. Я ничего не
слышала о земле. Я лежала как кит, выброшенный на берег, и не могла
пошевельнуться.
Самое большое усилие, которое я могла сделать над собой, эт
...Закладка в соц.сетях
