Жанр: Любовные романы
Ангел мести
...в
добыть в этих краях молоко и вернуться, пока еще не станет поздно? Нет уж,
лучше им и впредь хранить друг от друга свои секреты.
Тресси не знала, что и думать. Этот человек то нежен и близок, то в один миг
становится холодным, чужим. Мелькнула мысль, что Рид и прежде бежал от
ответственности, а значит, вполне способен проделать это вновь. Тресси
сердито отогнала предательскую мыслишку. Калеб морщился и капризничал,
отплевываясь от сахарной воды. Сколько еще он сможет продержаться на этой
скудной пище, если ее вообще можно так назвать.
Рид шагнул к дверям, обогнув Тресси и малыша, — он и сам не знал, что
натворит, если ей напоследок вдруг захочется обнять его.
На пороге он бросил, не оборачиваясь:
— Я постараюсь вернуться побыстрее. Ружье оставляю здесь, в углу. Оно
заряжено, — кратко добавил Рид. И ушел.
Тресси молча смотрела на зиявший пустотой проем двери, покуда шаги Рида
совершенно не стихли. Пригревшись на утреннем солнышке, снаружи все громче
распевали птицы. Калеб так и заснул у нее на руках, и девушка бережно
уложила его на постель. А затем, повинуясь безотчетному порыву, вдруг упала
на колени и низко склонила голову, уткнувшись лбом в край тюфяка. Ей
хотелось помолиться, но в мыслях непрестанно звучало лишь:
Господи,
господи!
, и Тресси повторяла эти слова вновь и вновь, с невиданным прежде
рвением.
— Господи, — твердила она, — боже милосердный, об одном прошу
— только бы малыш не умер! Только бы выжил!
Очнулась она оттого, что колени заныли от долгого, стояния на жестком полу.
Тресси не знала, сколько времени минуло с тех пор, как ушел Рид, и это ее
тревожило. Интересно, как скоро она поймет, что он так и не вернется? И что
ей делать тогда? Кроха Калеб покуда спит, но очень скоро он проснется и
будет голоднее прежнего. Тогда ему уже будет мало сахарной воды, а если даже
он не станет плакать — много ли времени надо новорожденному младенцу, чтобы
умереть с голоду без капли молока?
Тресси вышла из хижины и загляделась на утреннее небо. Там, на западе,
клубились тучи, густые и белые, точно кислое молоко.
Едва хижина скрылась из виду, как Рид принялся искать тропы, идущие по
берегу. Где-то там непременно должна быть фактория. Если прежде он
старательно избегал на своем пути человеческих поселений, то теперь так
поступать нельзя — ради малыша. Лишь безумец может надеяться, что ему
повезет наткнуться на заблудившуюся козу либо корову, которая только и ждет,
чтобы ее подоили. К полудню Рид наткнулся на утоптанную тропу. Индейцы или
белые, но какие-то люди явно пользовались ею часто. Быть может, здесь
проходили даже солдаты, хотя Клинг и говорил, что все они сейчас сражаются
на войне. Страна велика, и вряд ли Риду выпадет недобрый случай столкнуться
с теми, кто знает его по службе у Квонтрилла или со времен сражения у Пи-
Ридж, а уж солдата-янки здесь и вовсе не встретишь. Рид понимал это и тем не
менее нервничал.
Фактория представляла собой низкую бревенчатую хижину без окон и навес, под
которым были привязаны несколько коней. Рид углядел крепкого индейского пони
под седлом, на которое было наброшено одеяло. Рядом с пони фыркала пара
длинноногих гнедых и рыжая кобылка. Перед крылечком стоял фургон. Когда Рид
переступил дощатый порог, навстречу вышел мужчина, тащивший на плече мешок с
продуктами. Краем глаза Рид успел заметить, как он забросил мешок в фургон.
Внутри, прямо у двери сидел на корточках индеец — очевидно, хозяин пони.
Двое мужчин дружески болтали с торговцем, который скучал за дощатой стойкой.
Лиц в сумраке было не различить, и Рид лишь порадовался этому. Он окинул
взглядом полки с товарами. В углу стоял бочонок, явно наполненный бобами.
Удушливо пахло едой и кожей.
Мужчины у стойки примолкли было, когда вошел Рид, но тут же болтовня
возобновилась с новой силой. Он прислушался — ничего интересного, женщины,
охота, погода... но затем навострил уши.
— Говорят, в форте новый комендант, — заметил один из мужчин.
Торговец гнусаво ответил:
— Точно, и я об этом наслышан. Говорят, его прислали из Миссури с целым
полком солдат, чтобы научить краснокожих уму-разуму. Ведь до чего дошло — ни
один фургон не может проехать без того, чтоб за ним не погналась толпа
дикарей. Недавно эти мерзавцы прикончили целый отряд. Ну как, будешь
покупать или подождешь?
Покупатель расплатился и ушел.
Рид терпеливо ждал своей очереди, гадая, каких это солдат-янки пригнали
усмирять индейцев. Даже странно, что их сняли с позиций... а впрочем, война
все равно идет к концу. Генерал Ли вот-вот сложит оружие — если только уже
не сдался северянам.
— Тебе что нужно? — спросил торговец, и Рид лишь сейчас сообразил, что обращаются к нему.
— Молоко.
— Консервированное?
— Любое.
— У меня только три жестянки. Товар сейчас завозят нечасто.
— А бутылочка? Есть у вас бутылочка, чтоб кормить младенцев?
— На них не слишком-то большой спрос. — Торговец смотрел на Рида с
откровенным любопытством. Тот кивнул.
— Ясное дело. Так есть или нет?
— Парень, ты бы лучше попросил бутылочку виски! — Торговец фыркнул
— видимо, это означало смех.
Рид вынул узелок и принялся его развязывать.
— Ничего, справимся и так. Сколько с меня?
— А бутылка из-под виски тебе подойдет?
— Если только на ней есть эта... как ее там... резиновая штучка. Соска.
— Бог ты мой, да ваш младенчик, как видно, не промах! — Торговец
вновь зафыркал, как довольный тюлень Он взял у Рида деньги и отсчитал ему
сдачу.
Рид задумчиво разглядывал монетки, размышляя о тряпочной соске, которую
пришлось смастерить для малыша Тресси.
— Я, пожалуй, все же возьму эту бутылку из-под виски, — сказал он
и, покуда торговец шарил под стойкой, как бы невзначай спросил:
— Ты не знаешь, как звать командира, ну, того, что теперь в форте
Ларами?
— Не-а, не слыхал. Говорят, весь седой, как лунь. Староват, бедняга,
чтобы драться на войне. Здесь для него самое место. — Он извлек из-под
стойки пустую плоскую бутыль. — Подойдет?
— Сколько я за нее должен?
Секунду торговец в упор разглядывал Рида.
— Бери бесплатно, — наконец сказал он. Когда Рид выходил из
хижины, индеец у двери сидел все так же неподвижно, словно был вырезан из
дерева. Рид с трудом подавил искушение мигом прыгнуть на спину пони и,
нахлестывая его, ускакать прочь. Нет, нельзя — тогда ему пришлось бы
скрыться в горах и бросить Тресси на произвол судьбы. У девчонки и так полно
хлопот — не хватало еще, чтобы по следам Рида к хижине заявились индейцы,
жаждущие мести! Он тяжело вздохнул и двинулся в обратный путь — пешком.
Остается лишь гадать, надолго ли хватит им трех жестянок молока...
Тресси привыкла жить впроголодь, так что лишь к вечеру вспомнила: с самого
утра у нее и крошки во рту не было. Желудок громко требовал пищи. Но она не
смела бросить Калеба одного, чтобы отправиться на охоту; стоило ей хоть на
два шага отойти от хижины, и тут же ее охватывала паника. Что, если малыш
проснется, начнет кричать и захлебнется слюной, а то, чего доброго, свалится
на пол? Тресси понимала, что все это глупости, но поделать с собой ничего не
могла.
Остатки похлебки были доедены еще вчера, а Тресси, занятая своими мыслями и
страхами, напрочь позабыла о стряпне. Сейчас она развела огонь, подлила
немного воды в горсть кукурузной муки и состряпала пару оладий. Тресси съела
их, стоя на пороге хижины и до рези в глазах вглядываясь в лесную зелень — с
надеждой, что на тропе вот-вот появится Рид. Калеб проснулся, и Тресси
поменяла ему пеленки. Потом наскоро простирнула испачканный лоскут и
развесила его сушиться над огнем.
Малыш пососал кулачки и, найдя их несъедобными, обиженно захныкал. Тресси,
вздохнув, обмакнула тряпочную соску в остатки сахарной воды и, впитав ее до
капли, бережно вложила соску в крохотный плачущий ротик.
Прижимая к себе Калеба, она сидела на валуне возле хижины и все высматривала
Рида. Малыш немного почмокал, но потом опять принялся хныкать и выплюнул
соску. Он завертел головенкой, на ощупь тыкаясь ртом в грудь Тресси, но, так
и не отыскав желанной пищи, захныкал громче.
Тресси слышать не могла, как маленький плачет. К тому же она знала, что ей
нечем его утешить. Она встала и принялась расхаживать перед хижиной,
укачивая малыша. Слезы градом катились по ее измученному лицу.
— Тише, милый, не плачь, — бормотала она, успокаивая скорее
себя. — Потерпи, он скоро вернется...
Но что, если Рид вообще не найдет молока?
— О боже, боже, — с тоской повторяла Тресси, чувствуя, как
бессмысленна эта бессвязная молитва. Красный шар солнца катился к закату.
Скоро они с Калебом окажутся в полной темноте — совершенно одни. Мальчик,
накричавшись вдоволь, все же уснул, но Тресси боялась положить его, боялась
с ним расстаться.
Медведь появился, когда уже совсем стемнело. В ночной тишине была отчетливо
слышна его шумная возня. Нюхая воздух и фыркая, он царапал когтями ветхие
стены хижины. Безумный взгляд Тресси метнулся к дверному проему, завешанному
лишь абсолютно бесполезной в этом случае шкурой. Она слыхала, что не всякий
медведь опасен для людей, но здесь водятся гризли, способные разорвать
человека пополам одним ударом когтистой лапы.
С колотящимся сердцем девушка торопливо завернула Калеба в одеяло и положила
в дальнем углу хижины. Потом схватила тяжелое старое ружье. Даже пуля
крупного калибра может сразу не остановить гризли, и тогда Тресси надо будет
перезаряжать ружье и успеть выстрелить прежде, чем медведь доберется до нее.
Впрочем, если метким выстрелом пальнуть ему между глаз... Девушка устроилась
между дверью и сладко спящим Калебом, утвердив на плече массивный приклад
ружья.
Она слышала, как медведь ворчал и чем-то гремел, затем тяжело двинулся в
обход хижины. Тресси наугад похлопала по охотничьей сумке — просто чтобы
убедиться, что она рядом. Едва дыша, прислушивалась она к шагам зверя. В
хижине было темно, и яркий звездный свет сочился сквозь окна и щели, четко
очертив висящую в дверном проеме шкуру. Едва гризли шагнет на порог, он
станет отменной мишенью.
Ружье заметно потяжелело, и дуло его едва качнулось. Мышцы Тресси ныли от
напряжения. Медведь притих и даже задышал ровнее — как будто почуял
опасность. Тресси затаила дыхание. Что он там задумал, этот зверь? Тут Калеб
громко икнул, и девушка вздрогнула, на миг отвлекшись на ребенка.
И в эту самую секунду медведь оглушительно взревел и ввалился в хижину. Он
поднялся на задние лапы, целиком заполняя собой проем, и в лицо Тресси
ударил зловонный жар зверя. Из пасти его омерзительно несло гнилым мясом. В
один миг тесная хижина заполнилась острым запахом страха и смерти. Калеб
завопил во все горло, и Тресси ужасно захотелось последовать его примеру.
Она с силой, до соленой крови прикусила губу, прицелилась и спустила курок.
Сухо щелкнул боек, и... ничего! Только сухой зловещий щелчок — осечка!
Медведь опустился на четвереньки и шумно втянул носом воздух, водя по
сторонам непомерно большой головой. Его явно занимала эта странная,
непривычная пещера. В темноте Тресси не могла различить его морды, но зато с
безмерным ужасом видела, как он огромен.
Не сводя глаз с гигантской тени, Тресси пошарила в охотничьей сумке, нашла
капсюль и перезарядила ружье — все ощупью, не глядя. Ей хотелось крикнуть на
Калеба, чтоб заткнулся и дал подумать, но на самом деле его непрерывные
крики лишь подкрепляли ее решимость на сей раз сделать все, как надо.
Медведь, судя по всему, видел плохо, зато отлично чуял их обоих и теперь
наверняка прикидывал, сожрать ли их на ужин или потехи ради просто
растерзать в клочья.
Тресси вновь подняла ружье, положила дрожащий палец на курок и невольно
зажмурилась, когда грохнул выстрел.
Ба-бах!
— между стенами заметалось
эхо. Гризли оглушительно взревел и опять взвился на дыбы, упираясь головой в
потолочные балки. Тогда Тресси пронзительно закричала, и Калеб, который и
так не стихал ни на секунду, завопил вдвое громче.
Рид уже подходил к хижине, когда внутри прогремел выстрел. Рид заорал во все
горло, внося свою лепту в этот невыносимый шум. Медведь вывалился наружу,
едва не сбив его с ног. Рид успел заметить, как огромное косматое тело с
диким ревом обрушилось с края утеса, и в глубине ущелья разнеслось
затихающее эхо медвежьего рыка. Наступила вдруг такая тишина, что Рид,
ужаснувшись, понял: обезумевший хищник, конечно же, прикончил и Тресси, и
малыша. Быть может, тело одного из них гризли даже увлек с собой, свалившись
в пропасть.
Рид пробрался в хижину, ощутив мимоходом, как что-то влажное мазнуло его по
щеке — изодранная в лоскутья шкура, прикрывавшая вход, была вся в крови
раненого медведя. В лицо хлестнула душная вонь, одуряющая смесь крови и
пороха. В хижине стояла мертвая, зловещая тишина, и все же Рид скорее
ощутил, чем учуял, что Тресси и малыш здесь. Тут же он понял, откуда взялось
это ощущение. Девушка что-то едва слышно бормотала, наклонясь к ребенку, и
он посапывал носом, издавая в ответ невнятное воркование. Живы!
Рид на ощупь пошарил впотьмах и нашел огарок свечи. Разворошив в очаге
стылые угли, он отыскал раскаленный докрасна огонек, зажег от него щепку и
поднес ее к фитильку свечи. Золотистый, неожиданно яркий свет залил хижину,
обнажив полнейший кавардак — и посреди всей этой неразберихи сидела на
корточках Тресси, мерно укачивая дитя.
Силы небесные, — потрясенно
подумал Рид, — да она поет колыбельную!
Покуда не вспыхнула свеча, Тресси и не подозревала о присутствии Рида, но,
даже увидев, что он вернулся, она все так же терпеливо продолжала укачивать
Калеба — малыш накричался чуть ли не до судорог. Тресси все же удалось его
успокоить — главным образом потому, что у него просто не осталось сил
кричать. Ничто другое сейчас ее не занимало. Рид вернулся, и они все живы —
пока живы. Вот и прекрасно. Она даже не представляла себе, как сильно
испугалась — пока Рид бережно не взял у нее спящего малыша. Тогда ее наконец
затрясло так, что она не могла произнести ни слова, не могла даже встать,
хотя ноги и онемели в неудобной позе. Тресси попросту сидела, скорчась, и
дрожала всем телом — ни на что другое у нее просто не было сил. Рид хотел
было помочь ей, утешить — но Тресси замотала головой и решительно оттолкнула
его:
— Н-нак-корми м-мал-лыша... — запинаясь, выдавила она, — н-нак-
корми, л-ладно?
Рид кивнул. Тресси не спросила даже, достал ли он молоко — накорми малыша, и
все тут. Он раздул огонь и подвесил на крюке котелок с водой. Молоко бы,
наверно, тоже надо вскипятить... а впрочем, консервированное молоко вроде бы
не портится. Стало быть, остается только согреть его в воде. Когда котелок
закипел, Рид начал изобретать, как бы половчее пристроить к горлышку бутылки
тряпичную соску, чтобы малышу удобнее было сосать. Молоком он, конечно,
измажется по самые ушки, но что-то обязательно попадет и в желудок. А если
не выйдет с соской — они попробуют как-нибудь по-другому.
Тресси наконец-то нашла в себе силы выползти из угла и даже встать, но она
по-прежнему вся тряслась так, что ничем не могла помочь Риду. Девушка
присела на край постели, обхватив себя руками за плечи, и неотрывно смотрела
на своего спутника. Он плеснул кипятка в бутылку, ополоснул ее, потом вымыл
охотничий нож и открыл лезвием жестянку. Неловкой рукой Рид налил в бутылку
немного молока и разбавил его кипяченой водой. Порция невелика, да для
первого раза много и не нужно. Тресси следила за действиями Рида с
одобрением. Мимоходом он глянул на нее, улыбнулся, и она сумела улыбнуться в
ответ, хотя и не без труда.
Тряпичная соска работы Рида Бэннона оказалась выше всяких похвал, и Калеб
так прилежно принялся сосать молоко, что его нахмуренное деловитое личико
изрядно повеселило и Тресси, и Рида. Вдвоем они скормили малышу полпорции,
затем дали ему срыгнуть, и он доел остальное. Немного молока все же
пролилось, но Калеб остался доволен — консервированное молоко пришлось ему
явно по вкусу, хотя Тресси сочла, что оно отвратительно пахнет.
Она уложила малыша на постель, сменила ему пеленку и почти без сил рухнула
рядом. Рид уселся на пол около постели.
— Да, я вижу, день у тебя прошел отменно.
— Ага, недурно, — пробормотала она. — А у тебя? И, взяв его
большую жесткую ладонь, прижала ее к своим губам и замерла. Рид свободной
рукой погладил ее по щеке. Тресси счастливо вздохнула, погружаясь в
забытье... и проснулась лишь утром, когда солнце светило уже вовсю. Калеба и
Рида в хижине не было.
Она потянулась так, что захрустели суставы. Все тело у нее ныло после
вчерашних приключений, а кроме того, ей просто необходимо было искупаться. В
хижине после посещения гризли до сих пор воняло, и Тресси знала, что этот
запах никогда не выветрится. Босиком она вышла наружу, разом окунувшись в
яркий солнечный свет. Господи, да неужто в этих краях никогда не бывает
дождя? Рида и Калеба нигде не было видно, но Тресси это не обеспокоило — она
видела, как бережно и ловко ее спутник обращается с малышом. Не иначе как он
учит мальчишку идти по следу либо пить кактусовый сок. Пусть их — у самой
Тресси было сейчас на уме лишь одно.
Источник, бивший около хижины, был неглубок, но в нем можно было хотя бы
ополоснуться. Сняв платье, Тресси опустилась на влажный мшистый берег и
принялась горстями черпать ледяную воду и плескать на лицо, грудь, бедра.
Рид подошел к источнику в ту минуту, когда Тресси выпрямилась, уже
заканчивая мытье. Калеб мирно спал у него на руках. Рид уложил малыша,
завернутого в одеяло, на кучу сухих листьев.
Сам же бесшумно шагнул к Тресси, жадно пожирая глазами ее ладную гибкую
фигурку, соблазнительно плавные очертания стройных бедер, изящно выточенные
ноги.
Откинув голову, Тресси провела ладонями по высокой груди, затем спустилась
ниже, где между бедер курчавились треугольничком шелковистые светлые
волоски. Коснувшись сокровенного местечка, она сладостно вздрогнула... и в
этот миг почувствовала, что Рид совсем рядом. Она обернулась, протянула ему
руку, разжав проказливые пальцы. Глаза их встретились. Рид, шагнув к Тресси,
заключил ее в объятия.
Одна его рука скользнула по ее спине, задержавшись на округлой, гладкой,
чуть влажной ягодице, пальцы другой запутались в ее густых, пламенно-рыжих
волосах. Губы их слились в поцелуе, сначала робком, потом неистово-
страстном.
Тресси расстегнула рубашку Рида и, нетерпеливо сдернув ее с плеч, прижалась
к его широкой груди. Щелкнула пряжка пояса. Тресси бедрами, животом, всем
телом чувствовала мощь его неукротимой страсти. Мужская плоть, твердая и
жаркая, обожгла ее дерзкие пальцы, и желание вспыхнуло, ослепительное и
ясное, как полуденное солнце.
Рид застонал, упиваясь сладостью поцелуя, нескромной лаской Тресси. Легко,
без малейшего усилия он поднял девушку на руки и, бережно уложив ее на
влажный мшистый берег, опустился над ней на колени. Слышно было, как совсем
рядом сонно чмокает Калеб, посасывая крохотный кулачок. Тресси улыбнулась, и
жаркие губы Рида нетерпеливо приникли к ее рту.
— Я люблю тебя, — шептал он, целуя ее снова и снова, шептал с
такой страстью, что Тресси изумилась.
А потом она забыла обо всем на свете, с упоением приветствуя его сладостную
тяжесть, чистый и пьянящий аромат мужского тела. Когда Рид овладел ею, она
выгнулась ему навстречу, желая лишь одного — чтобы это длилось вечно.
Алчными поцелуями Рид осыпал ее шею, розовые твердые соски, атласно-гладкую
округлость живота... и Тресси ощущала, как в недрах ее распаленной плоти
растет, наливается силой нестерпимый, неутоленный жар.
Рид все целовал, ласкал ее, не желая торопить самый упоительный, но
неизбежно краткий миг, которого так ждали оба. Откачнувшись назад, он увлек
Тресси за собой, приподнял — и так глубоко погрузился в нее, что она едва не
задохнулась от восторга, чувствуя, как всю глубину ее естества заполняет
жаркая и властная мужская плоть. Затем Рид опустил ее наземь и склонился над
ней, двигаясь размеренно и сильно, и так, одновременно, они достигли
наивысшей точки блаженства.
Смеясь, Рид соскользнул на влажный мох, и Тресси, тяжело дыша, прильнула к
нему, чтобы перевести дух.
— Я люблю тебя, Тресси, — опять прошептал он, — люблю,
люблю...
Она даже и не знала, что на это сказать. Сейчас Тресси твердо помнила лишь
одно: она не позволит себе всем сердцем полюбить мужчину, который так похож
на ее беглого отца.
Как бы сладко ни было ей в объятиях Рида, мыслями Тресси вновь и вновь
возвращалась к тому человеку, который бросил их с мамой на произвол судьбы.
Разве может она доверять мужчине с такими же привычками и замашками? Разве
может безоглядно верить его любовным признаниям, если он только и ждет
подходящей минуты, чтобы бросить ее? Бросить тогда, когда она, Тресси, будет
более всего уязвима и беспомощна.
Да, Рид Бэннон не оставил ее, когда она тяжко захворала, да, вернулся и
принес молоко для малыша... и все же Тресси не могла отделаться от нелепого
страха, что Рид исчезнет именно тогда, когда она наконец поверит ему всей
душой.
Но, боже милостивый, как же сладко ей в его объятиях...
8
Рид увязал небольшой тючок — по большей части пеленки и еда для малыша — и
помог Тресси пристроить его на спину. Остальное он понесет сам. Нет проку
сожалеть о пропаже седельных сумок — в конце концов, Рид и сам не помнил,
что в них было.
В эту ночь они с Тресси спали рядом, положив между собой Калеба. Словно
самая настоящая семья.
Наступило утро. Пора было отправляться в путь.
— Даже хорошо, что у нас почти не осталось припасов, — сказал
Рид, — меньше придется нести. Маленького, если хочешь, понесем по
очереди. Мне даже нравится возиться с этим сорванцом — он корчит такие
забавные гримаски.
— Я все беспокоюсь, как он перенесет дорогу, — негромко сказала
Тресси.
Рид проверил, надежно ли привязан тючок, и на миг задержал ладонь на ее
теплом плече.
— Выбора у нас нет. Молока хватит от силы на пару дней. Вначале зайдем
в факторию — вдруг им уже подвезли товары. Если нет — что ж, вдоль
приречного тракта немало других факторий. Нам бы только добраться до форта
Ларами, а уж там все будет в порядке. Там есть женщины, армейские доктора и
маркитанты. А также почтовая станция.
Тресси вдруг испугалась. Она точно знала, что, едва они доберутся до
населенных мест, Рид оставит ее в первом же безопасном месте — и поминай как
звали. Пускай в угаре страсти он и твердил о своей любви — Тресси не верила
ему ни на йоту.
Рид заметил, что она примолкла.
— В чем дело?
— Да нет, ни в чем. Я просто хотела спросить... Что мы будем делать, когда доберемся до форта?
— А ты как думаешь, детка? Из форта Ларами ты можешь отправиться на
запад, на поиски своего папаши. Ты ведь этого хотела, верно?
— Да, конечно, но я думала... Мне казалось, что мы...
Рид поспешно отвернулся. Господи, если б только это было возможно! Нет, он
должен идти своей дорогой, а Тресси — своей.
— Что тебе казалось? Что я составлю тебе компанию? Извини, детка, у
меня своих дел полно. Мне очень жаль, что вчера... то есть я не должен был
давать волю рукам. Извини.
Быть может, эта краткая речь прозвучала грубей и суше, чем было задумано, но
Рид не собирался брать назад ни единого слова.
— Да, конечно, — пробормотала Тресси, совершенно пав духом. Чертов
Рид Бэннон — как он смеет извиняться за то, что пробудил в ней женщину?!
Мгновение Рид в упор, испытующе смотрел на нее, затем кончиком пальца
приподнял подбородок Тресси, вынудил ее посмотреть ему в глаза.
— На самом деле я тебе не нужен, верно? И мы оба хорошо знаем, почему.
Потому что я трус, как ее папаша, — беспощадно подумал он. — А
одного труса в жизни женщины более чем достаточно
.
Тресси молча кивнула. Рид говорил, что любит ее, но, оказывается, это ровным
счетом ничегошеньки не значит. Просто слова. Из тех, что годятся ночью, а с
утра говорятся уже совсем другие. Надо же, опять она сваляла дурака, почти
что поверила этому человеку! И все же она не жалеет, что поддалась страсти.
Тресси сбережет в памяти эти сладостные минуты — как бережет воспоминания о
давней жизни в родном доме. То, что помогает ей держаться в трудную минуту.
Куда бы о
...Закладка в соц.сетях
